Парк «Пен-Мар», Мэриленд/Пенсильвания, к Делавэр-Уотер-Гэп, Нью-Джерси – 418 км

Часть маршрута занимает территория тихого национального парка, расположенного в Южной Пенсильвании. Оттуда тропа выходит на живописные сельскохозяйственные угодья долины Камберленд. По прибытии в Данганнон все меняется. Города, расположенные вдоль тропы, кажутся таинственными и покинутыми, а дорога изобилует камнями – большими, маленькими, острыми – и змеями, ползущими меж ними. Создается впечатление, что со всех остальных штатов собрали разные виды камней и вывалили их на тропу в Пенсильвании.

При пересечении границы Мэйсона – Диксона меня переполняли радость и волнение. С одной стороны, мне не хотелось покидать Юг и отдаляться от друзей и семьи, но, с другой, я гордилась тем, что проделала огромный путь от Джорджии до середины Атлантического океана. Мне не терпелось познакомиться с новыми штатами.

За первые несколько километров на территории Пенсильвании я не встретила ни единой души. Одиночество и теплый весенний воздух были моей компанией.

Тропа шла относительно ровно, за исключением отдельных валунов, окаймляющих ее. Одни из них были размером с небольшой дом, а другие – с компактный автомобиль.

Когда я обходила огромный камень размером с внедорожник, двое мужчин с другой его стороны напугали меня.

Мой взгляд был обращен на них всего на долю секунды, но удивительно, как четко запечатлелись их образы в сознании.

Они находились на расстоянии около полутора метров, и мне удалось разглядеть, что один из них без одежды. Им был старик с длинной желтоватой бородой и толстым животом. Если я говорю, что без одежды, – то имею в виду, что на нем не было даже носков.

Второй, рыжеволосый, мужчина выглядел довольно молодо. Веснушки были разбросаны не только по его лицу, но и по голой груди. На нем были шорты (слава богу), но не было рюкзака. Ни у одного из мужчин не было никакого снаряжения, указывающего на то, что они туристы.

– Простите! – сгорая от стыда, произнесла я, быстро закрыв лицо руками.

Оба мужчины рассмеялись. Это было похоже не на смущенный смех, а на смех в мой адрес, будто им было все равно, обидно ли мне. Тогда тот, что постарше, гордо сказал:

– Могу поспорить, что дома ты будешь рассказывать о нас своим близким.

Если бы он только знал.

Я прошла стадии шока и отрицания, но, когда пришла очередь гневаться, я была зла не только на себя, но и на этих двух.

С какой стати я вообще извинилась? Мне не нужно было это делать!

Обычно говорят «извините», когда находятся в общественном туалете и, открывая дверь кабинки, которая не была заперта должным образом, обнаруживают, что там кто-то есть. Говорят «извините», например, в примерочной, когда, отодвинув занавеску, видят, что там переодевается другой человек.

Но извиняться, когда по обочине национальной тропы проходит голый ухмыляющийся старик? Здесь не стоит просить прощения.

Это я теперь чувствовала себя небезопасно и боялась сворачивать за угол. Мужчины должны были извиниться передо мной, а не я перед ними.

Позже в тот же день, гуляя по лесу, я заметила змею, по которой было непонятно, ядовитая она или нет. Она была черной, но не совсем, скорее темно-серой, с еще более глубокого цвета полосами. Сначала на вершине поваленного дерева я увидела только ее голову, но после, сквозь листву, на расстоянии почти полутора метров я разглядела и хвост.

Змея была не только длинной, но и толстой. Не знаю, полакомилась ли она до этого кем-то, но середина ее тела была большой и круглой, как грейпфрут.

Я медленно начала доставать фотоаппарат, но как только вытянула перед собой руку, животное сжалось в тугую спираль. И тут, щелкнув языком и подняв хвост, она зашипела!

Гремучая змея? Хвост был темным и трудно различимым, но теперь проглядывалась и узкая погремушка в виде сот. Я никогда раньше не видела гремучую змею в дикой природе!

Находясь в трех метрах от этого существа, я почтительно отступила еще на несколько метров, прежде чем сфотографировать ее издалека.

Мне становилось гораздо менее страшно находиться рядом со змеями, а может, я просто привыкла к ним. Я решила, что гремучие змеи мне нравятся больше остальных, потому что они могут сообщить о том, где находятся, что чувствуют и хотят ли фотографироваться, одним лишь покачиванием хвоста.

Так важно уметь слышать звуки на тропе. Когда речь шла о животных, дорогах, людях и воде, я могла услышать их раньше, чем увидеть.

Однако ближе к концу дня появился звук, который я никак не могла определить. Он не был похож на голос человека, скорее походил на рев животного, но кто бы ни издавал эти стоны, этот кто-то явно находился в беде. С тем, как звуки становились громче, напряжение внутри росло. Не знаю, почему я продолжала идти навстречу: я просто передвигалась по белым меткам, куда бы они ни вели.

Так важно уметь слышать звуки на тропе. Когда речь шла о животных, дорогах, людях и воде, я могла услышать их раньше, чем увидеть.

Выйдя наконец из леса в рощу, я поняла, откуда доносятся звуки. В двадцати метрах от меня посреди поля человек в черном плаще с капюшоном протягивал к небу руки. Его тело выглядело напряженным и сосредоточенным, а стоны звучали глубоко и неразборчиво.

Голова подсказывала, что нужно двигаться дальше, но глаза и ноги отказывались покидать это место.

Меня окутали страх и одновременно восхищение.

Был ли этот человек монахом, исполняющим григорианские песнопения, или же викканином[17], проводящим обряд на открытом воздухе? Хотела ли я вообще знать, что он делает?

