Ганновер, Северная Каролина, к перевалу Пинкхэм, Северная Каролина – 197 км

Нью-Гэмпшир – труднодоступный регион, и, как правило, он не считается удаленным. Однако для туристов, которые останавливаются в домиках в Белых горах, посещают зоны отдыха или же поднимаются на вершину горы Вашингтон на автомобилях, или же по зубчатым железным дорогам, он кажется далеким. Для тех, кто путешествует пешком, все здесь выглядит живописным, многолюдным и полным истории. Несмотря на то что на хребтах и горных вершинах постоянно находится огромное количество путешественников с видеокамерами и рюкзаками, крутые подъемы стоят затраченных усилий. С них открываются потрясающие виды, а спрос среди туристов хорош тем, что здесь в любом случае найдутся люди, готовые сотворить магию тропы.

В Ганновере находится Дартмутский колледж. Мне пришлось обратиться к нескольким студентам, прежде чем я сумела добраться до кирпичного здания, в котором находился Дартмутский туристический клуб. ДТК – это организация при кампусе, деятельность которой направлена на развитие индустрии лыжного спорта и пешего туризма.

Клуб организовывает походы, уроки по скалолазанию, водным видам спорта и всему, что связано с отдыхом на природе. Он также обслуживает некоторые участки Аппалачской тропы и служит источником информации для туристов.

Войдя в штаб-квартиру, я решила разузнать у студента-волонтера о возможных вариантах проживания в окрестностях Ганновера. Он представил мне несколько альтернатив, находящихся в паре минут отсюда, все с трехзначными ценниками. Затем студент упомянул, что здесь также есть автобусная линия и, если проехать дальше, можно найти варианты в диапазоне от семидесяти до восьмидесяти долларов.

Я очень надеялась на халяву. Мне был двадцать один год, это было лето, и я находилась на территории кампуса колледжа. В этом городе должны были быть тысячи свободных комнат и коек. Я была уверена, что, если сделаю табличку и встану на бордюр, какая-нибудь добрая студентка согласится сдать мне комнату. Мне нужен был лишь душ и место, где я бы могла постелить спальный мешок.

– У меня действительно нет столько денег, чтобы тратить их на жилье, особенно если я не могу разделить его с другими туристами, – сказала я ему с максимально жалостным видом. – Я надеялась переночевать и принять душ здесь, но, наверное, пойду дальше. Кстати, я слышала, что сегодня ночью должен пойти дождь, ты не знаешь, это правда?

Молодой человек примерно минуту чесал затылок, а затем ответил:

– Слушай, я не должен так поступать, не посоветовавшись с соседями, но думаю, что тебя можно разместить у нас. Мы живем неподалеку. Примешь душ, и мы положим тебя на диване.

– Правда? Большое спасибо! Я уйду, как только проснусь, обещаю.

Студент указал мне путь к своему дому, который, судя по шуму, был похож на дом, где живет целое братство. Но это не имело никакого значения – крыша над головой и душ были всем, о чем я мечтала в тот момент. По дороге я зашла в магазин и в качестве гостинца купила пирожные. Ребята обрадовались моему небольшому подарку, а взамен предложили чистое полотенце и старенький диван в прихожей.

У меня было все необходимое для ночевки. На следующее утро я планировала вернуться на тропу и отправиться в Нью-Гэмпшир. Однако, взяв в руки телефон, я увидела сообщение от Ночного Бродяги и Муча, что они прибудут в Ганновер завтра утром.

Это было проблемой.

Это не должно было ей быть, ведь Муч и Ночной Бродяга за последнее время стали близкими мне людьми, им всегда удавалось поднять мне настроение. Резко на меня нахлынули чувства, с которыми я не успела разобраться и от которых пыталась отгородиться еще в Коннектикуте. Видите ли, мне понравился Ночной Бродяга. И самое ужасное заключалось в том, что я понимала, что и у него есть ко мне симпатия.

Если бы сейчас я осталась и мы отправились в поход вместе, скрыть эти чувства было бы невозможно. Но если бы я просто продолжила поход, это было бы очевидным и потенциально обидным отказом от двух хороших друзей, которые были рядом, когда я нуждалась в них больше всего.

Мне нужно было определиться, готова ли отправиться на Катадин в составе группы.

На тропе существует такое неписаное правило: нельзя начинать поход с людьми в Ганновере и бросать их где-то посреди Мэна. Это был последний и самый трудный участок тропы, и туристы либо объединялись и доходили до финальной точки в составе группы, либо же шли в одиночку.

В ту ночь я плохо спала, отчасти потому, что диван двадцатилетней давности вонял плесенью, в доме были слышны пьяные голоса студентов колледжа, а еще я очень нервничала.

Лучше бы Бродяга не писал мне, потому что, если бы мы случайно встретились на тропе, это было бы естественно. Теперь же мне нужно было принять решение. Как только рассвело, я достала дневник, села на диван и начала писать. Мне казалось, что если я выражу свои чувства на бумаге, то, возможно, решение придет само собой, как на спиритической доске. Но ответ не появлялся. Я металась из стороны в сторону, сопоставляла за и против, но так и не пришла к решению.

