Огонь бушевал и рвался – Петр чувствовал, будто его вместо бомбы забивали в ствол пушки-единорога. Будто шипели вокруг сотни фитилей, скрипели винты, а он с минуты на минуту ждал громогласного «пли!» – чтобы наконец взорваться, осыпаясь в воздухе свинцом и пеплом.

Уши заложило, но даже сквозь гул в голове он расслышал отчаянную Сашкину мольбу: «К Константину! Яга Францевна – отправьте меня в Лиховской бастион!»

– Сандра! – крикнул Петр, но голос не шел.

Выстрел случился, Петр ощутил, как падает, разрывной гранатой летит куда-то. Быстрее, быстрее, жарче, жарче… удар. Приземлиться получилось неровно, он упал на колено, отбил локоть, но тут же вскочил.

– Сандра! – позвал он снова хрипло, смаргивая красноту из глаз и слепо шаря руками в темноте. – Сандра!

– Можете не кричать, – раздался рядом спокойный голос, – она уже далеко, и вас сейчас не услышит.

Петр крутанулся, выхватывая знакомый силуэт Делира, глянул, как в воздухе с последними искрами потухает след огненной заслонки, и в негодовании обернулся на Ягину.

– Вы хотите сказать, она сейчас в этом вашем… Лиховском бастионе? Вместе с Ягой Францевной?

– И Баюном.

– Какого черта! – вскричал Петр. – Зачем она это сделала?!

Ягина посмотрела на него с вызовом:

– Почем мне знать, разве она моя сестра, а не ваша? Впрочем, судя по рассказам графа Лонжерона, потрясающее безрассудство – глубоко семейное свойство. Так что это вас лучше спросить, князь, отчего Александра Михайловна отправилась в тюрьму против всех моих уверений, да еще прихватив с собой почтенную даму и бедное престарелое животное!

Петр посмотрел на стоящую перед ним крошечную женщину – и отчего-то только сейчас осознал, что между ними больше общего, чем можно было представить: как и Петр в тот раз, когда у Москвы стоял француз, Ягина отправилась в чужой мир ради спасения своего, рискнула жизнью, чтоб привести помощь, и сейчас всем сердцем радела за успех первостепенного дела.

Почувствовав, как к щекам от этого осознания приливает кровь, Петр отвел взгляд.

– Как нам найти их? – спросил он ровнее.

– Пока не время, – сухо отозвалась Ягина. – В таком составе они справятся и без нашей помощи.

«То есть как это! – вскинулся было Петр. – Бросить Сашку в тюрьме, да еще в сопровождении сумасшедшей ведьмы? Нет, ее нужно вернуть, и немедленно!»

Но не успев сказать это, сам прикусил себе язык. Прежде он уже усомнился в сестре – и был за это наказан, едва не потеряв ее. Больше он этого не допустит. Не Сашка ли выбралась из Мертвого царства? Не она ли спаслась от соловьиной погони? Не она ли выжила в огне многоголового змея, в топях смертоносного болота и при атаке целого ожившего войска? Неужто не справится Александра Волконская с тюремной охраной, чтобы выпустить своего царевича на свободу? Главное – пусть бы вспомнила, что верная защита теперь на эфесе ее сабли. Ясно увидев перед взором белый шнурок и мягкую кисточку, Петр зажмурился. Ах, если бы только удалось передать ей!

«Сандра, дружище, темляк! – пронеслись в голове тяжелые, словно свинцовые мысли. – Темляк – я рассказывал, как он спасал от потусторонних, помнишь?»

«Темля-я-як…» – отдалось вдруг в затылке странное эхо. Неясное и нечеткое, размытое по краям. Будто не свои слова, а чужие.

Петр так и замер.

«Сандра? – подумал он так громко, как нашел силы. – Ты правда слышишь?»

«Слы-ы-ыши-и-ишь…» — стрельнуло между ушей – и теперь эхо и в самом деле будто отзывалось голосом Сашки.

