– Граф! – Петр шагнул вперед, закрывая собой Ягину. Мгновения текли – и никто из них не двигался.

«Неужели предатель? – только и думал Петр. – Выдаст?»

Лонжерон кинул взгляд на него, затем – на коридор, из которого доносились крики и вой. Молниеносно схватил Петра за ворот и рванул на себя. Петр едва не кубарем ввалился в проход. Следом торопливо вошла Ягина. Лонжерон тут же навалился на часть стены, и та беззвучно скользнула на место. Щелкнул замок, запираясь. Стало тихо.

Затаив дыхание, Петр услышал, как с той стороны стучат сапоги. Ближе, ближе.

– Доставить мне живого! – раздался гневный голос генерала. – Немедленно запереть все выходы из дворца!

Шаги и волчье фырканье усилились, покружили в тупике, гулко отдались в небольшом коридоре, а потом стремительно удалились и стихли.

Петр обтер пот со лба и уперся лопатками в стену, унимая содрогания в груди. Несколько мгновений прошло, прежде чем он смог прийти в себя и оглядеться.

Стоило поднять взгляд, как дыхание снова сбилось, на этот раз от восхищения: с полотна ровно напротив на него смотрела императрица. Поясной портрет был не парадным, а, скорее, камерным, Иверия сидела слегка утомленною, словно после бала, в мягком бархатном кресле. Впервые Петр видел ее не в мундирном платье. Голые мраморные плечи купались в облаке голубоватого газа, вышитого серебристыми снежными волнами, рука с тонкими, почти прозрачными пальцами инеем лежала на темном дереве подлокотника. Прическа казалась небрежной: темные волосы с прожилками седины крепились в ослабленный узел, а одному крученому локону и вовсе было позволено скользнуть вдоль ключицы. Ни короны, ни диадемы не украшало ей головы, одна хрупкая веточка ландыша крепилась к волосам у виска. Все это – естественность позы, воздушность платья, пышность подушек – смягчало образ, и только глаза… глаза не давали забыться: художник рисовал не просто красивую женщину – он рисовал потустороннюю императрицу. Льдисто-голубые, холодные, эти глаза со всей строгостью встречали входящего и с порога вопрошали: достоин? Петр на мгновение замер, убеждая себя и Иверию в утвердительности ответа, и только тогда позволил себе оглядеться.

Кажется, они попали в некое подобие тайного будуара. Отделившись наконец от стены, Петр принялся с удивлением рассматривать обтянутые холодно-голубым бархатом стены, вольтеровские кресла, расшитые валики на оттоманке, кровать в нише, этажерки с книгами, множество секретеров и шкафчиков. В углу, за кадками с жасмином, притаились даже белоснежные клавикорды. Единственное окно в дальней части помещения было открыто, мягко колыхались расшитые бисером штофные гардины.

– Где мы? – спросил он.

Ему никто не ответил. Лонжерон, едва удостоив его взглядом, вернулся к столу, где поверх бумаг, книг и прочего беспорядка лежал небольшой деревянный сундучок. Петр узнал его: тот самый ящик, с которым Лонжерон путешествовал в поисках Егора. Внутри, он помнил, лежали дуэльные пистолеты, из которых им рано или поздно предстоит стреляться.

– Мы сейчас были в траурной зале, граф, – обратилась Ягина к Лонжерону, и в голосе ее послышался вызов. – Представьте, тела государыни там не оказалось. Что вам об этом известно?

– Вас это не касается, сударыня, – отрезал Лонжерон. Становилось очевидно, что ему не до вопросов: что-то другое полностью занимало его мысли. Глухо бормоча проклятия, он метался по комнате и открывал шкафчики, ящички, шкатулки, перерывал подушки, сдирал покрывала – приводил в хаос все, что попадалось под руку.

Глядя ему в спину, Петр испытывал знакомую уже неприязнь, и все же со времени их первого совместного путешествия к этому чувству успело примешаться и другое. Вспоминая свое прошлое поведение в компании графа, он не мог не признать, что кое в чем ошибался.

Пожалуй, можно было и умолчать об этом осознании, но Петр привык смотреть оплошностям в лицо, а не заметать их под рогожку. Вот почему он, против негодования самолюбия, сделал шаг навстречу.

– Граф, послушайте, – сказал он, прочистив горло. – Я бы хотел… – он снова кашлянул, слова давались нелегко. – Я вынужден признать, что в нашу последнюю встречу вел себя не самым… хм… осмотрительным образом… Порой мое поведение было несколько безрассудным, а это, в свою очередь, создавало затруднения вам… – Да что же это, по полночи, бывало, крутил в этом вкусе фразы, а сейчас вдруг смешался. Глупость. Он набрал в грудь воздуха и закончил на одном дыхании, бросаясь со всей мочи в атаку: – Принимая все сказанное во внимание, я хотел бы испросить у вас прощения.