Внезапно песнопения прекратились, и тут я действительно напряглась. Тело мужчины оставалось неподвижным, за исключением шеи, которую он медленно повернул в мою сторону. Судя по тому, как его голова поворачивалась независимо от туловища, казалось, что шея сейчас отвинтится от тела. В этот момент я понимала, что он следит за мной, но не могла разглядеть его лица под тенью капюшона. Да и было ли там вообще лицо?

Как волшебник, поднимающий посох, чтобы отогнать зло, я подняла палку от швабры в знак признания встречи. Затем я переложила ее в руку, которая находилась ближе к заслоненной фигуре, и продолжила идти.

Мужчина не обратил внимания на мое присутствие, повернул голову обратно и стал взывать к небу теми же одержимыми стонами, что и раньше.

Скрывшись из виду, я как можно быстрее зашагала, чтобы отдалиться от поля. Уже стемнело, настало время разбивать палатку, но я продолжала идти до полного мрака. Пытаясь обезопасить себя, я установила тент подальше от тропы.

В ту ночь в палатке мне было не по себе. За один день мне повстречался обнаженный мужчина, первый раз в жизни я увидела гремучую змею, а затем наблюдала, как темная фигура взывает к небу. Мне, конечно, нравились приключения, но для одного дня это было слишком. По отдельности каждое из них могло бы отпечататься в памяти как что-то забавное, но все три вместе вызывали чувство беспокойства и страха.

На следующий день я по-прежнему чувствовала себя не в своей тарелке. Перебираясь с камня на камень в попытках выбрать наиболее устойчивые, я услышала доносящийся с тропы смех. Увидев, кто его издает, я подумала, что нахожусь во сне. Две девочки-подростка шли по тропе в голубых платьях в пол с длинными рукавами и чепчиках.

Камни, казалось, ничуть их не беспокоили. Несмотря на то что под струящимися юбками не было видно ног, они словно плыли по неровной поверхности дороги.

Жара их тоже никак не тревожила. Одетая в майку и шорты, я вся вспотела, а они выглядели довольно свежими, хотя их руки и головы были прикрыты.

Проходя мимо, они поздоровались и улыбнулись, а затем продолжали скользить по тропе, погрузившись в свою непринужденную беседу.

Их беззаботные улыбки запечатлелись в моей памяти. Это было самое искреннее и невинное выражение радости, которое мне довелось ощутить со времен игр с Лайлой. Должно быть, эти две девушки – амиши[18]. В Пенсильвании их проживает довольно много, иначе было бы трудно представить, что какие-то другие шестнадцатилетние девчонки могут так одеваться. Они выглядели счастливыми и полными жизни. Мне стало интересно, о чем они ведут диалог.

Может, они хихикали, потому что у мальчиков, которые им нравились, только-только начали отрастать амишские бороды? Или же они планировали поймать одну из многочисленных пенсильванских змей и разыграть кого-то из своих братьев?

Встреча была неожиданной и приятной, она казалась совершенно необычной, словно я сошла с тропы где-то за Мэрилендом и попала в параллельную вселенную. Девочки скрылись из виду, местность изменилась, а меня ждали непредсказуемые события.

Жуть Пенсильвании продолжилась до самого Данганнона. Тропа проложила свой путь прямо через центр города. Несмотря на то что я устала и у меня болели ноги, нужно было перебороть себя и идти дальше. Уоррен Дойл упоминал, что единственный город, в котором не стоит останавливаться, если отправляешься в поход в одиночку, – это Данганнон.

Я не знала ничего о нем, помимо того, что в нем есть хостел/бар под названием «Дойл». Его название запомнилось мне, так как Уоррен говорил, что не хотел бы, чтобы его дочь здесь останавливалась, впрочем, как и не хотел бы, чтобы останавливалась там я. Мне показалось забавным, что единственное место, о котором Уоррен предупреждал, носило его фамилию.

Но так было легче запомнить, как оно называется.

Следуя за белыми метками на телефонных столбах, я вышла к жилому кварталу. Двухэтажные дома и огороженные дворы, расположившиеся вдоль улицы, казались бесхозными. Двери были заперты, окна заколочены, а в нескольких дворах по колено росли сорняки.

Проходя мимо деревянного дома с облупившимся слоем белой краски, я услышала звуки. На заднем дворе стояли ржавые качели; на ветру они раскачивались взад и вперед с жутким скрипом.

На крыльце соседнего дома не хватало нескольких перил, они выглядели как щели между зубами. Сквозь них виднелись деревянные качели, один конец которых был прибит к потолку, а второй валялся на полу. На другой стороне крыльца в кресле-качалке сидел пожилой мужчина. Его глаза были закрыты, он оставался настолько неподвижным, что я не могла понять, спит он или умер.

В Данганноне везде, где я ожидала увидеть жизнь, царил упадок.

Тропа свернула за пределы района и простелила путь к большому мосту через реку Саскуэханна. Слева от меня находилась заправка, а впереди, за выбоинами на дороге, виднелась парящая гора. Прежде чем продолжить поход, я хотела зайти на заправку и купить там конфет или газировку, однако вход преградил курящий мужчина, одетый во фланелевую рубашку; в руках он держал коричневый бумажный стаканчик.

Поднявшись на скалу, я взглянула вниз на город. Оттуда виднелась широкая река Саскуэханна и железнодорожные пути, ограничивающие территорию Данганнона. Долина казалась покинутой и забытой, словно город хранил свои тайны и цеплялся за прошлое. Возможно, у меня сложилось бы более благоприятное впечатление, если бы Уоррен не предостерег меня от пребывания в нем, но чувства говорили о том, что я все делаю правильно.