Задохнувшись от радости, Петр попробовал снова потянуться мыслью к сестре, где бы она ни была, но требовательный шепот нарушил все сосредоточение.

– Князь! – его бесцеремонно встряхнули за плечо. – Что с вами? Князь, хотя бы вы оставайтесь со мной и при сознании. Одна я не справлюсь!

Петр провел по лицу ладонью, приходя в себя. Правда ли он дозвался до Сашки или приснилось? Никак невозможно было убедиться, но в сердце зажглась надежда: они выживут и встретятся. Главное – выполнить долг, пробудить Иверию, вернуть Потустороннюю Россию ей в руки, а остальное – не их с Сашкой забота. После скорого возвращения домой сие происшествие, как и весь мир русалок, кикимор и леших, останутся в прошлом. На мгновение при этой мысли всплыли странные слова Ягины о Сашке и ее потусторонней крови, но спокойнее было притвориться, что показалось. Так Петр и сделал.

– Не беспокойтесь, сударыня, – он твердо посмотрел Ягине в глаза. – Я в вашем распоряжении. Говорите, как нам попасть к ее величеству.

Выдохнув в облегчении, Ягина подхватила несессер.

– Прежде нам следует понять, где мы. – Она завертела головой, силясь рассмотреть окрестности в скудном свете фонаря. Больше всего это походило на задний двор конюшни или другой хозяйственной постройки: вокруг чернели хлопья старого сена, погребенные под слякотным налетом снега, под ногами блестели лужи. – Что ж, мы, кажется, и в самом деле недалеко от дворца, это удача.

Пройдя немного вперед, она указала на перила небольшой лестницы.

– Привяжите Делира здесь, в тени: конь с мертвой силой вызовет подозрения.

Делир дался не сразу. Попятился, угрожающе фыркая, но после уговоров и обещания в скором времени увидеться с хозяйкой позволил накинуть уздечку на деревянную балку.

– Верхнее тоже оставьте, оно вам не понадобится.

Петр послушно скинул редингот: холода он и в самом деле не чувствовал.

– Отчего здесь так тепло?

– Государыня не успела передать перед смертью свою силу наследнику, а значит, холод сейчас никому не подвластен. Чем дальше, тем будет становиться жарче, а это в свою очередь пошатнет и остальной потусторонний порядок.

– Разве Кощей этого не понимает?

Ягина вгляделась в горизонт, в поблескивающую редкими вспышками ночь, и жестом велела ему идти следом.

– Понимает прекрасно, – сказала она, понизив голос. – И наверняка уже послал Катерину перенять силу императрицы. Это сделало бы ее не только могущественной, но и наследницей трона первее всех, даже Егора.

– Значит, нам нужно добраться до государыни первыми.

– В том-то и дело.

Окинув взглядом наряд Петра – высокий воротник белой рубашки, фрак и брюки – она удовлетворенно кивнула.

– Хорошо, что вы в черном. Не совсем по этикету, но, будем надеяться, в темноте не заметят.

– «Не заметят»? – удивился Петр. – Мы не пойдем в открытую? Разве нам необходимо скрываться?

– Без предательства в самом ближнем кругу здесь не обошлось. Заговорщики подобрались к ее величеству без драки, не возбудив подозрения конвоя, а значит, имели полное ее доверие.

– Лонжерон? – вырвалось у Петра.

Ягина остановилась и посмотрела на него, как на внезапно выжившего из ума.

– Окститесь! Он вернее спаниеля.

– А значит, был допущен до ее величества без ограничений?..

Ягина ненадолго задумалась.

– Неважно, – отмахнулась она тут же, – все это сейчас неважно. Главное – отыскать государыню прежде засланцев Мертвого царства. Если им удалось подобраться так близко, чтобы вонзить заговоренную иглу, они могут все еще прятаться здесь и атакуют любого, кто попробует нарушить их планы.

Ступая со всей осторожностью по талым лужам, Петр следовал за ней вдоль стены и старался восстановить в голове дерзостный – и самое главное, удавшийся! – план Кощея.