В походах дневник являлся моим спутником, я описывала в нем каждый прожитый день, каждую каплю дождя и каждого встречного. Через десять лет, если я захочу освежить в памяти свой поход по Аппалачской тропе, я смогу достать свои записи, прочесть их и погрузиться в мир воспоминаний о своих приключениях. Я пойму их как никто другой, буду сопереживать и, вероятно, буду единственной, кто сможет разобрать мой почерк.

Однако тогда мне хотелось большего. Мне хотелось делиться подробностями своего путешествия с другими. Я бы с радостью позвонила кому-нибудь спустя десять лет и рассказала о том, как весело мы проводили время, путешествуя вместе по Нью-Гэмпширу и Мэну. Я хотела хранить воспоминания в головах людей, а не на страницах. Мне нужны были друзья и попутчики.

Когда я встретила Муча и Ночного Бродягу на почте, Муч просто приобнял меня, в то время как Бродяга долго не выпускал из своих рук. С ними я чувствовала себя хорошо, я чувствовала себя важной и нужной, и мне это было необходимо, ведь на этих двоих я променяла свой статус туриста-одиночки.

После небольшого городского привала ребята были готовы отправляться. Мы вместе вышли из Ганновера и вернулись на тропу. Шел такой сильный дождь, что тропа напоминала ручей. Когда дорога размякла, по ней можно было либо пытаться скакать, ставя ноги на большие скользкие камни, возвышающиеся над течением, либо же на каждый шаг погружать свои ноги в лужи на десять сантиметров. Обычно я пыталась прыгать, пока одна нога не соскальзывала, а ботинок и носок не промокали. Тогда до конца дня я шлепала по воде. Ребята называли это «шагом свободы», потому что, когда твои ноги становятся такими мокрыми и грязными, ты волен ступать куда хочешь без раздумий.

Так вот, уже «освободившись», я шла вслед за Мучем по щиколотку в воде. Подняв голову, я увидела то, что уж точно не ожидала увидеть.

До этого я и не замечала, что у Муча на шортах огромная дырка. Каждый раз, когда он поднимал правую ногу, я видела его бледную булочку.

– Что смешного? – разозлился он.

Я смеялась так сильно, что не могла говорить, лишь показывала на его зад пальцем. Заметив, с чего я смеюсь, Ночной Бродяга подхватил мой хохот.

Муч посмотрел через левое плечо, затем через правое, но дырки так и не увидел. Тогда он потянулся назад, нащупал карман своих шорт и наконец нашел виновницу смеха. На его лице выступил шок.

Тогда мы с Ночным Бродягой заголосили еще громче. Мне было смешно до слез. До самого вечера Муч плелся позади нас.

Вечером в приюте «Хижина Смартс Маунтин» я зашила шорты Муча иголкой и ниткой, которые он носил с собой. Мне показалось ироничным, что они лежат у него в рюкзаке, но при этом он не умеет ими орудовать, или, по крайней мере, говорит, что не умеет. В любом случае я чувствовала себя в долгу перед ним после того, как смеялась над ним почти весь день. К тому же я больше не хотела видеть его задницу, так что помочь ему мне было только в радость.

На следующий день, разделившись, мы отправились в путь. И мне нравилось путешествовать по отдельности. Было приятно, что, с одной стороны, мы путешествовали вместе, а с другой – большую часть дня проводили наедине, идя в своем темпе.

Дождя не было, но тропа настолько пропиталась растаявшим весенним снегом и дождями, что превратилась в настоящую грязевую яму. Дважды за день, наступая в слякоть, я оставляла в ней обувь. Мне приходилось прыгать на одной ноге с рюкзаком на спине в попытках выдернуть кроссовку из грязи и не испачкать носок еще больше, чем он уже был.

Но на этом все беды не заканчивались. Каждой своей остановкой я давала комарам повод на меня напасть. В Массачусетсе и Вермонте их было больше, но в Нью-Гэмпшире к ним присоединилось подкрепление – мошки. Теперь их было так же много. В отличие от укусов своих кровососущих сородичей укусы мошек не оставляли зудящих и жгучих пятен. Однако изначально они казались болезненнее, и на коже появлялась небольшая точка крови, будто тебя только что укололи иголкой. К тому же из-за того, что они очень мелкие, это позволяло им легко проникать под одежду и в волосы. Когда я находилась в движении, они меня не трогали, но стоило мне остановиться, как на меня сразу же нападал целый рой.

Я пыталась не сбавлять темп, перебираясь по жидкой грязи и одновременно отмахиваясь от комаров. Вдруг большим пальцем я зацепилась за серебряную цепочку и случайно сорвала ее с шеи. Я успела проследить, как она летит, а затем ее засасывает в мутную глубину.

Тут же присев на корточки, я стала нащупывать в грязи потерянное украшение. В таком положении, пытаясь найти его, я просидела минут пять. Цепочку мне подарила моя лучшая подруга, когда я отправлялась в поход, в знак поддержки и ободрения. А теперь оно пропало, затерявшись в грязи Нью-Гэмпшира.

