От Пирисбурга, Виргиния, до Траутвилла, Виргиния – 148 км

Тропа между Пирисбургом и Роаноком усеяна камнями.

Словно небольшой кусочек Пенсильвании затерялся в Виргинии.

Первые горы за пределами Пирисбурга встретят бескрайними полями, а скалистый хребет Зуб Дракона потребует определенных навыков скалолазания. Финальными точками маршрута здесь окажутся живописные утесы Макафи-Ноб и Тинкер, с которых открываются прекрасные виды. А еще их пики дают замечательную возможность проявить себя в скалолазании.

После шести дней каторги, устроенной Мутом, за более чем целые сутки я не встретила ни одного туриста, зато мне посчастливилось увидеть штук пятьдесят оленей. Думаю, в жизни редко бывают дни, когда человек никого не видит и ни с кем не общается. Это даже кажется странным и непривычным. Оставшись наедине, я много пела, беседовала с Богом и гадала, не случилась ли какая-нибудь катастрофа, из-за которой все исчезли.

Из-за не слишком давнего Дня памяти, приуроченного к одиннадцатому сентября, я несколько раз задумывалась о том, что произойдет, если в стране вдруг начнется война, эпидемия или рухнет фондовый рынок. Как бы я узнала об этом? И как бы это отразилось на моем походе?

Что касается ежедневных новостей, то я нисколько не скучала по ним. Политики, ведущие клеветнические кампании, нестабильное развитие Уолл-стрит[12], полубоги профессионального спорта, сплетни о знаменитостях – хотя, еще будучи дома, я не часто следила за СМИ, сейчас я начала осознавать, насколько сильное влияние они оказывали на мою жизнь.

Я также стала замечать, как меняются ценности. Здесь меня не волновали ни правительство, ни экономика, ни мода, ни поп-культура. Голова была забита мыслями лишь о том, хватит ли мне еды, чтобы дойти до магазина, где я смогу набрать воды, и не будет ли холодно в той одежде, которую я взяла.

Впервые в жизни я испытывала настоящий голод и жажду, переживала поистине морозные ночи и на протяжении долгого времени чувствовала физическое истощение. Впервые в жизни я испытала настоящую боль. Но, несмотря на все это, в такие моменты я чувствовала себя более живой, чем в контролируемом обществом комфорте.

В тот день каждый шаг придавал мне все больше энергии. Я пересекла грунтовые дороги леса, протоптанные тропинки бескрайних лугов, после чего вышла на свое первое каменистое поле. Я слышала о местах, полностью усеянных камнями, но до конца не понимала, что они собой представляют и чего мне ожидать.

Оказалось, что каменистое поле – это участок земли, полностью покрытый большими, зазубренными временем камнями, не дающими возможности идти по голой земле. Это минное поле потенциальных травм. Каждый шаг мог привести к падению или вывиху лодыжки. И если ваши ноги не будут страдать от заостренного рельефа камней, то боль в шее оттого, что вы постоянно смотрите вниз, станет просто невыносимой.

В тот день у меня болели и ноги, и шея, но ноги сильнее. Пока я сосредоточенно следила за тем, куда ставить стопы, их пронзила чудовищная боль. От ходьбы по неровным камням дискомфорт в ногах перерос в невыносимое жжение.

С каждым шагом мне казалось, что сейчас кожа просто разорвется на части. Если бы я могла остановиться и разбить палатку прямо на камнях, я бы так и сделала. Боль была настолько сильной, что я разрыдалась, а это еще больше мешало сосредоточиться на дороге. Хотя длина полосы препятствий, усеянной камнями, составляла всего три километра, на ее преодоление у меня ушло почти два часа.

Никогда еще я не была так счастлива видеть грязь. Как только этот ужасный отрезок маршрута закончился и мои ноги ступили на мягкую землю, я тут же разбила палатку. Оставалось еще несколько часов до захода солнца. Я была приблизительно в шести километрах от лагеря, где планировала переночевать, но не могла идти дальше. Тем более со сбитыми ногами.

Поставив палатку, я сразу же разулась, чтобы проверить, что вообще происходит. Как только я сняла свои мокрые, испачканные в грязи носки, почувствовала исходящий от ног ужасный запах.

Признаюсь, мои ноги и до этого не очень приятно пахли, когда я находилась на тропе, но сейчас мне казалось, что они просто гниют.