– Как к ним попала игла Константина? – спросил он, споткнувшись об эту мысль, словно о порожек. – Вы сказали, ее у вас украли? Как это получилось?

– Это увлекательнейшая история… – начала Ягина.

– …которую вы обязательно расскажете в более подходящее время? – закончил за нее Петр, вспоминая, что уже слышал подобную отговорку.

Ягина окинула его убийственным взглядом.

– Думаю, разговоры пока лучше вообще оставить.

Выглянув за стену, туда, откуда исходил тревожный голубоватый свет, она замерла. В гробовой тишине то тут, то там раздавались гулкий перестук копыт и лошадиное фырканье. Мягко ступая, Петр приблизился и также высунулся из-за угла.

От увиденного по спине забегали ледяные пауки. Прямо перед ним раскинулась обширная площадь, на манер Дворцовой. Освещенная мертвенно-синими факелами, она смотрелась непроглядной поверхностью ночного моря. Сначала показалось, площадь пуста, но, присмотревшись, Петр разглядел отсветы серебряных эполетов и покачивание черных султанов. Волна за волной, от самых дворцовых ворот и докуда хватало взгляда, стояли полки, все в траурных грозовых мундирах. Сколько – Петр не мог даже прикинуть. Держались они совершенно неподвижно, не нарушая строя ни полушагом, разве что редкая лошадь переступала или едва слышно фыркала. Ближе всех к Петру стоял молодой знаменосец и держал в руке флагшток со спущенным стягом.

Свинцовая торжественность их ожидания, полная благородной и величественной скорби, тяжело легла на душу. Именно сейчас, при виде целой армии, беззвучно оплакивающей свою императрицу, Петр осознал масштабность свершившегося бедствия. Проникнутый состраданием, он опустил голову.

– Нам туда, – Ягина указала на распахнутые витые ворота, в которые то и дело въезжали парадные кареты. – Попытаемся присоединиться к толпе. Избегайте внимания Власа Валаамовича, он может узнать вас.

Что еще за Влас Валаамович? Петр поискал взглядом знакомые лица. Впереди полков, в окружении адъютантов, на гнедом английском першероне восседал крошка-лесовик с маршальской звездой. Ах, вот про кого речь. Петр вспомнил восхитительные военные анекдоты, а еще – пудовые ноги, отдавившие ему на балу все пальцы. Сейчас круглобокая фигура фельдмаршала Грибоедова была затянута в тугой мундир, через плечо тянулась широкая черная лента. Неуклюжий, тучный, словно карапуз на спине своей могучей лошади, он выглядел бы смехотворно, если бы лицо его, морщинистое, древнее, густо-усатое, не выражало такую глубокую, благородную печаль.

– Не встречайтесь ни с кем взглядом, ни с кем не говорите, – наставляла тем временем Ягина. – Помните, малейшая неосторожность будет пагубна для всего дела. – Прежде чем выйти на площадь, она накинула капюшон плаща. – Мне лучше идти инкогнито, – пояснила она, хоть Петр и не задал вопроса. – Меня не все здесь считают… м-м-м… преданной короне.

– Из-за Марьи Моровны? – уточнил Петр. На месте окружения императрицы он тоже не слишком-то доверял бы сейчас дочери кощеевской главнокомандующей – даже при общеизвестной их семейной неприязни.

– Есть и другие причины, – уклончиво ответила Ягина, и Петр решил, что спрашивать об этой увлекательнейшей истории сейчас снова неподходящее время.

Стараясь не попадаться под свет факелов, они прокрались мимо солдат – благо по сторонам здесь никто не смотрел. Несмотря на хромоту, Ягина шагала в своих ботфортах по слякоти уверенно и почти бесшумно – в отличие от Петра, чьи туфли оказались исключительно неподходящей обувью для снежных переходов: набрав ледяной каши, они хлюпали, скользили и немедленно растеряли респектабельный вид. Оставалось надеяться, что присматриваться всем будет недосуг.