Я копалась в земле, пока меня искусывали мошки. На глаза наворачивались слезы, а все тело было грязным оттого, что я прихлопывала мошек запачканными руками. Затем я поднялась, оставив эту идею.

После потери цепочки мой дорогой и неудобный новый рюкзак развалился на части. Стабилизирующий ремень, который помогал сбалансировать вес, отвалился. Я не могла понять, как его починить, и, хотя привязала его туда, где, по моему мнению, он должен был быть, он все равно больше не выполнял свою задачу. В результате ремень, который должен был проходить через грудь, теперь больше напоминал чокер.

Рюкзак болтался на ключицах, а не был застегнут на груди. Нести его стало еще труднее, и я решила на время снять его, чтобы дать отдохнуть шее и бедрам.

Как только я стащила с себя рюкзак, застежка зацепила часы и оторвала циферблат от браслета. Он так же, как и цепочка, упал в слякоть. Подняв его, я обнаружила, что циферблат разбит. Положив часы в рюкзак, я пошла дальше.

Видимо, все мое снаряжение было рассчитано лишь на две тысячи восемьсот километров.

Когда мы вновь встретились с ребятами в приюте «Джефферс Брук», я была не в лучшем расположении духа, на что попытался повлиять Муч.

Мы развели небольшой костер и поставили возле него обувь, чтобы она просохла. Во время ужина царила полная тишина. В конце нашей трапезы Муч подошел к огню и, наклонившись, посмотрел, высохли ли наши кроссовки. Тут, подняв голову, он посмотрел на меня.

– Что? – крикнула я из убежища. – Что там случилось?

Он ничего не говорил, просто с сочувствием смотрел на меня, как будто переехал моего питомца. Затем Муч медленно поднял одну из моих кроссовок и повернул ее так, чтобы показать мне, что произошло. Она расплавилась!

Огонь спалил заднюю часть кроссовки, а четверть подошвы и вовсе сгорела. Муч думал, что я взорвусь от гнева и разочарования, но спустя минуту неловкого молчания я удивила всех, даже саму себя, своей реакцией. Я перекатывалась по полу и, уставившись в потолок, хохотала. Мальчики взглянули друг на друга, ища в глазах подтверждения, и поняв, что на самом деле все нормально, тоже начали смеяться.

Я разваливалась на части. Что еще со мной могло произойти?

По слухам, Гэмпшир – самый сложнопреодолимый штат на маршруте, и после трудного подъема на гору Мусилауке и еще более трудного спуска по лестницам, металлическим перекладинам и деревянным ступеням я поняла почему.

Однако моя кроссовка выдержала. Даже лишившись четверти своей первоначальной поролоновой стельки, я благополучно спустилась по лестнице. Ноги изнемогали от тряского спуска, руки устали оттого, что постоянно приходилось цепляться за ветки, а внушительная высота не давала покоя нервам. Зато кроссовки были в порядке.

Я поднялась и спустилась с горы Мусилауке, имея только одну целую кроссовку и сломанный рюкзак. При этом треть Нью-Гэмпшира я прошла всего за два с половиной дня.

Меня предупреждали, что пройти его будет очень сложно. Эту мысль я держала в голове, пересекая все двенадцать штатов. Но, стоя у подножия Мусилауке, я больше не испытывала страха. Возможно, Нью-Гэмпшир и есть самый трудный штат на тропе, но и он был мне подвластен.

Подумав так, я еще не понимала, что гора Мусилауке – это ворота, портал к самым трудным и напряженным восхождениям тропы. После ее преодоления мне предстоял еще более сложный технически подъем на гору Кинсман. Будет преуменьшением сказать, что я была в шоке от того, что она нам подготовила. Мусилауке была одной из самых сложных точек маршрута, а теперь мне предстоял еще более тяжелый подъем перед тем, как завершить день. И до горы Кинсман по Нью-Гэмпширу было сложно передвигаться, но теперь этот штат казался просто убийственным.

Я не была так деморализована и не чувствовала себя настолько слабой со времен восхода на гору Унака в Теннесси. Я вспомнила, каким тяжелым был тот день и какой несчастной я себя чувствовала. В моей памяти всплыли слова, которые тогда помогли мне взобраться на вершину: «Каждый шаг приближает меня к Мэну». Я произносила вслух: «Каждый шаг приближает меня к Мэну». Улыбаясь, я продолжала: «Каждый шаг приближает меня к Мэну».

Именно так я говорила в Теннесси. Вот что заставило меня подняться на вершину горы Унака в тот унылый, пасмурный, дождливый день. Тогда я заставила себя поверить в это, но теперь отрицать это казалось невозможным. Я уже находилась в Нью-Гэмпшире, и каждый мой шаг, каким бы маленьким он ни был, действительно приближал меня к Мэну.

Когда я добралась до вершины горы Кинсман, там меня уже ждали мальчики. Солнце садилось, и голубое небо с фиолетовыми пиками гор сливались в единое целое. Пока ребята любовались красотой заката, я размышляла о том, что горы впереди становятся все выше и выше Кинсман. Они выстраивались одна за другой, раздразнивая своими скалами.