Это был худший запах из всех, что я когда-либо чувствовала. Они воняли гораздо хуже пеленок, которые я меняла, пока работала няней, и примерно на одном уровне со свинофермой и очистными сооружениями, куда мы ходили с классом на экскурсию.

Осмотр ног оказался лишь немногим лучше запаха. Кожа была морщинистой и побелевшей; как только я притрагивалась к ней, она ныла, а между пальцами и вовсе потрескалась и сильно кровоточила.

Также на моих ступнях выскочили непонятные мелкие волдыри. Я не отрицала, что протухшие сырые носки, которые я не меняла с Дамаска, могли ухудшить ситуацию.

Когда до захода солнца оставалось не так много времени, я развела небольшой костер и сожгла вонючие, не дающие мне покоя носки. В рюкзаке лежала чистая пара, поэтому эти я решила принести в жертву. Мне почему-то казалось, что вместе с носками у меня могло бы получиться сжечь и боль, от которой я мучилась весь вечер. И хотя каких-либо изменений не случилось, я испытывала эмоциональное облегчение, наблюдая, как в раскаленных углях сгорают синтетические нити.

Жертвоприношение сработало. На следующее утро боль в ногах значительно ослабла, и, к счастью, вместо встречи с очередными пугающими каменистыми полями, тропа большую часть утра петляла по фермерским угодьям, блуждала по сенокосам и бродила по загонам.

На юго-западе Виргинии есть места, где маршрут проходит по частным фермам. Хозяева спокойно позволяют туристам находиться на своей территории. Они даже вывешивают объявления, где написано, что путешественникам ни в коем случае не стоит сходить с тропы.

Мне нравилось находиться среди домашнего скота. Когда рядом никого не было, я пыталась разговаривать с животными с помощью «муканий» и «беканий». Если же они никак не реагировали, я вновь начинала говорить на английском.

Но однажды моя любовь забавляться, общаясь с животными, сыграла со мной злую шутку. Я вышла на пастбище, где разгуливало огромное количество бычков.

До сих пор мне не встречались животные, которые могли бы убить человека, но теперь я была один на один с целым мамонтом – черным быком с острыми белыми рогами. И в основе моих слов лежал страх, а не потребность в общении.

– Хороший бычок, хороший бычок. Оставайся на месте. Не нужно вставать ради меня.

Находясь в панике, я твердила, что это всего лишь бычок. Из-за того, что мой родной дом находится не так уж далеко от деревни, я знаю, что обычно их кастрируют и они становятся менее агрессивны.

Огромное животное сидело прямо посреди тропы. Вот вам и сервитуты[13].

Я не знала, куда мне бежать, ведь на моем пути расположилось рогатое животное, весившее в семь раз больше меня. Тогда, сойдя с тропы, я постаралась обойти его по кругу, чтобы не видеть его раздутые ноздри. Он повернул голову, чтобы проследить за мной, затем, когда его шея больше не разворачивалась, он встал… И это был совсем не бычок!

На протяжении следующих четырехсот метров бык не отставал от меня.

Продолжая идти, я оглядывалась, затем ускоряла шаг, и так снова и снова. Безусловно, я старалась не делать резких движений, но мне не хотелось, чтобы бык подходил еще ближе. Я чувствовала себя клоуном на родео или же случайным прохожим на улицах Памплоны. Немного поразмышляв, я пришла к выводу, что если буду стоять к нему спиной, а он все-таки нападет на меня, то, по крайней мере, забодает мой рюкзак, что, возможно, сохранит мне жизнь.

Добравшись до забора, я быстро перелезла через него в безопасное место. Оказавшись там, где бык уже не мог достать до меня, я повернулась и показала ему язык. В ответ он ударил по земле правым передним копытом. Внезапно изгородь показалась мне не такой уж прочной, поэтому я развернулась и убежала.

Я не знала, куда мне бежать, ведь на моем пути расположилось рогатое животное, весившее в семь раз больше меня.

Мне очень нравилось идти по Виргинии, но, помимо быков, у холмистых пашен Южных Аппалачей было еще три недостатка. Первым из них оказались коровьи мины.

Большое число крупного рогатого скота означало большое количество навоза. Видимо, я слишком долго шла, раз научилась с точностью его датировать. Чем жестче, суше и легче была мина, тем дольше она лежала. Некоторым из них было даже не по году. Полагаю, им было от трех до пяти лет, и они походили не столько на навоз, сколько на плоские белые камни. А мины, пролежавшие здесь меньше трех лет, были более желтого цвета, их можно было легко разделить походной палкой (ну, или, как в моем случае, ручкой от швабры), и в них виднелись непереваренные травинки и сено. Вонючие кашеобразные коричневые кучи, облепленные мошками и засасывавшие мои кроссовки, когда я случайно наступала в них, были для меня чем-то новеньким.