Я слышала, что в Пенсильвании много скал, но полагала, что имеются в виду большие валуны и камни, разбросанные в южной части штата. Только покинув Данганнон, я поняла, о чем на самом деле идет речь. За пределами города тропа завалена камнями. За ними нельзя разглядеть ни одного земельного просвета. На этом участке тропа изобилует валунами, скалами и змеями.

Впервые двух черных змей я увидела в Северной Каролине и еще около дюжины встретила в Виргинии. Но с тех пор как я ступила на территорию Пенсильвании, каждый день мне встречались по меньшей мере две-три змеи. И не все они были черными.

Помимо гремучей я также видела зеленую змею, ползущую по траве, серую, плавающую в реке, и прячущуюся в листьях коричневую. За пять километров, пройденных сразу после того, как я покинула Данганнон, я встретила десять змей коричневых, рыжих и желтых оттенков.

Предполагаю, что на тропе в Пенсильвании их водится так много, потому что им нравятся теплые камни.

А еще их невероятное количество в тот период могло быть обусловлено брачным сезоном, поскольку несколько змей, которых я видела, свернулись в тугие извивающиеся клубки.

В тот день я отправилась в долгое путешествие по солнечному каменистому полю, которое тянулось через горы над рекой Саскуэханна. Ступив на обжигающее бескрайнее поле камней с неровной, рыхлой поверхностью и змеиными гнездами, я почувствовала, как мне становится плохо.

Мне казалось, что ноги уже привыкли, однако каждый шаг по зубчатым гребням сопровождался знакомым жжением. Я представляла, что неровные камни превратились в наконечники копий, пронзающие мою плоть.

На тропе не было грунта, на котором можно было бы отдохнуть, а сама дорога была настолько узкой и заросшей, что и там не оказалось места, где можно присесть. Мне нужно было остановиться!

Взяв в руки палку от швабры, я пять минут тыкала ею в большой камень посреди тропы. Сначала я наклонилось, чтобы проверить, нет ли здесь змей, а после резко вернулась в предыдущую позу, подумав, что им, наверное, не очень нравится, что я тыкаю в них.

Усевшись, я сразу же разулась. Сняв носки, я увидела, что на ступнях снова появились гной, воспаление и волдыри.

Покинув Харперс-Ферри, я надела новую пару носков, чего явно не оценила моя кожа на ногах. Тогда, продолжая чувствовать невыносимую вонь, я всунула босые ноги обратно в кроссовки и продолжила идти. Мне потребовалось пройти еще километр, прежде чем я поняла, что отсутствие носков никак не улучшает ситуацию, а лишь открывает прямой доступ для пыли и грязи к воспаленным участкам.

Я снова начала искать камень, на котором можно было бы разместиться, проверила его на наличие змей, а затем села и вновь надела носки.

Спустя сотню метров боль в ногах стала непреодолимой, и, больше не проверяя, есть ли около камней змеи, я рухнула прямо посреди тропы.

Я даже не пыталась подняться. На глаза наворачивались слезы. Вытерев их тыльной стороной ладони, я глубоко вздохнула. Организм был обезвожен, а потеря еще большего количества жидкости могла ухудшить ситуацию.

Но я не хотела вставать.

Вместо этого я сидела и думала о том, что может быть хуже, чем боль в ногах: я думала о раке, недоедании, рабстве, в частности о женском. Я думала о гражданских войнах и терроризме, бездомных и геноциде.

Понимаю, что это могло выглядеть драматично, но я пыталась сделать то же самое, что и Муч, когда хотел, чтобы его ударили по лицу, чтоб он отвлекся от сыпи на заднице. Когда боль становится слишком сильной, иногда лучший способ преодолеть ее – это сделать еще больнее. Ноги кричали в агонии, но это были всего лишь ноги. Сравнивая их боль с реалиями куда более серьезными, я взяла себя в руки, встала и пошла.

Остаток дня я провела ужасно. Ноги постепенно убивали меня, и я никогда не была так подавлена социальной несправедливостью в мире.

В течение пяти следующих часов мое внимание было сосредоточено только на страданиях.

Придя вечером в пустой лагерь, я вымыла ноги и легла в палатку, чтобы день поскорее закончился.

Однако стоило мне принять горизонтальное положение, как боль в ступнях начала захватывать все тело. Она проходила сквозь ноги и просачивалась в желудок, пронизывала руки жгучими уколами, а затем схватывала голову пульсирующей мигренью.

Мне было больно открывать и закрывать веки. Находясь в абсолютном одиночестве, я боялась, что со мной может произойти страшное. Тогда возникла мысль попытаться описать свои чувства в дневнике, на случай если кто-то придет.

Но если бы мне пришлось предпринимать какие-то действия, чтобы достать блокнот и ручку, скорее всего, я бы не перенесла таких мук, поэтому пришлось обойтись без записей.

Боль не утихала до того момента, как я не заснула. Помню, что перед тем как закрыть глаза, мне казалось, что я умру, а проснувшись на следующее утро, я чувствовала себя просто прекрасно.

Состояние было совершенно непредсказуемым. После того как меня охватила невыносимая боль, когда я находилась в лагере, пятьдесят километров, пройденные на следующий день, вызвали лишь небольшой дискомфорт.

Спустя сутки мне вновь захотелось отрубить лодыжки.

В тот день я планировала пополнение запасов, и моя цель была предельно ясной: я хотела пройти тридцать семь километров до Порт-Клинтона и по прибытии обратиться за медицинской помощью.

