Делавэр-Уотер-Гэп, Пенсильвания, в направлении

к Национальному парку «Медвежья гора»,

Нью-Йорк – 173,6 км

Скалы продолжают возвышаться над Нью-Джерси от ледникового озера Санфиш до Хай-Пойнта, а затем постепенно начинают рассеиваться. Мягкая земля создает приятный контраст, но во время сильного дождя она быстро превращается в грязь. Недалеко от Вернона, штат Нью-Джерси, протягивается замечательный дощатый мостик длиной в полтора километра, проходящий по охраняемой заболоченной местности. Также в Юнионвилле, штат Нью-Йорк, простирается живописная грунтовая тропа, ведущая через болото и птичий заповедник. В пятидесяти четырех километрах к северу от Нью-Йорка тропа пересекает шоссе «Палисейдс» и поднимается по Медвежьей горе, а затем спускается к реке Гудзон, находясь на высоте тридцати семи метров над уровнем моря. Это самая низкая точка тропы.

После трехсот семидесяти изнурительных километров, пройденных по Пенсильвании, я, наконец, добралась до Нью-Джерси. Мне казалось, что сразу после того, как я покину этот штат, скалы исчезнут. С прибытием в Нью-Джерси, по моему мнению, путешествие должно было заиграть новыми красками, но как же я ошибалась.

Во-первых, я не думала, что буду так сильно скучать по Раптору. В первую же ночь в Нью-Джерси, оказавшись в «Приюте Грена Андерсона» наедине с Неоном, я задумалась о том, что отправиться в поход было плохим решением.

Неон настоял на том, чтобы расставить мышеловки по всему помещению. Не знаю, принес ли он ловушки, или они уже были в убежище, но он поставил приманки и обнес ими всю комнату.

– Я не хочу, чтобы повсюду стояли мышеловки, – сказала я ему.

– Мыши съедят твою еду.

– До сих пор ни одна мышь не добралась до моей еды. К тому же я часто верчусь во сне и не хочу случайно свалиться на ловушку. А еще я всегда хожу в туалет среди ночи, так что волей-неволей на одну из них я точно наступлю.

Неон переставил две ловушки, чтобы, в случае чего, я смогла пройти. Но все же их присутствие не давало мне покоя.

– Мыши не виноваты, знаешь ли. Это наша вина. Если бы мы не заманивали их сюда оставшимися после ароматного ужина крошками, их бы здесь никогда не было. Они просто пытаются выживать.

Несмотря на мое отвращение к грызунам в начале путешествия теперь они казались мне довольно милыми. В конце концов, сейчас я существовала в их мире, и у меня было не больше прав на приют, чем у них. Возможно, в доме я бы считала иначе, но, находясь в лесу, я пришла к выводу, что тропа – это не место для убийств ради собственного комфорта. Здесь нужно уважать живое, поддерживать его и ладить с ним. Не успела я заснуть, как мышеловка защелкнулась и послышался короткий писк.

– Попалась, – с нотками злорадства произнес Неон.

На следующее утро я проснулась и уже приблизительно в шесть покинула убежище, чтобы оторваться от Неона.

Это был один из первых дней на тропе, когда я шла в шортах, а не в штанах. Слабые зеленые побеги разрослись в густую сочную темно-зеленую траву, усеянную маленькими фиолетовыми цветочками. Новая жизнь кишела обещаниями.

Я находилась примерно в двадцати пяти метрах от вершины горы Санрайз. Тогда, достав фотоаппарат, я решила запечатлеть потрясающий вид, открывающийся передо мной. Гора, соответствуя своему названию, обрамляла восходящее солнце, чей величественный подъем озарял сияющим светом затуманенную долину.

Я наслаждалась тишиной и спокойствием. Даже убрав фотоаппарат и продолжив подъем, я по-прежнему любовалась простирающейся к востоку долиной. Спустившись вниз, я увидела открытый павильон, означавший, что мне удалось добраться до вершины. Посмотрев вдаль, я замерла. Живот скрутило, внутри началась паника.

Этого не может быть…

Я застыла на месте. В тот момент казалось, что секунды длятся вечность. Я пыталась осмыслить информацию, которую мне пытаются передать глаза.

В шести метрах от меня на веревке, привязанной к стропилам павильона, плавно покачивалось неподвижное тело. Гладкие черные волосы едва прикрывали бледное лицо молодого человека. Глаза были закрыты, а голова откинута в сторону, над жутким воротником из веревки.

Он был одет в бордовую рубашку и свободные зеленые брюки. Руки были связаны за спиной, пальцы сцеплены, а тонкая бечевка врезалась в кожу. Ноги, обутые в черные ботинки, тянулись к цементному полу, а тело и пол разделяло всего метр воздуха.