Добравшись до последнего темного пятна, Ягина замерла. Вот подъехали, шелестя полозьями, очередные украшенные потусторонним гербом сани, лакей подскочил, отворяя дверцу, и с подножки спустились одна за другой три бледные дамы в сопровождении рогатого господина, все одетые в изысканные исчерна-синие одежды.

Ягина скользнула следом.

– Ведите себя, будто так и надо.

Петр незаметным движением стряхнул снег со штанин и теперь уже совсем твердо шагнул на мраморные ступени. Сделав уверенное выражение, он прошел мимо замерших по обе стороны от входа унтер-офицеров в белых с голубым мундирах. Лишних гостей никто не заметил, охрана даже не повернула головы, так и стояла, прижав штыки к левому боку.

– Обождите здесь и постарайтесь не привлекать внимания, – шепнула Ягина, когда они прошли по коридору и смешались с толпой. – Я должна кое-что проверить.

Ужом она скользнула сквозь ряды придворных, и вскоре темный капюшон ее затерялся среди траурных платьев и мундиров.

Петр огляделся. В большой бальной зале императорского дворца собрались, сохраняя скорбное молчание, благородные дамы и господа всех потусторонних видов. Были среди них и прошлые знакомые, коих имена он забыл со времен того знаменательного бала, и неизвестные лица – русалки, кикиморы, лешие, пара примелькавшихся вурдалаков. Петр словно наяву снова слышал звуки вальса, видел улыбающихся гостей, вдыхал ароматы пирожных и шампанского, а вот там на балконе – да, именно на том балконе в тот вечер стояла и сама Иверия. Петр поднял взгляд к балюстраде, вспоминая прямую гордую фигуру в мундирном платье, уверенный и повелительный взгляд, темные с проседью волосы и краснеющий на челюсти шрам.

Как же теперь все изменилось. Не слышалось ни музыки, ни тостов – тяжело шуршали подолы и нервно-коротко позвякивали шпоры. Пахло полынью и хвоей, а еще чем-то подгнивающим, гадким. Свет отовсюду лился могильно-синий, уродуя опечаленно-торжественные лица.

В центре выстроился личный императорский конвой – могучие волки в высоких мохнатых шапках. Внутри их круга, на постаменте, обитом полуночным бархатом, возвышался плотно задернутый балдахин из снежной парчи с серебряными позументами и сияющим лесным гербом.

Сердце Петра сжалось. При одной мысли, что там, за завесой, лежит пораженная предателями Иверия – благородная императрица, одержавшая победу над Кощеем, оказавшая помощь Живой России, освободившая от смерти их с Сашкой – кулаки сами собой сжимались. Скорее, скорее – пробудить ее, увидеть наяву, удостоиться улыбки, иметь честь поцеловать руку. Убедиться, что угроза Кощея отведена от Потусторонней России, как тень Наполеона теперь изгнана с просторов отечества. Петр многим пожертвует, лишь бы справедливость восторжествовала и здесь, а злодею воздалось по заслугам.

Узнать бы только, как именно императриц пробуждают от мертвого сна, что именно ему потребуется сделать…

– …арестовали прямо на празднике, вы слышали? – услышал он хриплый шепот неподалеку. – Говорят, так в бальном и отправили в бастион!

– Царевич – кто бы мог подумать! – обеспокоенно и скрипуче отозвались на это слева. – Казался таким благородным… да и империи, кажется, всегда был душевно предан…

– Ах, что вы, княжна, entre nous soit dit[3], я всегда ждал подобного: яблоко от яблони… К тому же, говорят, якшался с живыми…

– С живыми? Ах, не понимаю я, граф, эту моду на сношения с живыми. При моей достопочтенной родительнице разговор был с ними простой и оканчивался непременно печкой – а уж привечать их на балу, оказывать содействие в битвах…

– Что и говорить, княжна, o tempora, o mores!..[4]

Незаметно обернувшись, Петр с опасением отметил мощные кабаньи бивни у говорившего лешего и сверкающие когти, торчащие из перчаток его престарелой собеседницы. Под воротником вдруг заледенело, пришло понимание: да ведь он тут один, посреди целого сборища потусторонних, а в кармане лишь жалкая солонка, которой хватит, если верить словам Лонжерона, разве на то, чтобы заставить их кашлять. И пусть тепла в нем нет, он здесь чужак – если его узнают, доказать свою полезность без протекции Иверии будет непросто.