Я с острой неприязнью относилась к походам к врачу, однако сейчас мне некуда было деваться. В раны попала инфекция, они кровоточили и воняли кислой гнилью. До конца дня я пыталась найти врача или же пункт скорой помощи. Меня охватил страх, что если этого не сделать, то из-за больных ног я буду вынуждена сойти с тропы. Эта мысль была еще более невыносимой, чем сама боль.

Тропа к Порт-Клинтону была усыпана камнями, и каждый шаг ощущался так, словно я шла босиком по раскаленным углям. Если бы я могла придумать какой-нибудь другой способ эффективного передвижения, кроме ходьбы, в тот момент я бы так и сделала.

Добравшись до смотровой площадки над Порт-Клинтоном, я на полном серьезе задумалась о том, что же будет, если я просто скачусь вниз по оставшемуся спуску. Затем, отвернувшись, я стиснула зубы и, продолжая вздрагивать, спустилась в долину.

Подошва[19] горы означала начало города и одновременно его конец. При одном беглом взгляде я потеряла всякую надежду найти кабинет врача или центр скорой помощи. Как и Данганнон, Порт-Клинтон выглядел заброшенным. Я не видела ни светофоров, ни предприятий, не видела никого, кто шел бы по тротуару или ехал по улице. Это был заброшенный горный городок, рядом с которым проходили заваленные мусором железнодорожные пути. Порт-Клинтон и Данганнон, казалось, когда-то были процветающими местами промышленности и торговли, но с течением времени их забросили, и в конце концов они оказались никому не нужны.

В отчаянии я поплелась по пустым улицам в поисках хоть какой-то жизни.

Когда я прошла мимо закрытой двери со старой выве ской пожарной станции, мне казалось, что мои молитвы были услышаны. Наверняка кто-то из здешних знает, как оказывать первую помощь, и может помочь мне.

Дверь была заперта. Я сильно постучала в нее.

Скрипнули петли, сквозь небольшую щель доносилась невыносимо громко играющая рок-музыка восьмидесятых. Заглянув в вертикальный проем, на заднем плане я увидела подобие небольшого спортивного бара.

Затем дверь распахнулась, и на порог шагнул загорелый, исхудалый, темноволосый мужчина. Прежде чем он успел мне что-то сказать, кто-то из бара выкрикнул хрипловатым голосом:

– Там девушка! Впустите ее!

Мужчина еще несколько секунд разглядывал меня, а затем провел в здание. Пока мы шли, он сказал:

– Это бар для местных. Тебе повезло, что мы тебя впустили.

Мужчина заставил меня расписаться в чем-то вроде журнала регистрации гостей, прежде чем я села за барную стойку.

– У вас нет, случайно, аптечки? – спросила я барменшу.

Она покачала головой и ответила:

– Нет, но у нас полно алкоголя.

Мне не хотелось пить с этой толпой.

– Пожалуй, начну с содовой, – произнесла я.

Один из посетителей услышал мою просьбу о лекарствах и любезно сходил в машину за дорожной аптечкой. Он принес ее, сел рядом и начал расспрашивать, сколько мне лет и есть ли у меня парень.

Не знаю, можно ли отнести жителей Средней Атлантики к деревенщинам или они живут только на Юге, но эти люди казались близкими родственниками южан. В три часа пополудни большинство из них были уже в отключке. Будучи пьяными, они орали в телевизор, а «Питтсбургские пираты», проигрывавшие в три мяча, не способствовали улучшению ситуации.

Отойдя от барной стойки, я нашла свободный столик и принялась обрабатывать раны: обмыла их газировкой, намазала тройной антибиотической мазью, после чего обмотала ступни марлей. На удивление, в дорожной аптечке был большой выбор антисептических пластырей, лекарственных мазей и бинтов.

За двадцать минут стараний я уничтожила все запасы, но все же успела успокоить жжение.

Начав укладывать оставшиеся медикаменты в аптечку, среди звона бокалов и криков мужчин у телевизора я услышала еще один стук в дверь.

Тот же мужчина, что впустил меня, подошел к двери и немного приоткрыл ее, но этого было достаточно, чтобы я смогла разглядеть Раптора.

– Он со мной! – выкрикнула я.

Мы с Раптором познакомились, когда я ночевала в убежище в последний раз. О нем было мало что известно, я знала, что он путешественник и у него есть внуки, ведь он показывал мне их фото.

То, с каким трепетом Раптор разглядывал лица своей семьи, безумно меня тронуло.

«Швейцар» окинул меня холодным взглядом и пропустил Раптора внутрь.

Раптор расписался в гостевом журнале, а затем сел рядом со мной. Он был опытным туристом, и мне даже показалось, что он выглядит слишком молодым для дедушки. Вскоре я узнала, что он ровесник моего отца. Раптор чем-то напоминал папу. Мне было спокойно от мысли, что он может защитить меня от других мужчин – тоже ровесников моего отца, – которые пытаются за мной приударить.

Оказалось, что в Порт-Клинтоне все же есть один ресторан. Местные жители на «пожарной станции» подсказали нам дорогу, но, когда мы туда пришли, оказалось, что пешим туристам не разрешается есть в главном зале. Нам разрешили сидеть только у бара.

Я нашла свободный стул, но мне стало не по себе. Это был не особенно хороший ресторан, где было довольно много свободных столиков. Тогда, отчасти из-за обстоятельств, а отчасти из-за низкого уровня сахара в крови, мое раздражение переросло в ярость. Это же дискриминация!

Мысли о социальной несправедливости, занимавшие меня всего несколько часов назад, снова не давали мне покоя. Вот на что это было похоже: это же была сегрегация![20] По крайней мере, предрассудки, с которыми я столкнулась, были основаны на конкретном факте: пешие туристы грязные и плохо пахнут. Но под грязью и копотью туристы все равно остаются людьми!