У меня перехватило дыхание, в животе заурчало, на глаза наворачивались слезы. Я повернулась и побежала как можно быстрее, но все происходило словно в замедленной съемке. Боясь сбавить темп, я постоянно спотыкалась о камни.

Сцена, свидетелем которой я только что стала, сохранилась в памяти в мельчайших подробностях, но мысли слишком быстро сменялись одна за другой, поэтому было сложно найти здесь хоть какие-то ответы.

В ШЕСТИ МЕТРАХ ОТ МЕНЯ НА ВЕРЕВКЕ, ПРИВЯЗАННОЙ К СТРОПИЛАМ ПАВИЛЬОНА, ПЛАВНО ПОКАЧИВАЛОСЬ НЕПОДВИЖНОЕ ТЕЛО.

Что я только что увидела? Это самоубийство или кто-то его убил? Были ли здесь в момент происшествия другие люди? Почему его руки связаны? Действительно ли я это видела или же разум решил пошутить надо мной? Что мне сейчас делать?

Последний вопрос заставил меня остановиться – тогда я была уже приблизительно в четырехстах метрах от павильона. Я позвонила в службу 911.

После разговора диспетчер тут же соединил меня с местной полицией. Я выпытывала подробности у сотрудника, но он лишь начал успокаивать меня, раздавая определенные указания. Вдруг линия оборвалась.

Мобильный решил сам сбросить вызов.

В панике я снова набрала 911 и продолжила диалог с другим диспетчером. Я рассказала ей то же самое, что и первому диспетчеру и полицейскому, но она все равно отказывалась соединять меня с отделением полиции.

– Мне нужно знать, где находится ваша машина, – сказала она.

– У меня нет машины. Я пришла сюда пешком.

– Ну а машину вы где припарковали?

– Я нигде не парковалась. Я обычный турист, отправившийся в поход по Аппалачской тропе.

– В каком округе вы сейчас находитесь?

– Я не знаю, какой это округ. Я нахожусь на горе Санрайз в Нью-Джерси.

– Так где вы живете, в Нью-Джерси?

– Я не живу в Нью-Джерси.

– Тогда где ваша машина?

– Я только что наткнулась на труп, мне нужно поговорить с полицией. Я уже разговаривала с ними, но связь оборвалась. Пожалуйста, просто соедините меня с отделением.

– Сначала скажите мне, где ваша машина, а после я соединю вас с полицией.

Мне было страшно, я понимала, что, скорее всего, скоро снова пропадет связь, а все, чего я хотела, – это поговорить с полицией. Потеряв самообладание, я начала рыдать в трубку и снова и снова спрашивать, могу ли я поговорить с полицией. Женщина лишь настаивала на том, чтобы я успокоилась, и отказывалась соединять меня с сотрудниками. Но ее укоры только усилили панику.

Наконец, глубоко вздохнув, я попыталась ей объяснить, что же такое пеший туризм.

Женщина прервала меня на втором предложении, спросив, какое отношение имеет поход по тропе, начавшийся в Джорджии, к смерти в Нью-Джерси.

– С кем вы разговариваете?

Я услышала, как мужской голос на заднем плане обращается к диспетчеру, дав указание соединить меня с полицией.

Когда я снова связалась с сотрудниками отделения, оказалось, что они знают о теле и павильоне больше, чем я успела им доложить. Я не придавала этому особого значения до тех пор, пока меня не назвали Сьюзан.

– Меня зовут не Сьюзан, – ответила я.

– Вы не Сьюзан? Вы уже разговаривали с сотрудниками, которые прибыли в павильон?

– В павильоне нет ни одного полицейского.

– Они должны быть там.

С момента нашего диалога с первым полицейским прошло минут двадцать. За это время другая девушка, местная туристка, подошла к павильону со стороны стоянки на северной стороне горы и стала свидетелем того же ужаснейшего зрелища.

Полиция была предупреждена моим первым звонком, но после того, как связь оборвалась, позвонила Сьюзан, и в этот момент они решили, что мы – один и тот же человек. Только когда я объяснила им, что я не Сьюзан и рядом со мной нет полицейского, они разобрались в путанице.

Затем голос на другом конце провода попросил меня подойти к павильону, чтобы я побеседовала с офицером.

Слабым и дрожащим голосом я спросила:

– Тело все еще там?

– Да, его не будут убирать, пока не завершится расследование на месте преступления.

Захлебываясь, я произнесла:

– Я… Я не хочу видеть это снова.