Выпалив это, он сложил руки за спину и выпрямился, готовясь с одинаковым стоицизмом принять как снисхождение Лонжерона, так и его насмешки – вплоть до злорадства! – однако граф и тут удивил. В ответ он не сказал ничего, не прервал поиски и даже не обернулся. Полно, да услышал ли он?

– Граф? – окликнул Петр. – Граф, ответьте!

Не поводя и ухом в его сторону, Лонжерон продолжал кипеть лихорадочной деятельностью: вот он заглянул в вазу у стены, открыл секретер, сдвинул вбок картину. Наконец, придя в полное раздражение, он надавил на нос бюсту сурового рогатого лешего, и из макушки выпрыгнул ящичек. Пустой. С гневным рыком Лонжерон ударом кулака задвинул его обратно.

Ягина, пристально наблюдавшая за сценой, с шумом втянула воздух.

– Да он же голодный, – прошептала она.

– Что? – опешил Петр.

– Голодный! Он ищет, что бы выпить. На крайний случай – кого бы выпить, – уточнила она с нажимом.

Петр вгляделся и только сейчас заметил, как налились красным глаза Лонжерона, как мертвенно впали щеки, как вздыбились над клыками губы.

– Но мертвая вода, – возразил он. – Я же теперь мертвый.

– Кровь-то в вас осталась! Вы ему сейчас вкуснее петербургского зефира.

Услышав их шепот, Лонжерон обернулся.

– Не беспокойтесь, Волконский, – бросил он надменным тоном. – Вами я побрезгую.

– Неправда, – сказала Ягина. – Скоро ваш голод возьмет верх. Вы уже теперь не можете втянуть клыки, да и ногти…

Лонжерон постоял, касаясь языком клыков, проверяя верность ее слов, глянул на заострившиеся ногти – и отвернулся. Кинулся к оттоманке, проверять стоявший у изголовья кофейный столик.

– Разве вы не носите с собой фляжку? – с беспокойством спросил Петр. Оставаться один на один запертым с оголодавшим кровососом отчаянно не хотелось.

– Все произошло слишком быстро, мне некогда было об этом думать, за мной неотступно следует цепешский шпион, – отрывисто пояснил Лонжерон, не вдаваясь, впрочем, в подробности о том, что именно заставило его так торопиться. – Охранные заклинания забрали всю силу, а то, что было при мне, я уже выпил. Попробовал найти в своих запасах, но кто-то все опустошил – предатели, вокруг сплошные предатели! – он рыкнул, откинул в бешенстве подушку. Та отлетела к стене и ударилась в портрет Иверии, заставляя его покоситься. Лонжерон немедля бросился туда и с бережностью поправил раму. Когтистые пальцы его дрожали. – Предатели… – проговорил он, глядя в нарисованные ледяные глаза. – Вы знаете, что среди заговорщиков начальник императорского конвоя? – он повернулся к Ягине, ища в ней сочувствия.

Ягина кивнула.

– Полагаю, это из-за лиса.

– Елисея? – отозвался Петр. Стоило вспомнить судьбу несчастного капитана, как сердце его сжалось. – При чем тут он?

– По оборотневому закону ему следовало привести новообращенную девицу на суд артели, – объяснила Ягина. – Вместо этого он скрыл оборотницу здесь, и государыня позволила, что в конце концов привело к его смерти.

Лонжерон с силой потер виски.

– Я давно слышал, что в артели зрели революционные кружки, но что они смогут втянуть в это графа Ульварова… что он войдет в сговор с Мертвым царством… что пустит во дворец приспешников Кощея…

В голосе его звучала искренняя горечь, открытая кровоточащая рана.

– Вот почему вы решили выкрасть государыню, – с пониманием кивнула Ягина. – Как и я, вы боялись, что ее беспомощностью воспользуются предатели, и скрыли в безопасном месте. Где она сейчас, граф?

Лонжерон посмотрел на нее, несколько раз нервно сглатывая, – и ничего не ответил. Переведя дыхание и взъерошив волосы, он возобновил поиски.

– Государыня всегда держала пару моих бутылок в своем тайном кабинете, они должны быть где-то тут…

– Позвольте, я помогу вам, – предложила Ягина, шагнув ближе.

– Отойдите, Ягина, отойдите! – Лонжерон отшатнулся. – От вас слишком пахнет живой кровью.

Живая кровь? В Ягине? Петр хотел спросить, но вряд ли сейчас это было уместно.

Лонжерон тем временем подошел к изящному эбеновому секретеру в мавританском стиле. Тот стоял, отражая свечное пламя в черном, отполированном до зеркального блеска корпусе, в снежно-мраморных узорах, в изгибах тонких балетных ножек. Даже на беглый взгляд такой полуночный красавец не мог не хранить секретов.