Мальчишки сошли с вершины и отправились вперед, чтобы до наступления темноты добраться до следующего приюта. Но я осталась.

У Ночного Бродяги была теория, что, когда тропа становится трудной или когда предстоят сложные подъемы, нужно обращаться с дорогой, как с мусором. Ну, знаете ли, надо, чтобы она поняла, кто здесь хозяин.

Тогда я решила высказать горам все, что о них думаю.

– Вы меня не пугаете, – произнесла я. – Я прошла долгий путь, и вы не помешаете мне добраться до Мэна! И выглядите вы не такими уж огромными. Вы когда-нибудь слышали о Куполе Клингмана, а? Купол Клингмана – самая высокая гора на маршруте. Значит, она выше, чем вы, ребята… и я уже забралась на нее. Вы называете себя горами? Да вы даже на холмы не похожи! Я преодолею вас за пять дней, не больше. Вот увидите!

Ночной Бродяга был прав. Теперь я чувствовала себя гораздо лучше.

После того как я начала спускаться с горы, примерно через тридцать секунд после моей тирады, я лишилась самого ценного, что только у меня было. Кубарем покатившись вниз по тропе, я сломала палку от швабры.

Горы! Это все их вина!

Со своей желтой палкой я прошла более трех тысяч километров. Она защитила меня от собак и камней, задала новый смелый модный тренд на маршруте и, что важнее всего, всегда оставалась рядом.

Я еще могла справиться с тем, что произошло с цепочкой, часами, рюкзаком и кроссовками, но не с потерей любимой палки. Это был мой друг, моя визитная карточка и главный помощник, которого теперь не стало.

Я села и заплакала.

Я так любила свою палку. Я чувствовала себя как ребенок, у которого только что отобрали любимую игрушку, или как подросток, которому пришлось сдать ключи после нарушения комендантского часа. Я повела себя высокомерно и теперь расплачивалась за это. Оглянувшись назад на возвышающиеся горы, я решила извиниться:

– Простите, я действительно не хотела вас обидеть.

Затем, продолжая идти под тусклым светом налобного фонарика и со сломанной палкой в руках, я набрела на лагерь «Кинсман Понд».

В тот момент, когда я чувствовала себя совершенно разбитой, все начало налаживаться.

На следующий день мы отправились вверх по хребту Франкония, и, хотя мне не хватало моего желтого скипетра, в походах по Нью-Гэмпширу гораздо важнее было использовать обе руки. И взбираться стало намного проще, когда мне не приходилось упираться в валун палкой от швабры или скидывать ее со склона горы, пока я карабкалась вниз.

Подъем в тот день был очень трудным, но я старалась не смотреть вверх, чтобы не впасть в уныние. А поскольку я больше не носила часов, мне не пришлось видеть, сколько времени уходит на подъем, так что это тоже сыграло мне на руку.

С ребятами у нас складывались абсолютно теплые отношения. Теперь, когда местность была крайне непреодолимой, практически весь день мы проводили вместе. Больше не существовало «быстрого» или «медленного» темпа – мы все просто ползли.

На протяжении всего времени я болтала с Ночным Бродягой. Мы разговаривали о наших семьях, друзьях, школе, колледже, детских воспоминаниях; разговаривали о том, чем хотим заняться и куда отправимся в следующий раз. Мы болтали до тех пор, пока диалог полностью не исчерпывал себя, а потом наступало долгое молчание, пока кто-нибудь из нас не придумывал новую тему. Рядом с Бродягой подъемы казались не такими крутыми, а тропа – не такой сложной.

Когда я шла с Мучем, дорога казалось вечной, а горы еще более беспощадными. Очень сложно взбираться вверх, когда ты смеешься. Какими бы тяжелыми ни были обстоятельства, Мучу всегда удавалось развеселить меня. У него был бесконечный запас шуток и ироничных историй.

Когда пресс болел от смеха, а щеки от улыбки, я предложила Мучу спеть какую-нибудь песню. Мой музыкальный плей-лист состоял из попсы, которую крутили по радио, но она явно не приходилась ему по вкусу. Он пел народные песни. Я не узнавала большинство мелодий и исполнителей, за исключением редких баллад Джеймса Тейлора или Боба Дилана, что придавало текстам особый шарм.

Голос Муча звучал чарующе и чисто. Для человека, который постоянно грубо шутит, его мелодии казались слишком сладкозвучными и невинными. Муч пел мне на вершинах гор, на хребтах и озерах. Ночью он всегда вспоминал последнюю в своем репертуаре мелодию, которой он хотел поделиться перед тем, как мы отправимся спать.

Мне не хватало уверенности в ботинках, рюкзаке и в руках. Но теперь рядом находились двое единомышленников, на которых можно опереться, а это было куда важнее, чем правильное снаряжение.

Когда мы с ребятами добрались до вершины лестничного подъема на неохраняемый хребет Франкония, с него открылся захватывающий вид на Нью-Гэмпшир. Во всех направлениях виднелись высокие горы, и, хотя они назывались Белыми, их цвет был темно-синим, зеленым и фиолетовым. Небо оставалось чистым, а скальные выступы хребта создавали ощущение суровости и первобытности.