Офицер не стал насильно заставлять меня остаться. Он велел подняться на вершину, не отрываясь от телефонного разговора, и позвонить в павильон, когда я окажусь в пределах слышимости. Он также приказал другому сотруднику спуститься и встретить меня.

Через несколько минут рядом со мной стояли два полицейских. Мягко и неформально они начали задавать мне вопросы – сначала чтобы успокоить меня, а затем, чтобы выудить информацию.

Они спросили, где я стартовала, с кем иду, живут ли здесь какие-то мои друзья или родственники, с которыми можно связаться.

Затем они перешли к обязательным вопросам: знаю ли я жертву, видела ли кого-нибудь еще, не замечала ли чего-нибудь необычного накануне вечером и когда впервые оказалась на месте происшествия.

Затем один из полицейских спросил:

– А у вас есть к нам вопросы?

Я подняла глаза и спросила:

– Это действительно было самоубийство?

– Мы не будем знать наверняка до окончания расследования, но все детали указывают на это.

– Почему у него связаны руки? – задала я еще один вопрос.

– Иногда, когда люди вешаются, они связывают руки за спиной. Это не позволяет им сопротивляться и тянуть за веревку.

От этого ответа у меня защемило в груди, я внезапно почувствовала тошноту.

Зачем человеку пытаться покончить с собой, если он знает, что ему захочется предотвратить летальный исход? То, что говорил полицейский, то, что слышала я, звучало так неестественно.

Когда офицер продолжил объяснять подробности удушения, я резко попросила его остановиться. Выполнив мою просьбу, он спросил:

– Это ваш первый труп?

На рассвете у этого молодого человека была своя история, своя семья, целая жизнь, которую он строил и которой распоряжался. И теперь, всего несколько часов спустя, он стал просто трупом?

Должно быть, мне не удалось скрыть свое отвращение, так как спустя несколько секунд, не дожидаясь ответа, второй полицейский сменил тему.

– Мы можем отвести вас в участок, там у нас есть психолог.

– Да, – добавил первый, – или мы можем помочь вам найти комнату в мотеле, если вам нужен отдых.

– Еще, если хотите, мы можем связаться с вашими друзьями или родственниками.

Полицейские пытались исправить ситуацию, но ни один из предложенных ими вариантов не казался пригодным. Мне было трудно принимать решения. Я не хотела разговаривать с психологом, номер в гостинице вышел бы слишком дорогим, и рассказывать об этом случае родителям я не хотела.

После этого мама никогда бы мне не позволила ходить в походы.

– Вам не нужно решать прямо сейчас. Мы дадим вам время подумать, – сказал первый офицер.

Второй полицейский снова попытался сменить тему:

– Вам уже встречались медведи? – спросил он.

– Нет, но хотелось бы.

– О, вы обязательно увидите здесь медведя. Это Нью-Джерси. Медведи у нас на каждом шагу. Поверьте, вы не покинете штат, пока не увидите хотя бы одного.

Медведи стали точкой общего интереса, которая не позволяла мне раскисать. И не зная, как меня утешить, сотрудники полиции еще минут десять бормотали о медведях, пока старший офицер не спустился с холма.

– Вы уже решили, что будете делать? – строго спросил он.

– Я продолжу поход, – ответила я.

Он молча посмотрел на меня и кивнул головой.

Это был самый трудный день в моей жизни.

Единственным туристом, которого я встретила, выйдя из павильона, был Неон. У меня не было настроения отвечать на его вопросы, почему маршрут похода был изменен и что все эти полицейские машины делают на Санрайз.

Почти весь день я не могла успокоиться. Мне хотелось позвонить и выговориться кому-то, но я переживала, что родители могут узнать о случившемся, к тому же я понятия не имела, что сказать друзьям. В какой-то момент я перестала следить за маршрутом и заблудилась на отроге[21]. Мне потребовался почти час, чтобы найти дорогу назад.

Несмотря на свое ужаснейшее состояние, я была рада продолжить поход. Если бы я поехала в город вместе с полицией, то не захотела бы возвращаться сюда. Было бы неплохо поговорить с психологом о том, что произошло, но тропа сама по себе была своего рода терапией.

В самой ходьбе, в том, что я продвигалась вперед, было что-то целительное. В каком-то смысле пережить смерть в одиночестве, находясь на тропе, оказалось хорошим решением. У меня была возможность самостоятельно справиться со своими мыслями. Мне не нужно было что-то подавлять и пытаться продолжать жить обычной жизнью. Вместо этого я была вынуждена встретиться со смертью лицом к лицу. Мне некуда было деваться от того, что произошло и свидетелем какой трагичной ситуации я стала. Затем, шаг за шагом, я начала выбираться из этого капкана.