Но самым тяжелым испытанием было как-то выбраться с пастбища после того, как попадешь туда. Это было гораздо труднее, чем убегать от разъяренных животных или же пытаться не наступить в экскременты. Большинство участков были окружены колючей проволокой или забором, бьющим током. Чтобы перелезть через ограждение, туристам приходилось перебираться через конструкции А-образной формы, которые назывались перелазами. Они были старыми и деревянными, на некоторых отсутствовали необходимые перекладины, а большинство перелазов вовсе тряслись и раскачивались при любом давлении.

Самая большая проблема заключалась в том, что, когда я пыталась развернуться на верхушке, чтобы спуститься с противоположной стороны, рюкзак застревал в том месте, где соединялись две лестницы. Используя инерцию, чтобы вытащить оттуда рюкзак, я теряла равновесие и падала, часто приземляясь на колени.

Третьим недостатком пологого рельефа Виргинии было качество воды. На протяжении всего похода она была великолепной: ее было много, она была прозрачной и поступала из природных источников или стекала со склонов нетронутых гор. Но после Пирисбурга вода уже не казалась такой привлекательной. Источниками здесь были ручьи и речушки, текущие по селам и деревням. Я переживала, что в воду могут попасть пестициды с посевов. Но животные, пасущиеся на берегах рек и пьющие из ручьев, представляли наибольшую опасность. В отличие от туристов, они не придерживались правила справлять нужду в ста метрах от источника воды, и, вероятнее всего, вот почему после сильных дождей реки становились похожими на шоколадное молоко.

Я даже не могла предположить, что с водой здесь возникнет подобная проблема. Именно поэтому на протяжении всего утра меня мучила жажда, ведь фильтра с собой не оказалось.

Ближе к вечеру холмы рассеялись, тропа начала взбираться на гребень близлежащей горы. Как только из моего поля зрения исчез домашний скот, я остановилась у первого попавшегося ручья и окунула бутылку в течение, чтобы набрать в нее прохладной чистой воды. Когда она наполнилась до краев и я уже собиралась поднести ее ко рту, что-то в русле привлекло мое внимание.

Кость.

Большая белая кость размером с предплечье лежала среди камней в нескольких сантиметрах от того места, где я наполняла бутылку. Приглядевшись, я заметила еще несколько фрагментов, разбросанных по всему ручью, будто какое-то животное умерло прямо здесь. Подавившись, я быстро вылила воду из бутылки, а затем продолжила подниматься в гору, надеясь, что ближе к вершине найду место, где смогу попить.

Несколько километров спустя я все еще не увидела ни одного источника. Когда я взобралась на узкий горный хребет, покрытие тропы из грунтового перешло в каменное. Градус уклона постоянно рос, и от такого крутого подъема у меня заболели лодыжки.

Пока я ковыляла по скользкому граниту, время тянулось медленнее, чем на уроках математики в старших классах. С сегодняшнего утра я прошла двадцать пять километров, выпив всего один литр воды. Во рту и горле настолько пересохло, что у меня начался кашель, контролировать который не удавалось. Все это время я продолжала молиться, чтобы тропа спустилась к водоразделу.

Пройдя еще несколько километров, я все еще находилась на хребте и по-прежнему не имела возможности попить. Жаж да усиливалась с каждым шагом. От обезвоживания началось головокружение, а тело не переставало ломить.

Я представляла, как мои легкие, сердце, печень и кишечник усыхают, сжимаясь до размера мяча. Зрение и слух начали обманывать меня. Ветер в листве звучал как журчание ручья, и каждый раз, когда в лесу что-то двигалось или блестело, я видела воду, а потом понимала, что это солнечный свет, отражающийся от куста или же свисающей ветки.

Как только я решила больше не доверять своим глазам и ушам, то увидела небольшой ручеек, текущий вдоль тропы. Я подбежала к нему и опустила руку в журчащий поток. Вода была настоящей! Я начала зачерпывать ее руками, таким образом наполняя бутылку. Дважды набрав воду в бутылку объемом в тридцать две унции, я выпивала ее до последней капли. Через несколько секунд меня начало тошнить. В животе забурлило, голова закружилась, но мне было абсолютно все равно. Я чувствовала, как мои органы наконец наполняются водой.