Подумав так, Петр встрепенулся. Нет-нет, постойте, здесь должен быть и другой покровитель, тот, кого он почитает за друга. Егор! Добрый Егорушка, благородный цесаревич, сбежавший из дворца, чтобы спасать Сашку из лап Кощея. Как бы хотелось повидаться, обнять мальчишку – помочь справиться с внезапным горем, подарить надежду. Только где же он? Петр окинул взглядом зал, но так и не заметил светлой курчавой макушки. Как такое возможно? Отчего любимый племянник, обласканный как родной сын, не прощается с государыней? Отчего наследника не позвали в траурную залу?

Встревоженный, Петр снова и снова оглядывал гостей, как вдруг вычислил еще одну пропажу. Где фигура-каланча в увешанном медалями мундире и с вечной презрительной миной? Отчего «верный спаниель» не причитает рядом с гробом? Все это было подозрительно, и напитанные этим подозрением мысли еще настойчивее зашептали: гостеприимством этого дома лучше не злоупотреблять.

Где же Ягина?

Толпа заволновалась, и тишина, набухавшая все это время, словно пузырь, наконец лопнула: послышались шепотки и вздохи, а там воздух взорвался боем барабанов и тяжелым, пронизывающим трубным ревом. Траурная музыка потянулась откуда-то сверху, сея в душе надсадную тревогу, словно электрическое напряжение воздуха перед грозовым ударом.

Когда к постаменту двинулись трое оборотней из императорской охраны, гости медленно, словно внезапно оттаяв, зашевелились. Всей разномастной гущей они подались вперед, стремясь разглядеть все в деталях, напирая на заграждения конвоя несмотря на обнаженные клыки и грозные выражения на мохнатых мордах. Петр почувствовал движение вокруг и не мог не присоединиться, общий поток увлекал его против воли к возвышению. В торжественную музыку влились скрипки, нещадно терзая сердце. Сзади зарыдали.

От музыки, плача, плотных земляных запахов и хрипло-кабаньего, невыносимо-жаркого дыхания в затылок напряжение выросло до пика: язык высох, воротник промок от пота. Петр завертел головой: да где же Ягина? Совсем скоро балдахин распахнут, гроб явят для прощания, а он даже не знает, что делать!

Заметив похожий профиль у самой стены, в нескольких шагах от возвышения с балдахином, Петр стал было протискиваться туда, но сзади его дернули за рукав.

– Куда вы? – послышалось нетерпеливое шиканье.

Петр в удивлении обернулся на Ягину.

– Да вот же, – он кивнул в сторону виденной ранее фигуры, но сейчас там было пусто. Что за чертовщина?..

– Некогда, – оборвала Ягина. – Если мы сейчас не успеем, все пропало.

Потянув за собой Петра, она решительно толкнулась вперед, невзирая на оханье дам, шарахавшихся в попытке уберечь свои подолы и шлейфы. Сыпля извинениями, Петр поспешил следом.

– Так что от меня потребуется? – спросил он на ходу. – Как мне пробудить императрицу?

Ягина не отвечала, только подобно тягловой лошади таранила толпу. Вскоре возмущение в зале стало заметно.

Петр уже был в первых рядах, маневрируя так, чтобы обойти дугой молодого офицера из конвоя, когда его окликнули.

– Волконский? Петр Михайлович? Откуда вы?..

Это оказалась графиня Арахнеева, распорядительница прошлого бала. Раскрыв восемь пар глаз, она смотрела на него в полном изумлении.

– Тише, сударыня, умоляю вас, – начал Петр, но объясниться ему было не суждено. Его схватили сзади и заломили руку.

– Отпустите! – потребовала Ягина.