На вершине горы также находилось несколько туристов выходного дня и секционных. Похоже, они тоже наслаждались видами. То, что я проделала такой грандиозный путь из Джорджии, давало мне чувство причастности. Я ловила такую связь с горами, которую не удалось бы ощутить другим туристам. Они смотрели на тот же вид, что и я, но не могли оценить его красоту и значимость в той же мере. Мне пришлось очень постараться ради этого пейзажа. Чувство выполненного долга, которое я испытала на вершине хребта Франкония, восхищало меня больше, чем окружающая красота.

Тем вечером в нашем лагере под хребтом Франкония Бродяга пригласил меня на свидание. Несмотря на то что наши чувства крепли, я не предполагала, что они дойдут до такой формальности.

Я приняла его предложение провести вечер вместе, и мы, оставив Муча в приюте «Гарфилд Ридж», направились к ближайшему валуну, забрались на вершину и любовались полной луной, освещавшей далекие горы.

Я все еще не была уверена в своих чувствах к Бродяге. Он мне, безусловно, нравился, но я не понимала, насколько сильно. Мне было интересно, как начало отношений сейчас и в конце маршрута повлияет на нашу жизнь вне путешествия. Мне не хотелось вести себя как большинство женщин, которые не могут не вступать в отношения на тропе. Я приходила сюда, чтобы стать независимой, а не для того, чтобы найти спутника.

Несмотря на нерешительность и смешанные эмоции, я была уверена в одном – это было лучшее свидание в моей жизни. Мне было так приятно, сидя на валуне, болтать с Бродягой. Мне не нужно было наряжаться, беспокоиться о внешнем виде или впечатлениях. Повсюду были слышны звуки сверчков и других насекомых. А еще мы находились в одном из самых красивых мест, где я когда-либо бывала, под полной луной теплой летней ночью. В конце концов я поддалась своему внутреннему импульсу и подтвердила свои чувства поцелуем.

Я думала, что он изменит обстановку грядущего дня, но на самом деле он ни на что не повлиял. Между мной и Бродягой не было ни неловкости, ни предвкушения, ни изменений в поведении. Мы просто, как и всегда, уважительно общались друг с другом. Но мне хотелось убедиться, что и реакция его друга будет адекватной.

Пока Ночной Бродяга шел впереди, я плелась за Мучем. Слушая его стенания о горé, на которую мы восходили, я затронула эту тему.

– Будь я хоббитом, я бы все равно не смог забраться на эту гору быстрее, – произнес Муч.

– Хе-хе… Муч?

– Мое прозвище на тропе – Бильбо Бэггинс.

– Да ладно, сейчас это неважно.

– А что важно, моя драгоценная?

– Мы поцеловались.

– Что?

– Да, но я не думала, что так выйдет. Я имею в виду, я не хотела… но луна, вид на горы и звук сверчков… Ну, так произошло. И мне дико стыдно перед тобой!

– Ты имеешь в виду, что вы с Бродягой поцеловались?

– Угу.

– Ха-ха. Во-первых, это отвратительно, потому что ты воняешь и он тоже воняет, но ты пахнешь еще хуже. Так что звучит это в любом случае мерзко. Во-вторых, это не мое дело, чем вы там с Бродягой занимаетесь. И, в-третьих, если вы, ребята, счастливы, то я только рад за вас.

– Так ты не злишься?

– Одисса, с чего бы мне злиться?

– Ну, до этого ваши отношения складывались замечательно. Вы шли вместе с самой Джорджии своей мужской компанией, а теперь появилась я. Не хочется быть третьей лишней.

– Ты шутишь? Одисса, ты нас спасла! Мы с Бродягой чуть не убили друг друга до того, как ты к нам присоединилась. Серьезно. Мы так надоели друг другу, что, наверное, попрощались бы, если бы не встретили тебя в Ганновере. Ты нам нужна. Мне необходимо с кем-то разговаривать кроме Бродяги. Я хочу, чтобы ты продолжила поход с нами, и если поцелуй с Ночным Бродягой – часть сделки, то так тому и быть.

Было приятно осознавать, что Муч не обижен и не расстроен, потому что на самом деле он нравился мне так же, как и Бродяга. Они нравились мне по-разному, но мое влечение к одному не перевешивало симпатии к другому. Так что теперь история с Ночным Бродягой превращалась в любовный роман на тропе, а Муч становился настоящим другом.

В тот вечер Бродяга пригласил меня на второе свидание. Мы сидели у пруда с чистой водой. На песчаном дне среди опавших веток и листьев плавали маленькие черненькие червячки, похожие на угрей. Бродяга выловил одного из них.

– Знаешь, что это такое? – спросил он.

– Что?

– Пиявка! – ответил он, бросая ее на меня.

– А-а-а, ты больной! Никогда больше так не делай!

– Да ладно, они не такие уж и плохие.