Я не могла поверить, что еще при жизни моих родителей в некоторых штатах рестораны, туалеты и питьевые фонтаны распределялись по цвету кожи. По цвету кожи!

Мне вспомнился рейд Джона Брауна, который произошел в Харперс-Ферри. Может быть, это было мое время для бунта? Я уже собиралась устроить акцию протеста. Правда собиралась, но тут передо мной поставили тарелку с куриными лапками в кляре, уложенными на горку золотистого картофеля фри.

Я решила, что тогда было не время для ругани, и просто попросила кетчуп, утешая себя тем, что, если бы речь шла о расовой, сексуальной или религиозной дискриминации, я бы точно встала и ушла. Но речь шла об обычных туристах, а я, видит бог, была голодным туристом.

После ужина мы с Раптором отправились в павильон на окраине города, где обычно ночуют путешественники. Расположившись в разных концах помещения, где, к слову, не было крыши, мы забрались в спальные мешки и попытались уснуть. Нам это не удалось. Раздались чьи-то голоса. Пьяные голоса. Кто-то приближался к убежищу, и, скорее всего, их было трое.

Слышалось счастливое женское сопрано, сердитый мужской баритон и еще один женский голос, который звучал, так сказать, воинственно. Сначала они не обратили внимания на нас, мы с Раптором даже не шевелились. Но когда троица заметила спальные мешки, в наш адрес полетели грязные фразы.

– Чертовы туристы! Зачем вы приперлись в наш город? – начал орать мужчина.

– Вонючие хиппи! – крикнула женщина, после чего раздался издевательский смех ее подружки.

Они начали перешептываться, причем мы действительно не могли разобрать, о чем, был слышен лишь безудержный женский смех.

– Ха-ха, да, мы сделаем это. Ха-ха-ха.

Затем наступила тишина.

Все трое встали и, спотыкаясь, уковыляли под изредка раздающийся хохот.

Оттуда, где лежал Раптора, я услышала шорохи.

– Пс, Раптор, ты в порядке?

– Да, я пытаюсь достать перочинный нож из рюкзака.

– Как думаешь, они вернутся? – спросила я.

– Не знаю.

Так и не сумев заснуть, я продолжала вслушиваться в каждый подозрительный звук. Из-за порывистого ветра было трудно расслышать что-либо еще. Раздался гром. Он становился все яростнее, за ним последовал сильнейший ливень и яркая молния, озарившая небо. Гроза действительно подарила мне надежду, что погода может отпугнуть жителей Порт-Клинтона, если они вдруг планировали вернуться в павильон.

Дождь лил долго, очень долго. Ливень будто смыл мой страх, и вместе с тем, как он утихал, я засыпала.

Позже я подскочила от шума, раздавшегося вдалеке. Сначала я думала, что это гром, но по мере того, как его громкость возрастала, это стало походить на грохот. Дождь лишь усиливался. Я почувствовала, как доски под спальным ковриком начали дрожать.

Я не могла понять, что происходит. В походе я всегда так крепко спала, что, проснувшись среди ночи, чувствовала себя какой-то потерянной. Казалось, что если я не определю, кто ко мне приближается, то этот кто-то поглотит меня. Затем я услышал свист – это был поезд.

На пути к павильону я не заметила железнодорожных путей, но они, должно быть, были близко, потому что, даже закрыв уши, чтобы заглушить звук, я все равно слышала, как камни с путей ударяются о стену здания.

Рев товарного поезда разбудил меня. До самого утра я лежала с открытыми глазами и ждала, пока небо посветлеет.

Как только темнота сменилась рассветом, я собрала вещи и подошла к Раптору. Он все еще спал, сжимая в руке перочинный нож.

– Доброе утро, Раптор, – прошептала я.

Он проснулся и широко распахнул глаза, будто пытался быть бдительным даже во сне.

– Я хотела предупредить, что ухожу. Мне хочется как можно скорее покинуть это место.

– Я буду идти сзади, – сказал он.

Мне хотелось поскорее выбраться из Порт-Клинтона. Изначально я планировала остаться здесь на день, чтобы немного полечить ноги, теперь же мне просто хотелось вернуться на тропу. Но идти туда без новых носков казалось опасным – они и вправду являются важным элементом одежды в походе.

К тому времени я уже достаточно настрадалась, чтобы понять, что боль причиняют не кроссовки, а носки – или, скорее, их носка в ужасную погоду. Фитильные носки, которые я купила в Роаноке, справлялись со своей задачей на «ура». Надев синтетическую пару, я вновь почувствовала жжение. И неважно, что это было – дождь, пот, утренняя роса или переправа через реку, – казалось, что синтетические волокна всегда остаются влажными. Мокрые ноги в мокрых носках приводили к вонючим, кровоточащим, шелушащимся ступням, усеянным волдырями. Скалы Пенсильвании лишь усугубляли ситуацию.

В Порт-Клинтоне невозможно было найти в продаже даже обычных носков, не говоря о водоотталкивающих. Накануне вечером, когда я ужинала в ресторане, мужчина, сидевший за барной стойкой, упомянул, что в шестнадцати километрах отсюда есть туристический магазин. Добраться до него можно было, поймав попутку. Я все еще сомневалась, стоит ли ехать автостопом, но, если бы мама увидела мои ноги, она однозначно простила бы меня или же отправила домой.

Добравшись до обочины главной дороги Порт-Клинтона, я вытянула большой палец.