Петр вывернулся, успел увидеть волчий оскал и высокую шапку.

– Позвольте, я объясню! – сказал он с напором, но оборотень только злобно блеснул прозрачными глазами и вздыбил шерсть на морде.

– Отпустите сейчас же! – со злобным нетерпением выпалила Ягина. – Этот живой один в силах пробудить императрицу!

Оборотень метнул взгляд на Ягину, после снова посмотрел на Петра и наконец вопросительно поднял бровь на Арахнееву.

Та неуверенно взмахнула веером:

– На августовском балу этот живой и вправду был обласкан государыней… Возможно, стоит выслушать…

Пораздумав еще секунду, оборотень распустил злобные складки на морде и разжал хватку.

– Следуйте за мной, – приказал он, подкрепив свои слова движением штыка. Петру ничего не оставалось, как повиноваться.

Оборотень увел его прочь от толпы, в тень за балдахином. Там, следя за церемонией опытным цепким взглядом, стоял его начальник с генеральскими эполетами, огромный седой волк с оттянутой вниз губой, обнажавшей справа желтые клыки. Вместо шпаги у него на боку висел длинный наградной клинок в черных ножнах.

– Это еще кто? – спросил волк раздраженно, на мгновение отрываясь от наблюдения за толпой.

– Прикажите отпустить нас, генерал, – встряла подоспевшая Ягина. – Это дело государственной важности!

Не уделив ей внимания, оборотень посмотрел на своего офицера.

– Кто это? – повторил он сквозь зубы, теперь с откровенным раздражением.

Молодой волк толкнул Петра вперед.

– Вот, ваша светлость, утверждают… способен пробудить государыню…

Услышав это, генерал выпучился – впрочем, уже спустя мгновение самообладание его вернулось. Посверлив взглядом Петра, потом Ягину, он с недоверием отмахнулся. И тут же кинул быстрый взгляд на толпу, очевидно, чтобы убедиться, что оттуда происходящую сцену не видно и торжественный момент не нарушен.

– В темницу их, – рявкнул он, – там разберемся.

Молодой оборотень дрогнул, но не двинулся с места.

– Ваша светлость, – начал он неуверенно, – но ведь… пробудить…

Генерал нехорошо прищурился.

– Вы с ума сошли, Бочков? Подпустить их к государыне? Да ежели они предатели?!

– Но… графиня Арахнеева… Да я и сам помню его, – пролепетал офицер, снова подталкивая Петра в спину. – Это тот живой, с бала. Ее величество благоволила к нему, вы сами видели…

– Я, кажется, отдал вам приказ, – зарычал генерал, нависая над офицером.

– Но ваша светлость, – взмолился тот, – если есть возможность, что он пробудит государыню… хоть малая возможность…

Генерал замолчал, на мгновение прикрыл глаза. Музыка на балконе стихла, погружая залу в торжественную тишину.

– Вы правы, Бочков, – задумчиво сказал он, подняв взгляд к гербу на балдахине, белке с изумрудными орехами в окружении дубовых листьев. – Если есть хоть малая возможность…

Дальше все произошло так быстро, что Петр едва успел разглядеть. Генерал взметнул руку, опустил ее, и молодой офицер с жалобным всхлипом осел, хватаясь за проткнутое горло. Гулко загремел по полу выроненный штык, на паркет плеснуло красным. Ягина с визгом отпрыгнула, Петр тоже отшатнулся, но поздно: волчья хватка клещами сомкнулась на шее. Длинный наградной клинок кроваво блеснул в голубом свете, грозя опуститься так же смертоносно, как и мгновение назад.

– Предатель! – захрипел Петр.

Генерал не посчитал нужным ответить. Молча замахнулся, но ударить не успел: зал огласился потрясенным трехголосым волчьим воем.

Обернувшись, генерал застыл. Выпученными глазами он смотрел, как за распахнутым балдахином явился широкий мраморный постамент, украшенный золотыми вензелями.

На нем было пусто.

– Украли! – тонко взвизгнули в толпе. – Государыню украли!