Затем он подобрал другую и начал играть с ней на ладони. Она достигала размера около восьми сантиметров в длину и умела скатываться в идеально круглый шар, похожий на черную жемчужинку. Это выглядело странно, особенно ее слизь, но в то же время завораживающе.

Когда я сидела и тыкала в пиявку, чтобы она снова сжалась в идеальную сферу, Бродяга продолжил диалог.

– Так, – произнес он, – поцелуй, он что-то значил?

– Наверное, да.

– В общем, ты мне нравишься. Но я просто не знаю. Мы практически завершили путешествие. Что будет потом?

Бродяга сделал минутную паузу.

– Я не знаю, что будет после тропы. Я не знаю, где мы окажемся и чем будем заниматься. Однако единственное, что мне известно, – это то, что ты мне нравишься и теперь мы вместе.

– Но мы такие разные. Наши ценности абсолютно отличаются, а для меня важно то, во что я верю.

– Я понимаю это и теперь хочу знать о тебе все. Если это важно для тебя, значит, это важно и для меня. Я могу не со всем соглашаться, но я уважаю твои убеждения.

– Ты мне действительно нравишься… А-а-а, ой! Сними ее, сними, сними!

Пиявка присосалась к моему большому пальцу.

Взобраться на Президентский хребет означает потратить целый день на подъем по горе Вашингтон, высочайшей вершине Новой Англии. Наш план состоял не в том, чтобы покорить вершину. Мы хотели одолеть «ступенчатые горы» прежде, чем добраться до пика. Я назвала их именно так, ведь здесь никогда не было спусков; после подъема на одну гору туристов встречало основание другой. Вверх по горе и прямо, вверх и прямо. Совсем как по лестнице, только в гораздо более широком масштабе.

Вместе с тем с набором высоты изменялась и погода. Из-за дождей и густого тумана этот день казался особенно холодным для похода, особенно в июне.

В полдень мы наконец остановились в домике, чтобы отведать вкуснейшего супа.

Такие базы были визитной карточкой Белых гор. Они представляли собой деревянные хижины с водопроводом, электричеством и душем. Снять такой домик не так уж и дешево.

Ночевка в хижине обычно обходится в восемьдесят долларов на человека. Такие деньги мы заплатили за деревянную койку в общей комнате. По сути, за такую стоимость это был шикарный приют. Иногда туристам разрешалось переночевать здесь в обмен на ручной труд, но единственное, во что мне хотелось вкладывать силы, было покорение Катадин. Для туриста наиболее привлекательной стороной такой жилищной системы являлось то, что здесь на обед предлагали неограниченную порцию супа за три доллара. Конечно, это был всего лишь оставшийся бульон, но им можно было объесться до посинения.

Пока мы втроем сидели в тишине, наслаждаясь обедом, в здание вошел молодой мужчина-турист. Мы его не узнали.

Наша встреча произошла двадцать второго июня. По словам путешественника, он стартовал с горы Катадин в самом конце мая. Он был южанином!

Наш первый южанин.

Я сразу же вспомнила Чувака, путешественника с Юга, которого я встретила в Дымчатых горах. Тогда я завидовала тому, что его путь подходит к концу, а мой только начинается. Сейчас же все стало иначе. Теперь я была тем, кто через несколько недель выйдет на финиш.

Спустившись с горы Спрингер, я впервые почувствовала, что финальная точка находится близко. Хоть эта мысль заставила меня нервничать, я предвкушала встречу с ней. Утренние лучи словно вырывали меня из еще не завершенного сна: с одной стороны, мне хотелось поскорее позавтракать и принять душ, а с другой – остаться в постели и продолжить спать.

Поделившись с южанином некоторыми историями и пожелав ему счастливого пути, мы с ребятами вышли из хижины и вернулись на тропу. Дождь прекратился после полудня, однако ветер значительно усилился; оставшиеся километры до подножия горы Вашингтон проходили полностью над линией деревьев. Когда мне удавалось взглянуть вверх, панорама далеких пиков внушала благоговение, но в основном ветер был настолько холодным и сильным, что мне приходилось постоянно смотреть вниз, иначе глаза начинали слезиться. Пока я шла одна, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать планы на вечер.

На горе Вашингтон запрещено разбивать палатки, поэтому нам пришлось остановиться на базе «Озеро облаков» в двух километрах от вершины. Мне предстояло решить, буду ли я работать за пансион и проводить большую часть времени за мытьем посуды и полов или же заплачу восемьдесят долларов гостевого сбора за спартанские удобства.

Ночной Бродяга уже решил откупиться деньгами. Это был его двадцать третий день рождения, так что то, что он заплатил восемьдесят долларов, было вполне оправданно.

Но, к сожалению, мой день рождения уже прошел.

Преодолев еще четыре горы, названные в честь покойных президентов, я добралась до «Озера облаков». Не увидев никаких признаков того, что здесь находятся ребята, я направилась к стойке регистрации гостей. Все еще не решив, работать или платить, я поинтересовалась, не видел ли администратор высоких, смуглых, нечесаных туристов.

Он ответил:

– Ночного Бродягу, что ли? Должно быть, вы Одисса. Его мама связалась с нами по рации и заплатила за вас в качестве гостей.