Лонжерон, кажется, думал так же.

– Должно быть, – бормотал он, ощупывая лаковые стенки. – Где-то в этом секретере было тайное отделение… – Открыв откидную столешницу, он принялся дергать ручки и костяные розетки, нажимать на гербовую белку, простукивать крышку.

– Позвольте, я помогу вам, граф, – настойчиво повторила Ягина.

– Как же… как же мне открыть… что-то здесь должно быть…

– Граф! Позвольте мне помочь вам!

– Да чем же? – вспылил Лонжерон. Руки его все сильнее тряслись, а хищные черные когти удлинились.

Ягина и бровью не повела на его выпад.

– Эта вещица была сконструирована по моему проекту, я знаю, как открывается потайной ящик.

Мгновение Лонжерон смотрел на нее, тяжело дыша, а затем отступил.

Ягина подошла к секретеру, взялась за хрустальную ручку-луковку на среднем ящике, повернула направо и потянула. Ручка вынулась полностью, оказавшись на деле деревянной тростью, размером около двух пядей. Повернув острым концом, Ягина вставила ее в углубление под гербом на крышке, и внутри секретера что-то глухо щелкнуло. Сбоку открылась панель, за которой оказался еще один ящик.

Панель внутри застрекотала и поднялась на поверхность, являя содержимое, от которого невозможно было оторвать взгляда: три сверкающие шкатулки, заполненные, словно снегом, кружащей белой взвесью. Первая шкатулка изображала на крышке нежную и словно бы живую ветку ландыша, вторая – изумрудную лягушку, третья же украшалась раскрывшей зубастый рот серебристой щукой.

– Что это? – спросил Петр, завороженный морозными узорами, порхающими внутри открывшихся сокровищ.

– Это… хм… государственная тайна, – объяснила Ягина. – Шкатулки чрезвычайно хрупки, имеют огромную ценность, и их ни в коем случае нельзя тревожить, князь, вы слышите?

– Они также были сконструированы по вашему проекту? – Петр спросил это в шутку, но увидев серьезное лицо Ягины, прикусил язык. Шутить на эту тему было, по всей видимости, бесполезно: любой механизм в Потусторонней России мог оказаться ее проектом.

Прежде чем он успел извиниться, его прервал мучительный стон. Лонжерон схватился за горло, захрапел, покачнулся. Тяжело дыша, он уперся рукой в крышку секретера.

– Cette faim… – глухо пробормотал он, – сette éternelle malédiction de faim…[5]

– Граф? – осторожно окликнула Ягина. – Умоляю вас, держитесь. Лучше расскажите, где нам найти государыню. Не сомневайтесь, наш единственный помысел – спасти ее и остановить Кощея.

Лонжерон схватился за ворот мундира, дернул, разрывая ткань у горла.

– Не верю, – бормотал он, болезненно тряся головой, – больше никому не верю…

– Да ведь я не случайно привела князя, – не сдавалась Ягина. – Именно он может пробудить императрицу!

Эти слова сделали что-то с Лонжероном. Он резко распрямился, кулаки его сжались.

– Пробудить?! – огрызнулся он, оборачиваясь. – Да будто я позволю этому грязному, взбалмошному живому приблизиться к государыне…

– Граф! – возмутился Петр, не намереваясь терпеть оскорбления, и осекся.

Лонжерон вдруг изменился: измученное лицо его стало уверенно-хищным, и он мягко, по-охотничьи сделал шаг навстречу.

Петр отступил к стене. Со всей яркостью вспомнилась хижина кровожадной ведьмы в лесу у Медных гор и обезумевший от голода, потерявший человеческий облик Лонжерон. Даже посаженный на цепь и не представляющий опасности он был страшен, сейчас же…

– Граф, – начал Петр, выставив предупреждающе руку. – Постойте…

Лонжерон вряд ли расслышал. Глаза его, и так алые, вспыхнули поистине адским светом, а уже в следующую секунду он стоял напротив, железно стискивая ворот Петровой рубашки. Сила в нем чувствовалась чудовищная – так же могло бы ощущаться объятие разъяренного медведя.

Было ли на всем свете хоть что-то, способное в эту минуту остановить оголодавшего кровопийцу, жертва которого стояла перед самым носом, под самой пастью? Лихорадочно соображая, Петр метнулся глазами по комнате и вдруг понял: было.

– Неужели вы хотите убить меня так бесславно, граф? – Он поднял запястье с горящим на коже знаком и кивнул в сторону стола, где лежал чемоданчик с пистолетами. – Разве не вы связали меня дуэлью? Не вы ли говорили, что рано или поздно нам придется стреляться? Неужели вы променяете это на то, чтобы просто… набить желудок?