Никогда еще я не переживала такого огромного количества эмоций одновременно. Сначала я злилась на этого парня, затем сострадала его родственникам. Я задавалась вопросом, почему Бог решил, что мне нужно это видеть. Ведь изменись ситуация хоть немного, утренние события могли бы быть предотвращены.

В основном меня цепляла преднамеренность смерти и то, что его руки были связаны, чтобы он не смог сопротивляться. Думаю, бечевка вокруг рук беспокоила меня больше всего, даже больше, чем веревка на шее. Связать руки – значит признать, что у каждого есть естественный инстинкт – бороться и жить.

Меня беспокоил вопрос, почему он решил сделать это здесь, на природе. Почему он не мог сделать это в темной комнате? И почему он выбрал повешение? Такую драматичную смерть?

В конце концов вопросы начали рассеиваться, а ощущение физической боли и напряжения стало спадать. Я почувствовала, что нечто большее и могущественное взяло надо мной верх. И хотя я так и не нашла ответы на все вопросы, меня переполняла благодарность за веру, надежду и любовь, присутствующие в моей жизни. Я была признательна Богу за теплый ветерок, ласкавший мою кожу, за щебетание поющих в лесу птиц, за дом, семью и друзей. Я была благодарна за свою жизнь, за жизнь вокруг и жизнь во всем.

Днем небо разверзлось и залило землю, но вечером дождь прекратился, небо прояснилось и закат озарил небо огненно-оранжевым.

Когда я ложилась спать, меня все еще трясло, но я ощущала Божье присутствие и принесенное им благословение.

Я проснулась на рассвете и сразу же отправилась в путь. Изначально я планировала идти без остановок вплоть до вечера, но так случилось, что через полтора часа я вышла на дорогу. Она разделяла тропу, и, когда я переходила ее, машина, ехавшая по шоссе, притормозила и остановилась прямо рядом со мной.

Женщина на водительском сиденье опустила окно:

– Эй, я еду в Вернон. Хочешь, подвезу тебя в город?

Редко кто предлагает подвезти без автостопа, именно поэтому я не стала отказываться. Мне не нужно было закупаться продуктами, однако горячий обед мог поднять настроение.

Приехав в маленький городишко, я вышла из машины и услышала звон церковных колоколов. У меня вылетело из головы, что сегодня воскресенье. Оглядевшись по сторонам, в радиусе четверти километра я увидела четыре церкви.

Было странно, что женщина высадила меня именно здесь, а не у продуктового магазина или ресторана.

Колокола звенели, обещая утешение. Под их звон я дошла до епископальной церкви, где можно было переночевать туристам.

В подвале здания находился хостел. Я решила, что зайду туда на службу. Однако, когда я подходила к входной двери епископальной церкви, мое внимание привлекла соседняя методистская церковь. У меня не было предпочтений, но внезапное необъяснимое желание, словно сильный порыв, забушевало в моем теле и потянуло именно ко второй часовне.

Оставив рюкзак у входа в методистскую церковь, я вошла внутрь и заняла место, усевшись на заднюю скамью, где никого не было.

Служба началась с церковного гимна «В саду». Когда я была маленькой, бабушка пела его на весь дом, однако сейчас я не помню всех слов.

В то утро прихожане пели: «И Он ходит со мной, и Он говорит со мной. Он говорит мне, что я принадлежу ему», – эти слова всплыли в моей памяти, наполнив теплотой сердце.

Затем читался двадцать третий псалом – глава, которую я слышала так много раз, что ее текст потерял смысл. Однако в то утро я прочла отрывок так, словно произносила слова впервые: «Он устраивает меня на зеленых пажитях, Он ведет меня к тихим водам, Он восстанавливает мою душу. Он ведет меня путями праведности ради имени Своего. Даже если я пройду долиной смертной тени, я не убоюсь зла, ибо Ты со мной».

Пастор использовал эти слова в проповеди об утешении. Он говорил о том, что Бог может утешить и исцелить нас, о том, что мы обязаны стараться утешить других. В конце своей проповеди он решил сделать небольшое объявление.

– В нашей общине есть женщина, которая вчера стала свидетелем самоубийства, – начал он.

Что? Я оглянулась по сторонам, а затем покраснела. Как он узнал, что я здесь?

– Она поддерживает связь с полицией и семьей жертвы. Кроме того как молиться, мы можем иначе послужить этой несчастной семье. Если у вас есть возможность собрать еду или же оказать семье какую-либо помощь, Сьюзан будет ждать вас у хорового станка после службы.

Сьюзан? Так звали женщину, которая подошла к павильону Санрайз с севера, пока я разговаривала с диспетчером по телефону.