На несколько минут я прилегла на рюкзак, чтобы желудок успокоился и вода разошлась по телу. Время от времени я окунала пальцы в ручеек, а затем прикладывала мокрые холодные ладони ко лбу и шее. Этот родничок определенно спас мне жизнь!

Было очень интересно наблюдать, как во время путешествия мой организм реагирует на отсутствие воды. Дома я никогда не придавала ей особого значения, ведь ее всегда было в избытке. Но, лежа у ручья и слушая, как вода бьется о камни, я осознала ее ценность. Наполнив до краев все бутылки, что у меня были, я пошла дальше. Через двадцать минут полил дождь.

За полчаса до этого я была готова на все ради капли воды, а теперь она струилась и текла по лицу, пока я перебиралась через расщелины и овраги, которыми была усеяна тропа.

Устремив взгляд в небо, я рассмеялась. Дома я была богом. Вода подчинялась мне: я могла включать и выключать ее одним движением руки. Здесь же я зависела от природы. Дождь напомнил, что у меня нет никакой власти над водой; я была частью чего-то гораздо большего, чем есть сама.

Ливень продолжался до самого вечера. Перед наступлением сумерек я успела добраться до убежища «Сарверская лощина». Находясь примерно в сорока метрах от приюта, я услышала чью-то возню под деревянной крышей. Подняв голову, я увидела, как из убежища в мою сторону бежит большой черно-белый пес.

Он яростно залаял, и я инстинктивно вытянула перед собой палку от швабры, пытаясь отбиться от него. Остановившись в нескольких метрах от меня, он зарылся в землю лапами, оскалил зубы и зарычал.

Вдруг раздался чей-то смех. Из приюта вышла женщина, которая, по всей видимости, тоже была путешественницей, и закричала:

– Катадин, Катадин, глупый мальчишка! Назад!

Собака тут же повернулась, завиляла хвостом и побежала обратно в приют.

Затем женщина обратилась ко мне:

– Здравствуй! Прости, так он пытается защищать меня. Обычно я хожу в походы по выходным, поэтому приходится брать с собой пса, Катадина.

Она назвала свою собаку Катадин? С животными ведь даже не пускают на эту гору!

Я глубоко вздохнула и подошла к убежищу. Через десять шагов собака снова бросилась на меня, начав бешено лаять.

– Катадин, прекрати! Не бойся, – сказала она мне, – он дружелюбный, ему нужно просто получше узнать тебя.

Когда я наконец добралась до убежища, женщина подозвала собаку, чтобы та обнюхала меня и мы смогли «подружиться». По версии Катадина, подружиться со мной – это напугать меня злобным рычанием, а затем с оскалом и свисающими изо рта слюнями петлять вокруг.

– Ну вот, – произнесла с беспечной улыбкой женщина, – теперь вы знакомы!

Я всегда любила собак, по крайней мере, мне так казалось. Но тропа заставила меня пересмотреть свою позицию.

Я прошла практически половину всего маршрута, но до сих пор не видела ни одного хозяина, соблюдающего закон о том, что их питомцы должны быть на поводке. Вместо этого я видела лишь собак, которые лают, рычат на людей, бегают за дикими животными, засоряют водные источники и занимают место в лагерях. Безусловно, на тропе мне встречались и хорошие, воспитанные собаки, но, к сожалению, эти непослушные бандиты произвели на меня большее впечатление.

И я винила не собак, а их владельцев. Я не чувствовала себя в безопасности рядом с Катадином, и, приведя его на тропу, а затем и в лагерь без поводка, эта женщина ставила собственный комфорт и безопасность выше моих. Несмотря на недостаток общения с людьми в последние несколько дней, пронзительный тон, которым женщина обращалась к своему слюнявому питомцу, окончательно вывел меня из себя и совсем отбил желание с ними контактировать. Вместо того чтобы общаться, я постелила спальный мешок и пожелала спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – весело ответила женщина, – и даже не переживай по поводу медведей. Катадин не подпускает животных к лагерю.

Не переживать по поводу медведей? Я организовала поход по Аппалачской тропе, чтобы, наоборот, их увидеть.

Ночью сон был беспокойным. Я просыпалась снова и снова, потому что Катадин бегал по лагерю и лаял на доносящиеся из леса звуки.