Мимо проехало несколько машин, разбрызгивая застоявшуюся дождевую воду на тротуар. Легко определить, когда люди не хотят тебя подвозить: они даже не смотрят в твою сторону. Будто так они оправдывают то, что не подбирают автостопщиков, притворяясь, что не видят их. Пусть лучше кто-нибудь улыбнется, кивнет головой или взглянет с отвращением, проезжая мимо, но не будет вести себя так, будто меня здесь нет.

Через несколько минут по дороге с ревом пронеслась большая восемнадцатиколесная фура. Увидев меня, водитель начал замедляться. Затем я услышала скрежет тормозов, вероятно, раздавшийся из-за мокрого асфальта. Фура съехала с дороги и остановилась примерно в ста метрах от шоссе.

Будучи не совсем уверенной, что он остановился ради меня, я осторожно перебежала дорогу и подошла к кабине со стороны водителя.

Пожилой бородатый мужчина высунул голову из окна и спросил:

– Ну что, милая, тебя подвезти или нет?

Я всегда мечтала путешествовать автостопом на мотоцикле, но сделать это на фуре казалось даже круче!

Когда я забралась в синюю блестящую кабину, из нее открылся вид как со второго этажа. Я не могла поверить, что нахожусь так высоко над землей.

Когда водитель завел двигатель и фура рванула вперед, у меня сперло дыхание. Желудок сжался, адреналин повысился, а сам разгон больше напоминал американские горки, чем поездку по шоссе.

Водитель фуры был очень мил со мной и без каких-либо вопросов помог мне найти магазин, где я могла купить носки. За десять минут нашего общения он рассказал мне немного о работе дальнобойщика – похоже, это даже сложнее, чем быть путешественником. Я всегда знала, что тяжело существовать в том режиме, в котором они работают. Водитель поделился со мной, что их график настолько суров, что большинство дальнобойщиков употребляют энергетики, чтобы не спать и оставаться начеку.

– Если хочешь сохранить работу, приходится идти на крайние меры, – сказал он, – большинство дальнобойщиков даже не останавливаются, чтобы сходить в туалет. Они просто писают в бутылку или прорезают дырку прямо в салоне.

Я оглянулась посмотреть, нет ли здесь дырок в полу или бутылок.

– Кроме того, с таким образом жизни трудно иметь семью, – продолжал он, – бо льшую часть года ты в дороге, а когда приезжаешь домой, дети тебя не узнают. Иногда на остановках стоят проститутки. Я не понимал, почему мужчины в них так нуждаются, пока не стал дальнобойщиком.

После этого он внезапно замолчал. Мне резко захотелось сменить тему:

– Вы часто подбираете попутчиков?

Его тон смягчился:

– О да, я всегда их подвожу. Мне нравится проводить время в чьей-либо компании, а у автостопщиков всегда найдутся интересные истории. Но я уже не подбираю их так часто, как раньше. Несколько лет назад я подобрал парня, который сначала показался мне нормальным. Но после того, как мы проехали вместе несколько километров, он сказал, что я похож на того мужчину, с которым изменяла его девушка, и начал избивать меня, пока я сидел за рулем.

– И что же с вами было?

– Сам я не сильно пострадал, но мог бы разбиться. Я выкинул этого больного на обочину трассы, в шестнадцати километрах от ближайшего выезда, и с тех пор вожу это всегда с собой.

Водитель просунул руку под мое сиденье, достал металлическую бейсбольную биту и положил ее между нами.

С того момента я старалась вести себя максимально вежливо. Водитель фуры знал, где находится магазин. Он также упомянул его название.

– Раньше я не слышала об этой сети.

Водитель рассмеялся:

– Ну, милая, я уверен, что там ты точно сможешь найти носки.

Съехав с трассы, мы подъехали к настолько большому зданию, что в нем мог бы разместиться весь Порт-Клинтон. Его масштабы поражали. Он был таким же огромным, как тот гипермаркет, в который мы заезжали с Венди.

Забрав свои вещи, я поблагодарила дальнобойщика, спустилась по трапу из блестящей синей кабины и помахала на прощание рукой. Мой выход из фуры с рюкзаком на спине и желтой палкой для швабры в правой руке, возможно, показался нелепым посетителям магазина. Но для меня он был таким царственным, будто я только что сошла с колесницы с золотым скипетром в руке.

Войдя в гипермаркет, я была ошеломлена количеством стеллажей с продовольствием. Честно говоря, я и не знала, что здесь так много товаров для активного отдыха. Конечно, в этом магазине под «туристическим снаряжением» подразумевались в основном охотничья и рыболовная продукция. Я посмотрела налево и увидела отдел, похожий на крытую пристань для яхт, а справа от меня располагались ряды с камуфляжной одеждой, оружием, удочками, приманками и вяленой говядиной. По продукции можно было предугадать, что в Северной Атлантике живет простой сельский народ.

Казалось ироничным, что все эти товары предназначены для того, чтобы улучшить условия отдыха на природе, но чем больше вещей я брала с собой на тропу, тем менее комфортно мне было.

Не хочу казаться неблагодарной. Здесь мне удалось купить непромокаемые носки и некоторые необходимые медикаменты. Данные товары должны были облегчить задачу длительного нахождения на природе. Однако казалось, что многие из них, например палатки площадью тридцать семь квадратных метров, надувные кровати, радиоприемники и телевизоры на солнечных батареях, не позволят людям по-настоящему ощутить прелесть естества.

Обратный путь в Порт-Клинтон оказался не таким сказочным, как поездка на фуре. Добравшись до города, я сразу же направилась к тропе и к середине дня догнала Раптора.