Она была здесь?

После службы, в общине, насчитывающей менее сорока человек, в пятидесяти километрах от горы Санрайз, я встретила Сьюзан.

Разговор с ней позволил мне узнать больше подробностей о молодом человеке и самом расследовании. В то время как, пообщавшись с полицейскими, я отправилась обратно в лес, Сьюзан провела с сотрудниками практически весь день.

– Так это действительно было самоубийство? – спросила я.

– Да, перед тем как сделать это, он оставил записку, чтобы ее могла прочесть семья.

– Сколько ему было?

– Двадцать четыре. Он вырос всего в нескольких километрах отсюда, работал графическим дизайнером и увлекался музыкой. Он переехал в город в надежде заработать денег, но вскоре вернулся домой. Его родители и сестры очень тяжело переживают утрату.

Как бы это ни было печально, но знакомство с подробностями жизни молодого человека помогло мне сосредоточиться на том, что он принес этому миру, а не на том, что отнял. Он был не просто «трупом», как сказали сотрудники полиции; он был братом, сыном, художником и талантливым инструменталистом.

Затем, больше для сравнения, чем из сострадания, я спросила Сьюзан:

– Как ты? С тобой все в порядке?

Сьюзан пустила слезу:

– Вчера был тяжелый день. Но это заставило меня больше ценить веру, семью и жизнь. Это событие помогло осознать, что многое я принимаю как должное. А еще мне захотелось помочь людям, которые испытывают трудности и не знают, куда обратиться. Я никогда не забуду то, что увидела в павильоне, но надеюсь, что эта ситуация откроет мне глаза на то, как живут другие. Я пообещала себе, что отныне буду самым верным и преданным другом, самым внимательным и любящим членом семьи и не позволю себе оставить кого-то в беде.

После разговора со Сьюзан я почувствовала себя опустошенной – в хорошем смысле этого слова. Я как будто несла этот тяжелый груз, и возможность разделить свою печаль с кем-то, кто понимал, – кто действительно понимал, – помогла мне почувствовать себя намного легче.

Мне бы хотелось сказать, что в последующие несколько дней все резко изменилось в лучшую сторону, но это было не так. Постепенно я отходила, получая удовольствие от пребывания на тропе – например, увидев дятла, стучащего по дереву, или же россыпь полевых цветов на тропе, – но в целом мне было до сих пор не по себе.

Меня расстраивало, что, хотя прошло уже более двух дней с момента, как я покинула гору Санрайз, сцена, свидетелем которой я стала всего на несколько секунд, до сих пор в мельчайших подробностях всплывала в моем сознании. Я не могла вспомнить ни имен полицейских, с которыми беседовала, ни того, как они выглядели, но каждая деталь места самоубийства искала яркое отражение в моей памяти, особенно бледное лицо парня и распухшие руки: руки с врезавшейся в них веревкой, которые боролись до последнего, истекая кровью.

Блуждая по извилистым закоулкам тропы, я не могла перестать вспоминать о горé Санрайз. Разум обманывал меня, заставляя думать, что каждая сломанная ветка, свисающая с дерева, – это болтающееся тело. Мне становилось не по себе в любом помещении, где я видела стропила. Не спасала даже хорошая погода.

С тех пор как я покинула Вернон, штат Нью-Джерси, шел холодный непрекращающийся ливень. Нью-Йорк утопал в дожде, а я утопала в Нью-Йорке.

Я чувствовала себя разбитой, но не из-за самого события, произошедшего за два дня до, а из-за того, что оно оказывало на меня затяжное воздействие. Этот случай навсегда останется частью меня, как и яркий образ человека, свисающего со стропил, сохранится в моем сознании.

Оказавшись в Нью-Йорке после Нью-Джерси, я перестала придавать значение количеству километров, проходимых за день. Быстрый темп потерял какой-либо смысл. Мне никак не удавалось обогнать воспоминания о павильоне Санрайз. Самоубийство уже случилось, и, хотя я понимала, что боль утихнет, невозможность изменить прошлое до сих пор тяготила меня.

Добравшись до вершины Медвежьей горы, я оказалась в полном одиночестве. Полезная подсказка с учений, которую я оставила в записной книжке, гласила: «На Медвежьей горе очень много народа». Поскольку одноименный национальный парк находился всего в шестидесяти километрах от Нью-Йорка, я решила, что здесь должно быть многолюдно, но только не в паводок и не тогда, когда мне нужна была компания.

Из-за ливня я промокла до ниточки. Когда солнце опустилось к горизонту, температура упала. Когда я дышала, изо рта шел пар, нос заледенел, а пальцы и вовсе побелели. Теперь мне предстояло пройти сорок один километр.