От удивления у меня открылся рот и заблестели глаза. В этой хижине даже не было телефонов, а мама Ночного Бродяги каким-то образом узнала, что мы остановимся здесь в его день рождения, да еще и умудрилась оплатить наши номера. Это было настоящим чудом. Войдя в заранее оплаченную комнату, я чувствовала теплую щедрость Мамы-Волшебницы и ее дружескую поддержку, словно в этот момент она находилась рядом.

Расположившись в номере, я надела на себя еще один слой одежды, чтобы не замерзнуть в холодный летний полдень. Даже внутри было холодно, поскольку хижины недостаточно обогревались. Через несколько минут ко мне подошли ребята. Они добрались сюда намного позже, ведь решили пройти еще по короткой боковой тропе на вершину горы Монро.

Как и я, они были рады, что нам не пришлось платить или работать за проживание. До самого вечера мы валялись без задних ног, отдыхая и читая. Это был идеальный день рождения для Бродяги, но только до ужина.

Когда пришло время есть, мы уселись за длинные столы вместе с другими жителями хижины, передавая еду по семейному принципу. Обычно мне нравится, когда люди относятся друг к другу как к членам семьи, ведь это напоминает мне о лагере, а я всегда любила в них ездить. Но в тот вечер мне не понравился наш семейный ужин: другие гости брали больше, чем положено. К тому времени, когда тарелки с блюдами дошли до нашего края стола, нам достались порции, рассчитанные на пятилетних детей, а кухня не предоставляла дополнительных блюд. Я была в ярости. Эти походники, как они себя называли, приехали сюда на ночь или на выходные, и у них было полно еды в комнатах, в рюкзаках и в машинах, стоящих у подножия горы. И, судя по их виду, они не нуждались в лишних калориях! Мой желудок кричал от голода, который я безуспешно пыталась заглушить тремя вилками пасты, оставшимися к тому времени, как тарелка дошла до меня.

Но когда принесли десерт, я немного успокоилась. Это был домашний праздничный торт, который повара приготовили для Ночного Бродяги. Они позволили вынести его имениннику. Поскольку я все же имела некоторое влияние на Бродягу, скажем так, каждый получил порцию по заслугам.

На следующее утро мы взобрались на гору Вашингтон. Было холодно и ветрено, я нацепила на себя все, что только было можно.

На вершине располагалось большое цементное здание. Лучше бы они не ставили там его. Конечно, внутри, где находились метеостанция, музей и кафе, было довольно круто. Однако, если бы они построили все, кроме метеостанции, у подножия, ничего бы не изменилось. Полагаю, они решили возвести здание именно здесь, потому что иначе туристы не стали бы платить двадцать долларов за то, чтобы добраться до вершины, или шестьдесят, чтобы прокатиться сюда по зубчатой железной дороге.

Я не знала, как она выглядит, пока мы не сошли с вершины горы и не начали спускаться по склону. Раньше я думала, что по ней ездят обычные составы, которые возят людей от подножия до ее пика.

Пока мы спускались, я узнала, что такие поезда работают на угле, они в два раза громче и оставляют гораздо больше грязи и вони, чем обычные. Но мне почему-то кажется, что туристам, которые выбирают такой способ передвижения, чтобы добраться до вершины Вашингтон, это нравится. Но зачем подвергать себя опасности, дышать загрязненным воздухом под громкий свист, еще и не имея возможности оценить красоту вокруг, ведь все затуманено? Чтобы добраться до дорогой кафешки на вершине?

Маршрут поезда проходит параллельно А.Т., а затем пересекает ее возле вершины.

Хотя мы все еще находились в нескольких сотнях метров от путей, медленно поднимающийся в гору состав был виден и слышен. Шум казался невыносимым даже с расстояния в четверть километра, про запах дыма я вообще молчу. Никогда в жизни я не видела, чтобы одна машина настолько сильно загрязняла окружающую среду. Подойдя немного ближе, мы почувствовали запах угля, которым питался поезд; он обжег мне ноздри.

Свистящий, дымящий, вонючий монстр контрастировал со всем прекрасным вокруг. Думаю, что до похода поездка на вершину горы по зубчатой железной дороге меня бы не напугала, но после нескольких месяцев жизни в лесу громкий шум и загрязнение на пике далекой возвышенности казались чудовищным явлением.

Мальчики утверждали, что показывать задницы людям, сидящим в поезде, – это традиция путешественников.

Я вообще не сторонник публичной наготы, но, когда при виде состава Ночной Бродяга и Муч решили повернуться и снять штаны, я никак их не винила и не пыталась отговорить.

Почти через час, когда запах и дым рассеялись, я заметила двух молодых людей, быстро поднимающихся в гору. У них не было рюкзаков и палок, как у туристов, но они и не выглядели как те, кто направляется на вершину горы Вашингтон. Я наблюдала, как они, не останавливаясь, обгоняют моих ребят.

Когда они проходили мимо, я окликнула их, чтобы им не приходилось замедлять шаг.

– На какую высоту вы взбираетесь, ребята? – спросила я.