На ночь мы остались в убежище туристического клуба Аллентауна, утром отправились в Палмертон, чтобы еще раз переночевать в городе. Там атмосфера была получше, чем в Данганноне или Порт-Клинтоне. Другими словами, там хотя бы были люди. Мужчины и женщины гуляли по улицам и закупались в магазинах. И хотя в городе не было ни одного хостела, туристам позволяли расположиться в городской тюрьме.

Это была не настоящая тюрьма, в том смысле, что в ней больше не находились осужденные, а старая городская тюрьма, расположенная под зданием мэрии. Снаружи были приделаны металлические решетки, а внутри стояли деревянные нары. Там я ощутила спокойствие, особенно рядом с Раптором.

Казалось странным, что людей наказывают тюрьмами, изолируя их от мира. Когда я выглянула в маленькое окошко, закрытое решеткой, из которого открывался вид на улицу, мне показалось, что в удаленности от общества есть что-то привлекательное.

Выбрав себе койку, я отправилась в душ.

Это была лучшая душевая за все время.

В открытых женских кабинках струя била до боли. Вода была горячей, но не слишком.

Из-за пара вся ванная стала похожа на сауну. Там было три душевых лейки, расположенных друг рядом с другом, и в какой-то момент я включила их все, бегая взад-вперед, как ребенок по бьющему фонтану. С лица не спадала улыбка, которая время от времени превращалась в заливистый смех.

Дома я обычно приберегала улыбки и хохот для других людей, но в походе я училась улыбаться и смеяться лишь для себя, даже если рядом никого не было.

Когда я наконец помылась, пар полностью затуманил женскую душевую. Мне казалось, я не была такой чистой с Джорджии.

Освежившись, я достала свой мобильный и позвонила маме. Я не могла не поделиться новостью, что этой ночью я буду ночевать в тюрьме.

У мамы не было времени на разговоры, ведь вместе с семьей они праздновали день рождения моего дедушки, ему исполнялось восемьдесят семь. Там были все: родители, братья, тети и дяди, двоюродные братья и сестры. Я была единственной, кого не хватало за семейным столом.

Дома я обычно приберегала улыбки и хохот для других людей, но в походе я училась улыбаться и смеяться лишь для себя, даже если рядом никого не было.

Тропа значила для меня не больше, чем дедушка. И все же я решила быть здесь, а не на его дне рождения. Тогда сомнения взяли надо мной верх. Что, если этот день рождения окажется его последним?

Телефон передавался по кругу. После общения с каждым членом семьи вина за то, что меня нет рядом, возрастала.

Последним передали трубку дедушке.

Первое, что он сказал, было:

– Я люблю тебя и горжусь тобой. Продолжай ходить в походы. Моя любовь к природе безгранична, и из всех моих внуков, думаю, ты больше всех меня понимаешь.

Его слова очень тронули меня. Я никогда не думала, что мой дедушка такой чувственный. То есть да, я знала, что он любит природу, но я предполагала, что эта любовь ограничивается охотой, рыбалкой и вяленой говядиной. Я и не подозревала, что он видит связь между моим пребыванием в лесу и его любовью проводить время под открытым небом.

Положив трубку, я больше не расстраивалась, что пропустила дедушкин праздник, ведь находилась там, где он хотел бы меня видеть.

Вечером, запершись в камере, мы с Раптором ели пиццу и болтали. Вечеринок с пятидесятисемилетним старичком у меня еще не было.

Чем больше я узнавала о Рапторе, тем больше он меня к себе располагал.

Интересно, что тридцать лет он проработал на заводе, а еще был заядлым велосипедистом, что, вероятно, и заманило его в туризм. В тот вечер он также поделился со мной душещипательной историей своей женитьбы.

– И ты решился на это? – спросила я. – Просто взял и женился, никому не сказав?

– Да, все так и было.

– Что тебя надоумило на этот поступок?

– Я понимал, что люблю ее и хочу, чтобы она стала моей женой. Можно сравнить наш брак с тропой. Многие говорят, что хотят пройти по Аппалачской тропе, но никогда не решаются. Когда я чего-то хочу, я всегда это выполняю. Я люблю свою жену, и взять ее в жены было лучшим решением в моей жизни.

– А выйти на тропу, как ты считаешь, было хорошим решением?

– Пока не понимаю, но надеюсь, что да.

В этот момент хлопнула дверь, а затем раздался звук тяжелых шагов, спускающихся по лестнице.

В комнату вошел невысокий взволнованный пожилой мужчина. Он включил свет и посмотрел на нас. Вместо того чтобы представиться, он начал разговаривать сам с собой.

Подойдя к пустой койке, он сбросил рюкзак и достал из него спальный мешок. Расположившись, он начал задавать нам уйму вопросов:

– И давно вы покинули Джорджию? Вы отправились в поход вместе? Кто из вас лучше справляется на тропе? По сколько километров вы проходите за день?

Мы с Раптором смотрели друг на друга в недоумении. Этот человек словно играл в навязчивую версию игры «Двадцать вопросов». Чаще всего он даже не ждал ответа, прежде чем задать следующий вопрос.

В конце концов мы узнали, что этого человека зовут Неон, что было вполне уместно, учитывая, что он был похож на раздражающую мигающую лампочку, которая непрерывно пищала, требуя внимания. Он выбрал койку рядом с Раптором и в конце концов сосредоточил свой допрос на нем. Поскольку они были близки по возрасту, Неон считал его своим главным конкурентом.

Я достала беруши, которые подарил мне Раптор, чтобы я не слышала его храп, и вставила их. Затем, забравшись с головой в спальный мешок, я попыталась уснуть. Мне не хотелось желать им спокойной ночи или объяснять, почему я рано легла спать. Пенсильвания определенно пыталась мне что-то объяснить.