На пути я не увидела ни одного приюта, а на территории национального парка не разрешалось разбивать палаточные лагеря. Тогда я отправилась вглубь леса, где находился отель «Медвежья гора». Однако, когда я до него добралась, оказалось, что он закрыт на ремонт.

В попытках вернуться на маршрут я сбилась и вышла на асфальтированную пешеходную дорогу у одного из озер Медвежьей горы. В этот момент я чувствовала себя максимально дискомфортно: на тропу мне вернуться не удалось, но и в этом месте абсолютно не было цивилизации. Дрожа и еле сдерживая слезы, я остановилась под крытым информационным пунктом парка и попыталась прийти в себя.

Посмотрев вниз на озеро, я увидела гусыню-мать, которая укрывала под крылом трех гусят.

Не в силах больше сдерживать слезы, я достала мобильный и позвонила родителям.

Отец, услышав дрожь в моем голосе, настоял на том, чтобы я вышла на дорогу и нашла место, где смогу переночевать. Он пообещал заплатить за несколько суток отдыха. Тем временем мама заглянула в Интернет и нашла информацию, что на время ремонта в отеле «Медвежья гора» работает альтернативный вариант гостиницы.

Родители оставались со мной на связи, пока я бродила вокруг озера. Они также продолжали разговаривать со мной до тех пор, пока я не поднялась на соседний холм и не нашла какую-то непонятную, тускло освещенную гостиницу.

Комнаты были темными, обслуживающий персонал – неумелым, а единственная еда, которая там была, – это еда из автомата в холле. Казалось, эти продукты лежат там уже лет пятьдесят. В обмен на неприемлемую плату в 100 долларов мне досталась чистая, сухая постель, затхлая комната и теплая ванна с ржавой водой.

Побаловав себя ужином из автомата за полтора доллара и искупавшись в ванне с мутной водой, я была готова ко сну. Но вдруг зазвонил телефон. Тогда мне потребовалось достать из себя всю энергию, оставшуюся к тому моменту, чтобы поднять трубку и поговорить с Мамой-Волшебницей.

С ней я обменялась номерами еще в «Шенандоа». Она звонила, чтобы узнать, как у меня дела. О самоубийстве Мама-Волшебница узнала из онлайн-дневника другого путешественника. Понятное дело, что по тропе новости распространяются неимоверно быстро, будь то из уст в уста или же из реестровых журналов, которые лежат в убежищах. Однако я не думала, что люди могут узнать об этом из блогов и онлайн-дневников.

– Боже мой, я так рада, что ты взяла трубку, – счастливым голосом сказала Мама, – я очень волновалась за тебя. Как ты?

– Бывало и лучше, но со мной все в порядке, честно, – произнесла я.

– А где ты? Давай я приеду и заберу тебя.

– Я в Национальном парке «Медвежья гора». Но не стоит ехать, я уже заплатила за номер, и сейчас почти полночь. Не волнуйтесь, со мной все будет хорошо, обещаю.

– Если тебе что-то понадобится сегодня, завтра или послезавтра – если тебе вообще что-то понадобится, звони мне. Хорошо?

– Хорошо.

У меня не было намерения перезванивать Маме-Волшебнице, но она не повесила бы трубку, если бы не услышала положительного ответа. Было очень мило с ее стороны то, что она решила набрать мне, но мне действительно стало лучше.

На следующее утро, примерно в девять, я позвонила Маме-Волшебнице.

Проспав всего шесть часов, я переоделась во все еще мокрую походную одежду, накинула рюкзак и затем через холл вышла к парадной двери.

Погода не впечатляла: было примерно сорок градусов[22], лил дождь, ветер гнул даже самые крепкие деревья. Я прождала под навесом отеля пять минут, пытаясь найти в себе силы отправиться в путь, но их так и не появилось.

Тогда я решила еще немного постоять, а затем все же заставила себя выйти на тропу. Взглянув на часы, я хотела посмотреть время, но тут же обратила внимание на дату. Сегодня было двадцать пятое мая.

Это был мой день рождения. И по такому случаю я не стала идти против внутренних желаний.

Вернувшись на стойку регистрации, я забрала ключ от номера и легла обратно в постель, где проспала еще два часа. А когда проснулась, позвонила Маме-Волшебнице.

Она обрадовалась, узнав, что из-за сильного ветра я никуда не пойду, и предложила заехать за мной после того, как закончит рабочий день. Мне не терпелось увидеть ее, однако было странно принимать помощь от человека, с которым ты виделась всего один раз.