Мужчина впереди ответил:

– Мы идем в направлении Джорджии.

– Так вы, получается, тоже путешественники?

Высокий светловолосый парень сзади рассмеялся:

– Ну, можно сказать и так. Меня зовут Трейл Дог. Я пытаюсь установить рекорд по самому быстрому походу на A. T. Это мой друг – Джей Би, он решил меня поддержать в этой идее. Я оставляю рюкзак у него в машине, он ездит за мной и иногда, чтобы не отставать, выходит на тропу.

– А что за рекорд? – решила поинтересоваться я.

– Сейчас он составляет сорок восемь дней, так что мне нужно проходить около семидесяти двух километров за сутки, чтобы побить его.

Джей Би добавил:

– Мы сошли с Катадин восемь дней назад и идем по графику, но нам предстоит длинный тяжелый день, так что лучше не останавливаться.

– Да, да, конечно. Удачи вам!

– И тебе! – крикнули они в ответ, продолжая подниматься в гору.

Мне казалось, что на тропе никто не соревнуется. Я просто не понимала, как кто-то может пройти ее менее чем за два месяца, даже без рюкзака.

Но встреча с Дэвидом Хортоном, установившим рекорд в 1990-х годах, и разговор с Трейл Догом сегодня утром заинтересовали меня.

В этих двоих, в том, что они делали, присутствовало что-то завораживающее. Некоторые не одобряют попытки установить рекорд, считая, что такие люди двигаются слишком быстро и не ценят окружающую обстановку. Но оба раза, когда я встречала рекордсменов, они улыбались и радовались жизни. Они не были слишком заняты, чтобы поздороваться, и, похоже, действительно получали удовольствие от пребывания на тропе. Думаю, вам бы тоже понравилось здесь находиться.

После целого дня, на протяжении которого мы спускались по склонам, названным в честь отцов-основателей, наша дружная компания добралась до перевала Пинкхэм, где нас встретили родители Муча.

Несколько месяцев назад мальчики были приглашены на свадьбу на Кейп-Код и планировали взять несколько дней отдыха, чтобы посетить это событие.

Тогда мы договорились, что с разрешения невесты я тоже поеду на свадьбу в качестве спутницы.

Когда мы приехали на мыс, у меня было всего несколько часов, чтобы подготовиться, – на эту задачу обычно уходит не один день. К счастью, рядом оказалась Мама-Волшебница, моя крестная фея. Она отвезла меня в ближайший торговый центр, где я выбирала, что надеть. С моим ростом метр восемьдесят и отсутствием бюста было достаточно сложно ходить по магазинам и до тропы, но теперь, когда мои бедра стали огромными, талия истощилась, а грудь практически впала, найти наряд стало совсем трудно. Я перемерила, наверное, двадцать платьев в восьми разных магазинах, прежде чем нашла одно, которое вроде бы подошло. Но это решало лишь часть проблемы.

Затем мне нужно было найти обычный бюстгальтер (желательно с хорошим пуш-апом), туфли, заколки для волос, бритву, дезодорант, шампунь, кондиционер и серьги. Сенсорная перегрузка[27] в торговом центре заставила меня нервничать. Я все еще не могла прийти в себя, когда вернулась в номер, где у меня было всего тридцать минут, чтобы принять душ, одеться и привести себя в порядок к свадьбе.

Вопреки ожиданиям, я была готова чуть меньше чем за двадцать восемь минут и выглядела вполне прилично. А Бродяга и Муч превратились из каких-то отбросов в сказочных принцев. Конечно, их длинные нечесаные бороды никуда не делись, но они привели их в порядок. Парни выглядели скорее по-деревенски, чем брутально.

Свадьба и прием гостей проходили в доме на берегу Атлантического океана. Обстановка была прекрасной, и погода не подвела. Это событие отложится в моей памяти надолго. Однако мне было интересно, заметила ли невеста, что мы с мальчиками получили почти столько же внимания, сколько она и ее жених. Особенно явно это было видно, когда Муч воткнул пять деревянных шпажек для шашлыка в свою бороду.

Красивые наряды, вкусная еда и хорошая музыка подняли нам настроение. Процесс подготовки был нелегким, но конечный результат порадовал. Однако, когда праздник подходил к концу, сидя на пляже между Бродягой и Мучем и слушая шум набегающих волн, я не могла перестать думать о тропе.

Диалог, состоявшийся с южанином, которого мы недавно встретили на маршруте, вызывал во мне противоречивые чувства по поводу предстоящего завершения пути. Время, проведенное на Кейп-Коде, еще больше заставило меня об этом задуматься. Я многого ожидала от тропы; мой мозг твердил, что, когда я доберусь до Катадин, жизнь тотально изменится, после этого мне станет намного проще. Но сердце подсказывало, что я буду скучать по тому, что было. Глядя на горящие на берегу бамбуковые факелы, я почувствовала себя Маугли из «Книги джунглей». Теперь я не понимала, какому миру принадлежу.

На следующее утро во время долгой дороги обратно в Пинкхэм мы сделали только одну остановку и купили новую швабру, отделив от нее палку.