На следующее утро я проснулась от топота Неона рядом с кроватью. Потом я услышала, как, включая свет, он ругается на выключатель. Все это время я притворялась спящей, однако мне удалось вытащить беруши, чтобы разобрать его разглагольствования. Очевидно, его разбудил храп Раптора, а поскольку Неон не мог уснуть, он решил, что и мы не должны отдыхать. Мужчина громко жаловался на плохой сон и одновременно шуршал пакетом, пытаясь впихнуть в него огромную пиццу. Накануне вечером он принес ее с собой в камеру, но так ничего и не съел. Сегодня утром он собрал все, что только могло поместиться в сумку, не разбирая, целые это куски или же огрызки. Застегнув рюкзак, он слизал соус с пальцев и, взяв остальные вещи, ушел.

Усевшись на койку, я взглянула на Раптора. Он только покачал головой, и мы оба рассмеялись. В Среднеатлантическом регионе происходило столько абсурдных вещей, что я еще больше ценила адекватность своего спутника.

В то утро мы не спешили собираться, зная, что ранний выход может обернуться очередной встречей с нашим сокамерником.

Подъем за пределами Палмертона не был похож ни на один другой на тропе. На карачках нам пришлось карабкаться вверх по скалистому склону горы, чтобы в итоге оказаться на пустынной вершине хребта. Здесь не было ни деревьев, ни животных, ни сорняков. Почва оказалась совершенно бесплодной.

– Ты знала, что это место является частью программы «Суперфонда»? – спросил Раптор.

– Фона? И что же в этом фоне такого «супер»?

Раптор рассмеялся:

– Нет, Одисса, «Суперфонда».

– Оу, и что же это значит?

– Это значит, что кто-то облажался, сделал что-то очень вредное для окружающей среды, а после наше правительство потратило налоги, пытаясь решить эту проблему.

– А что здесь произошло?

– Раньше в Палмертоне и его окрестностях находились цинковые заводы, и выбросы, которые они производили, убивали растительность и загрязняли реку. Если ты думаешь, что сейчас тут не очень, представь, насколько плохо здесь было двадцать лет назад и какими вредными были эти выбросы для легких местных жителей.

До спуска с хребта и возвращения в лес я старалась не вдыхать глубоко.

Благополучно миновав место загрязнения, мы с Раптором решили продолжить путь по отдельности, однако договорились встретиться в Делавэр-Уотер-Гэп.

Одно название этого города вызывало у меня недоумение. Увидев его, я подумала, что придется переправляться через реку, но в путеводителе название было выделено жирным шрифтом, что означало, что это город. Кроме того, я ошибочно приняла за факт, что тропа проходит через штат Делавэр.

Единственное, что я знала о Делавэр-Уотер-Гэп, – это то, что там продаются пироги. В институте Уоррен Дойл поделился с нами многими полезными советами, большинство из которых я записала в заметки. Рядом со словом «Данганнон» я написала: «НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ ТАМ!!!!!» Но рядом с Делавэр-Уотер-Гэп оставила пометку: «М-м-м-м…пирог!»

Мысль о пироге одномоментно осчастливила меня, и, ускорив темп, я быстро зашагала туда, где я могла купить обещанное блюдо. Именно тогда я во второй раз встретилась с Неоном.

– Эй, Неон! – окликнула его я.

Он ничего не ответил, только прибавил шагу, а я вместе с ним. Вместо того чтобы сойти на обочину и пропустить меня, он лишь ускорил темп. Я не отставала.

– Прости, можно я пройду вперед?

Он притворился, будто не слышит меня.

Я смещалась то влево, то вправо, пытаясь обойти его, но он следил за моими движениями и не давал пройти. Было ощущение, будто меня загнали под баскетбольную сетку.

Наконец, завернув налево, а затем направо, я проскочила мимо него. Зачет!

Неон был первым человеком, который действительно пытался как можно скорее добраться до Катадин. И я ничуть не возражала. Но он должен был делать это не для того, чтобы обогнать других людей, а для того, чтобы скорее достичь своей цели.

В следующий раз мы пересеклись с ним во внутреннем дворике пекарни, когда я ела яблочный пирог в Делавэр-Уотер-Гэп. Над рекой Делавэр, но точно не в штате Делавэр.

Неон, не останавливаясь, ел пирог на ходу. Я надеялась, что до Катадин он доберется первым, чтобы мне не пришлось с ним встречаться.

В ту ночь мы с Раптором остановились в церковном хостеле, где прихожане переоборудовали подвал святилища в спальное помещение и общую зону для туристов. Там был отличный душ, удобный диван и пирог, принесенный мною, чтобы поделиться с Раптором.

После того как я приняла решение проходить за день меньшее количество километров и провести несколько ночей в нормальных условиях, состояние ног улучшилось.

А еще моими верными друзьями стали розовые шлепанцы с красными сердечками, которые я купила за три доллара в Палмертоне. Я надевала их, когда где-то останавливалась, чтобы проветрить ноги. Их милый вид придавал мне заряд энергии и мотивировал идти вперед.

Вечером я сказала Раптору, что, поскольку ноги практически выздоровели, я хочу увеличить ежедневные дистанции и чаще ночевать на тропе.

– Не обманывай меня, – пошутил он, – ты просто хочешь посоревноваться с Неоном!

– Как ты меня раскусил? – рассмеялась я.

До глубокой ночи мы не спали, разговаривали и ели пирог. В конце концов, нам было что праздновать. Это была наша последняя ночь в Пенсильвании, покинуть которую уже не терпелось.