Когда Мама-Волшебница подъехала, мы ринулись в теплые объятия друг друга, ее слова поддержки были очень важны в ту минуту. Даже не знаю, почему я не решалась позвонить ей или принять ее помощь раньше, ведь спустя пятнадцать секунд с момента встречи я почувствовала себя гораздо лучше.

Я положила вещи в машину, в которой уже не так сильно пахло туристами, как в «Шенандоа», и мы вместе отправились к ней домой через мост Таппан-Зи в Стамфорд, штат Коннектикут.

Мы болтали и смеялись всю дорогу. Мама-Волшебница была самой доброй и милой женщиной, которую я когда-либо встречала, и впервые за долгое время я чувствовала себя спокойно. Когда мы приехали домой, она усадила меня за стол в гостиной, где лежало огромное количество угощений. Рядом на полу расположился Таззи, ее ласковый черный лабрадор. До самого вечера мы смотрели романтические комедии, а пес лизал мне руку. Нет лучшего лекарства, чем безусловная любовь черного лабрадора.

Когда муж Мамы-Волшебницы вернулся с работы, мы втроем отправились ужинать. Они отвели меня в один из лучших ресторанов в Стамфорде. Вместе мы праздновали мой день рождения, наслаждаясь пастой и шоколадным фонданом.

Подарков как таковых не было, но их неожиданная доброта и теплый прием стали лучшим сюрпризом, который когда-либо случался в день рождения.

После ужина я вернулась в чужое жилье, располагавшееся в абсолютно незнакомом мне штате, к людям, которых практически не знала, но чувствовала я себя совершенно как дома.

На той неделе мое восприятие людей настолько дестабилизировалось, словно оно прокатилось по американским горкам. Однако сострадание Мамы-Волшебницы не только вернуло мою веру в человеческую доброту, но и укрепило ее.

На следующее утро она спросила, не хочу ли я вернуться на тропу, но она говорила не о «Медвежьей горе». Она предложила мне отправиться вместе с ней в северную часть Нью-Джерси и устроить там сюрприз для Муча и Ночного Бродяги.

Мама-Волшебница и новоиспеченный Мистер-Волшебник решили взять выходной, закупиться едой и напитками и отправиться на поиски мальчиков. Она знала, где находятся парни, так как в тот день ребята планировали получать посылку. Муч и Ночной Бродяга не догадывались о нашем приезде и не знали, что Мама-Волшебница подобрала меня на тропе. Когда мы выскочили из машины и побежали к ним, ребята сильно удивились, увидев нас, особенно меня.

Они слышали о том, что произошло на горе Санрайз, но никак не упоминали об этом. Они даже не стали интересоваться, почему я оказалась с родителями Ночного Бродяги, ведь достаточно хорошо знали Маму-Волшебницу, чтобы понять это самостоятельно.

Вместо этого каждый из них крепко обнял меня, а затем мы продолжили разговор.

– Одисса, с момента нашего расставания я хотел сказать тебе, что ты воняешь! – сказал Муч. – На самом деле я думаю, что ты пахнешь хуже, чем большинство парней здесь. То есть сейчас ты пахнешь нормально, но, когда я обнял тебя в «Шенандоа», чуть не повалился с ног. Рад, что ты оказалась здесь, потому что на протяжении девятисот километров я мечтал о нашей встрече, чтобы сообщить об этом.

На той неделе мое восприятие людей настолько дестабилизировалось, словно оно прокатилось по американским горкам. Однако сострадание Мамы-Волшебницы не только вернуло мою веру в человеческую доброту, но и укрепило ее.

– Спасибо, Муч, – ответила я, – постараюсь над этим поработать. Как твоя сыпь на заднице?

Все рассмеялись. Впервые за несколько дней я почувствовала облегчение. Расположившись на обочине, мы ели и делились историями, которые приключились с нами за время пребывания в Средней Атлантике. Потом, когда ребята наелись, я прошла с ними еще десять километров, пока мы не добрались до следующего перекрестка.

В путешествии я придерживалась принципа не ходить больше, чем нужно. И хотя я уже прошла эти десять километров, они никак не приблизили меня к Мэну. Мне казалось, что нужно сделать несколько шагов назад, прежде чем идти вперед.

Я пыталась вспомнить, какой была тропа до Средней Атлантики и до того, как я стала свидетелем самоубийства. Мне нужно было освежить в памяти события, произошедшие в Северной Каролине и Теннесси, вернуться к той уверенности, которую я обрела в Виргинии, и повеселиться так, как мы веселились с мальчишками в Национальном парке «Шенандоа». Мне нужно было восстановить в памяти все хорошие воспоминания, связанные с тропой, ведь только так я могла заставить себя идти дальше.