На следующее утро мне не было грустно прощаться с псом и смотреть, как вместе с хозяйкой он покидает приют, уходя в южном направлении.

Всю ночь шел дождь, и он все еще моросил, когда я вышла на тропу. Спустя шесть километров тропа подвела меня к еще одному препятствию – Зубу Дракона.

Я не знала, как он выглядит, но звучало страшно.

А когда я добралась до выступов скалы, мои опасения подтвердились. Зуб Дракона представлял собой еще одно каменистое поле на гранитном склоне. Для преодоления этого препятствия требовались начальные навыки скалолазания, которые, на мой взгляд, под дождем превращались в средние, а с добавлением рюкзака и палки от швабры – в продвинутые.

Жаль, что я двигалась в противоположном направлении, перебраться через Зуб Дракона было бы не так сложно.

Сойдя с гребня хребта, я с трудом перебиралась через обрывы.

В какой-то момент, когда я, покачиваясь, спускалась с уступа на тропу метром ниже, левой ногой мне пришлось опереться на камень. Подумав, что подо мной находится твердая земля, я оттолкнулась от уступа, чтобы перенести вес на ноги. Но, когда я всем весом навалилась на камень, он оторвался. С уступа я кувыркнулась прямо на тропу и приземлилась на спину.

От удара дыхание затруднилось, что, безусловно, заставило меня паниковать.

Я быстро приподнялась на локти, и через несколько секунд мои легкие снова наполнились воздухом. Смахнув капли дождя, я заметила, что ободрала левый локоть. Он был грязным и поцарапанным. Затем я пощупала бедро. Хотя пояс защищал его, оно явно было ушиблено.

Мне хотелось плакать. Если бы рядом был кто-то еще, я бы, наверное, разрыдалась, но без очевидцев и сострадания я просто хныкала, периодически глубоко вздыхая, затем встала и продолжила идти.

С обратной стороны Зуба Дракона начинался затяжной подъем на соседний хребет. Он был не слишком сложным, и, хотя боль в локте и бедре отпустила, ноги начали неметь, и вскоре покалывание переросло в адский дискомфорт.

Я могла бы перетерпеть его в другой части тела, но идти в поход на ноющих ногах казалось ужасной идеей. Боль была настолько невыносимой, что я не чувствовала пальцев. А еще я не могла определить, когда мой вес находился на подушке стопы, а когда он перемещался на пятку. Я чувствовала себя обессиленной.

В какой-то момент тропа вышла на шоссе. Рядом с дорогой была пустая парковка. Тогда я решила остановиться, чтобы дать ногам передохнуть. Утренний моросящий дождь начал стихать, и я сняла носки, чтобы проветрить ноги.

У меня были те же симптомы, что и за два дня до этого на скальном поле под Пирисбургом. Я понятия не имела, отчего мои ноги так сильно болят и так плохо пахнут. Возможно, это был такой вид адаптации к тропе. Но я прошла почти тысячу сто километров – ноги уже должны были привыкнуть!

В Дамаске я сменила носки и подумала, что, возможно, в этом заключается часть проблемы, но носки – это носки. Конечно, ткань не могла вызвать такую реакцию.

Может, это из-за дождя? Во время курсов Уоррен Дойл говорил, что обычно на тропе дождь идет раз в четыре дня, но я не могла вспомнить, когда за это время дождь шел реже чем каждые три дня. И я определенно чаще ходила с мокрыми ногами, чем с сухими.

– Привет, красотка.

В этот момент я перестала рассматривать свои ноги и подняла голову.

Я не понимала, откуда доносится голос, но он звучал гораздо более целенаправленно, чем крик из проезжающих мимо машин.

Потом я заметила синий внедорожник, притормозивший у края парковки. Когда дверь открылась, оттуда вышел Чилли. Я едва узнала его. Он был чисто выбрит, в брюках цвета хаки, но прежняя улыбка и теплый взгляд никуда не пропали.

Мне очень нравился Чилли. Честно говоря, я была влюблена в него. Однако это были не те чувства, которые мне бы хотелось проявить, ведь это бы все испортило. Я считала, что Чилли просто идеален. Он был добрым, красивым, веселым, эмпатичным и уж точно не пытался манипулировать мною – полная противоположность Муту.

Всякий раз, когда я видела Чилли, он заставлял меня смеяться, чувствовать себя особенной. Его присутствие вызывало бабочек в животе. Вероятно, он производил такой эффект на большинство девушек, что делало его еще более привлекательным.