Налитые кровью глаза Лонжерона расширились. Еще мгновение он продолжал голодно щериться, а потом лицо его исказилось. Отшатнувшись, словно от пощечины, он отдернул руки, по-звериному фыркнул. А в следующий миг – перемахнул через подоконник, оставляя позади и перевернутую вверх дном комнату, и ошеломленного Петра, и ящик с дуэльными пистолетами.

Вглядываясь в сомкнувшуюся за ним темноту, Петр длинно выдохнул. И только теперь увидел, как Ягина ставит на место гипсовый бюст рогатого лешего, которым, очевидно, уже замахивалась для удара. На лице ее застыло выражение ледяной решимости – даже веснушки побледнели.

– Это произвело бы нужный эффект? – уточнил Петр, указывая на орудие атаки.

Ягина повела плечом.

– Одно из двух: либо привело бы ненадолго в чувство, либо разъярило бы еще сильнее. Укрощение изголодавшего вурдалака – не самая точная наука.

Ну и темперамент! Петр хмыкнул. Прежде этакая флибустьерская манера казалась ему скандальной, сейчас же невозможно было представить лучшего компаньона и проводника в потустороннем мире.

– Благодарю вас, Ягина Ивановна, – сказал Петр с чувством. – Теперь я понимаю, отчего Сашка восторгалась вами – вы… вы находчивы и бесстрашны. Вы ведь рисковали не меньше моего. В вас и в самом деле течет живая кровь?

Ягина, кажется, удивилась искренности его тона.

– Все женщины в нашей семье наполовину живые, – сказала она несколько теплее.

– Это значит, ваш отец…

– Он мне неизвестен. Каждый раз, когда я заговаривала об этом, гран-мама говорила, что из его черепа получился премилый абажур, по сей день освещающий будуар матери, но правда это или шутка – мне так и неизвестно. – Улыбнувшись сухой, невеселой улыбкой, она подхватила несессер и прижала его к груди. – Ну вот что, князь. Наш уговор с вами был попасть во дворец и пробудить императрицу. Но кто же мог предсказать, что все так усложнится? У меня нет выбора, кроме как отправляться на поиски государыни, что же до вас… я не хочу держать вас пленником неосторожно данного слова. Путешествовать в Потусторонней России для вас сейчас слишком опасно, пойдемте, я найду способ вернуть вас и Сашу домой…

– Ягина Ивановна, ни слова более, умоляю, сжальтесь надо мной! – прервал ее Петр. – Вы, кажется, считаете меня не просто черствым человеком, так еще и трусом – и это выше моих сил! Прошу, дайте мне исправить сие неблагоприятное впечатление. – Он выпрямился, заправил за ворот сбившийся от хватки Лонжерона платок. – Присоединиться к вашим поискам – мой долг перед вами, перед вашей государыней, перед всей Потусторонней Россией, и я не отступлюсь.

Ягина посмотрела на него и протянула руку – по-английски, для пожатия.

– Значит, я все же не ошиблась в вас. В таком случае отправляемся в путь вместе. – Мягко сжав его ладонь, она добавила с надеждой: – Я думаю, что знаю, где граф мог спрятать государыню. Доступа к вратам в дворцовом пруду у нас нет, но мы сможем добраться на Делире.

Воодушевление ее передалось и Петру.

– Тогда не будем терять времени.

Он решительно шагнул к выходу из комнаты – и в этот момент тайная дверь взорвалась, разбрызгивая щепки ему в лицо. В ушах густо зазвенело, в глазах запылали искры. Его отбросило, ударило затылком о что-то деревянное.

– Ягина Ив…на! – крикнул он и закашлялся от плотного горячего дыма.

С усилием поднявшись на колени, он слепо зашарил по столешнице. Где же… где же этот чертов ящик с пистолетами… Он должен быть рядом с бюстом рогатого лешего… Вот, кажется, что-то нащупал. Оно? Нет… что это? Гладкое, холодное, покрытое выпуклыми узорами… Петр отдернул руку, вспомнив предостережение Ягины: «Шкатулки чрезвычайно хрупки и имеют огромную ценность, и их ни в коем случае нельзя тревожить, князь, вы слышите?» – но поздно. Хрустальная крышечка от его прикосновения дрогнула, щелкнула, звонко откинулась…

Все вокруг залило снежно-белым, а спину пробило морозом, словно он с размаху угодил в сугроб. Звуки борьбы, волчье рявканье, горечь пороха – все исчезло. Петр то ли летел, то ли падал. Он взбрыкнул, дернул руками, стараясь удержать равновесие, но колени подогнулись. Ветер хищно взвыл в лицо и сбил с ног, со всего размаха опрокидывая во что-то мертвое, сырое.

– Ягина! – крикнул Петр, захлебываясь, погружаясь в ледяное молоко все безвозвратнее. – Ягина!

Ему никто не ответил.