Расстояние, которое я прошла с Мучем и Ночным Бродягой, помогло сфокусировать свое внимание на позитиве. На протяжении первых нескольких километров Муч пел нам песни и рассказывал анекдоты. Затем он сбежал в лес, ведь ему срочно приспичило сходить в туалет. Тогда мы с Ночным Бродягой остались наедине.

– Я очень волновался за тебя, – сказал он, – не могу представить, каково тебе было.

– Да, бывали дни получше, но твоя мама очень мне помогла, и вы, ребята, тоже.

– Если вдруг у тебя возникнет желание обсудить эту тему или же просто пройтись с нами, мы всегда к твоим услугам.

– Спасибо.

Несмотря на то что десять километров были относительно небольшим расстоянием по сравнению с тем, что я обычно проходила, в тот день прогресс казался большим, чем в любой другой, ведь тогда я поверила, что точно доберусь до Мэна.

На возобновление маршрута от Национального парка «Медвежья гора» потребовалось больше времени, чем предполагалось.

Мама-Волшебница держала меня словно в плену, заманивая едой, мягкой кроваткой, чистой одеждой и встречами с Мучем и Ночным Бродягой.

Ей казалось, что мне следует взять несколько дней отдыха, чтобы я смогла провести время с мальчиками, прежде чем снова отправиться в путь, и ей не пришлось прилагать много усилий, чтобы убедить меня в этом.

Когда я уже была готова вернуться на тропу, моя мама сломала все планы. Она решила, что мне нужно навестить своих тетю и дядю в Уоллингфорде, штат Коннектикут. По ее словам, они хотели меня видеть, и было бы невежливо оказаться так близко и не навестить их, но я понимала, для чего ей это было нужно. За счет встречи с родственниками она хотела убедиться, что со мной перед возвращением на тропу все в порядке. Именно поэтому я согласилась поехать из Стамфорда в Нью-Хейвен на поезде, где меня уже встретили.

Я люблю свою тетю. Если бы я была обладательницей такой же мощной жизненной энергии, как у нее, наверняка я была бы уже в Мэне. За день, пока я бегала за ней по всему Центральному Коннектикуту, я убедилась, что она обладает большей выносливостью, чем все те, кого я встречала на тропе.

Первым делом в то утро мы отправились в продуктовый магазин. Там мы скупили все, что только можно, чтобы я ни в чем не нуждалась до следующего пункта закупки продуктов.

Затем мы поехали домой. Там мой дядя уже накрыл нам всем завтрак. На столе стояла яичница, копченый лосось, свежие ягоды и кексы. Завтракая, я получала необходимый запас энергии для того, чтобы мне хватило сил на день с тетей. Как только я проглотила последнюю ягоду, мы вновь отправились в путь.

Она хотела устроить мне пешую экскурсию по подготовительной школе, где преподавал мой дядя, автомобильную экскурсию по их родному городу Уоллингфорду и мультимодальную[23] – по близлежащему Нью-Хейвену.

Слушая рассказы о ежегодном фонде подготовительной школы и архитектуре, выискивая коров на полях Уоллинг-форда и посещая библиотеку и музей Йеля, я сделала вывод, что устала бы меньше, если бы провела день, пройдя пятьдесят километров по тропе. Безусловно, то, что только что мне удалось увидеть два тома Библии Гутенберга[24] в «Библиотеке редких книг и рукописей Бейнеке», было замечательно, однако все, чего мне хотелось на тот момент, – это просто сесть и что-нибудь съесть.

Примерно в то же время, когда я поняла, что мне больше не хватит сил ни на один музей, тетя решила, что выполнила на сегодня задачу культурного обогащения, и мы наконец остановились перекусить, а затем зашли в местный магазин с туристическими товарами.

После двух тысяч километров, пройденных с болью в плече, я пришла к выводу, что вероятнее всего дело не в моих способностях, а мне просто не подходит доставшийся от брата рюкзак. И хотя я представляла себе, как буду стоять на Катадин со станковым рюкзаком[25] и палкой от швабры, мне захотелось сменить его на что-то менее садистское.

Приятный молодой человек по имени Джереми, который выглядел как турист, но, вероятно, таковым не являлся, помог мне с выбором. Я рассказала ему, какими марками и моделями пользуется большинство туристов, и даже предложила определенные характеристики веса и грузоподъемности, но каким-то образом ему удалось уговорить меня на один из самых тяжелых и дорогих рюкзаков.

На этом этапе пути удобный рюкзак стоил любых денег, даже трехсот шестидесяти долларов, за которые я купила этот.

Получив заключение о том, что я психически здорова, и заменив рюкзак, я наконец была готова вернуться на тропу. Пора было закончить начатое.