– Как ты? – приблизившись, спросил он.

– Мне больно.

Я показала ему свои ноги, а он недовольно скривился.

– Я решил немного передохнуть от тропы, мне нужно было навестить семью. Мы сейчас едем в Роанок. Может, ты поедешь с нами и мы покажем тебя врачу?

На мгновение я задумалась над его предложением. Здравый смысл подсказывал, что сейчас мне действительно стоит обратиться за помощью.

– Нет, спасибо. Мне просто нужно продержаться до завтрашнего утра. Там меня встретит друг семьи, он мне поможет.

Должно быть, боль затуманила мой рассудок.

– Ты уверена? Ноги выглядят очень плохо.

– Не волнуйся. Завтра первым же делом я обращусь за помощью.

Чилли неодобрительно покачал головой, но после согласился:

– Хорошо, но возьми с собой это.

Он порылся в сумке и вынул оттуда свежие фрукты и пакет домашнего печенья. Его рука коснулась моей, когда он передавал их. В этот момент меня пронзила волна жара. Затем он направился к машине и, бросив в мою сторону последний взгляд, сказал:

– Увидимся на тропе, Одисса.

И я очень на это надеялась.

Чилли не просто накормил меня, он дал мне заряд бодрости, необходимый для того, чтобы продолжить поход.

Я снова надела свои жалкие носки и мокрые кроссовки и пересекла шоссе.

Подъем не прекращался, ноги все еще болели, а бабочки в животе в конце концов начали вызывать тошноту. Через несколько километров тропа выровнялась, а с желудком случилось наоборот. Казалось, что меня сейчас вырвет.

Меня не тошнило с третьего класса, не рвало уже тринадцать лет, и мне не хотелось этого допускать. Даже накануне, выпив зараз шестьдесят четыре унции воды, я чувствовала тошноту, но понимала, что могу сдержаться. Сегодня же такой уверенности не было.

Вперевалку добравшись до убежища «Кэмпбелл», я решила передохнуть. Достав спальный мешок, я свернулась калачиком и вынула телефон, чтобы позвонить маме. Сколько бы мне ни было лет, если мне было плохо или больно, мне нужна была мама. Ирония заключалась в том, что она не очень-то умела сочувствовать. Я знала, что если позвоню ей, то услышу что-то вроде: «Ты сама виновата, что захотела пойти в поход, а теперь лежишь там одна с больными ногами и не знаешь, как о себе позаботиться». В глубине души я понимала, что это просто ее способ выразить любовь.

Когда мама подняла трубку, я заранее знала ее ответ.

Еще не понимая, о чем пойдет речь, она начала допрос о погоде:

– У вас там гроза? Тебя нужно забрать с тропы?

– Забрать с тропы? Нет, мам, со мной все в порядке. Я в убежище, и у меня есть сотовый, все в порядке. Я просто хотела сказать, что я…

– О, ты в убежище. С крышей, да? Ну, оставайся там и никуда не ходи. Прогноз погоды говорит, что на Роанок прямо сейчас надвигается циклон.

– Мам, сегодня утром шел дождь, но сейчас он полностью прекратился.

– Все равно это небезопасно. Просто оставайся на месте. Я позвоню тебе, когда буря утихнет.

Мама и так переживала из-за погоды; я не хотела расстраивать ее еще больше новостью о своих болячках. И даже несмотря на то, что она слишком остро отреагировала на ливень, я не зря позвонила. По крайней мере, так я могла понять, что она вспоминает обо мне.

Странным образом мне показалось, что боль в ногах и тошнота взаимосвязаны. Будто бы мой желудок реагировал на физическую боль. Но после полутора часов, которые я пролежала в убежище, состояние нормализовалось. Я снова позвонила маме и спросила, могу ли я сейчас отправиться в другой лагерь, на что она ответила: «Нет».

Через час я решила узнать у нее еще раз, и она вновь не разрешила. Наконец, после четырех часов ожидания, мама перезвонила и сказала, что дождь закончился и я могу продолжить поход. Через десять минут после того, как я отошла от убежища, послышался раскат грома, а через час я снова попала под проливной дождь. Вывод был таков: несмотря на возможности технологий, не всегда стоит на них полагаться.

Пройдя еще девять километров, когда уже начало темнеть, я добралась до «Лугового приюта Ламберта», насквозь промокшая и замерзшая. Тогда я решила больше не позволять маме заниматься диванной метеорологией.