Закричали теперь со всех сторон, толпа всколыхнулась и бросилась к постаменту, сминая преграды конвоя. Всем хотелось убедиться, лично засвидетельствовать пропажу.

Кто бы ни устроил сие представление, Петр был благодарен. Не теряя больше ни мгновения, он вырвался из рук оборотня, схватил застывшую Ягину и бросился прочь, в самую толпу. Движение вокруг постамента теперь было полнейшим хаосом – вокруг кричали, визжали и причитали. Все толкались, изрыгали проклятия, рвали подолы и наступали друг другу на ноги.

– Отступите! Отступите! – хрипела охрана, но тщетно.

Стараясь навести порядок, один из офицеров поднял в воздух ружье. Грохнул выстрел. Толпа дрогнула, отшатнулась и с новым напором устремилась к выходу из залы. Петру именно это было и нужно. Маневрируя среди платьев и фраков, не обращая внимания на тычки веерами и отдавленные пятки, он уже видел свободу. Крепко сжав руку Ягины, он ринулся к дверям, намереваясь проскользнуть в коридор одним из первых, как вдруг сзади, перекрывая визги и рев, раздалось громогласное:

– Чужак из живого мира! Не дайте ему уйти! Это предатель, он убил офицера!

Толпа загалдела, гости стали оборачиваться. Петр вжал голову в плечи, дернулся вперед, но в самых дверях, преграждая ему путь, возилась с платьем корпулентная дамская фигура. Обернувшись на него, дама вскрикнула и замерла, глядя многочисленными глазами.

– Графиня, – начал Петр умоляюще, выставляя вперед руки.

– Это он! – завизжала мадам Арахнеева, указывая веером. – Это он, ловите!

Не заботясь более об этикете, Петр схватил ее за плечи, крутанул, словно в туре вальса, и протиснулся мимо. А там – бросился прочь из зала.

Впрочем, «бросился» – громкое слово. Рассчитывая побег, он забыл, что его спутница не сможет сравниться с ним в прыткости. Выбравшись из залы весьма бодро, в коридоре Ягина начала хромать, а через несколько шагов и вовсе споткнулась. Петр едва успел подхватить ее под локоть.

– Вам больно? – спросил он, глядя в сторону парадного выхода, откуда, заслышав шум и стрельбу, теперь неслись, бряцая сапогами, офицеры охраны.

– Мы не должны им попасться, – прошипела Ягина. – Бежим!

– Но вам тяжело!

– Я справлюсь. – Сведя в напряжении брови, Ягина подхватила юбку. – Туда, быстрее!

По ее указанию Петр метнулся в левый коридор и едва увернулся от выстрела. Дернулся вправо – но там звенели шпоры. Куда податься? Все пути отрезаны! Петр в растерянности замер, но Ягина внезапно потянула его прямиком к стене.

– Сюда! – крикнула она, увлекая его под барельеф фавна, к небольшой нише, занавешенной бархатной драпировкой.

«Куда «сюда», – недоумевал Петр, – в стену?» Однако, когда он подбежал вплотную, оказалось, что за занавесом скрывается узкий, уходящий в темноту коридор. Петр вынужден был пригнуться, чтобы не протаранить притолоку лбом.

– Скорее, – поторопила Ягина, тяжело выдыхая, опираясь на его руку. Лоб ее блестел от пота, губы побелели. Ясно было: долго она так не сможет. Встретившись с ней взглядом, Петр увидел, что она знает это не хуже.

– Ягина Ивановна, – сказал он, – боюсь, мне придется совершить по отношению к вам непростительную дерзость.

– Петр Михайлович, – отозвалась Ягина, подхватывая подол, – я вас заранее прощаю.

Не тратя более время на политесы, Петр подхватил ее за талию и взвалил на плечо. Она только охнула – и крепко вцепилась ему в спину.

– Теперь бегите, князь, бегите!

Петр побежал. Потея под неожиданно увесистой ношей, путаясь в полутьме, пригибаясь, чтобы не отбить макушку, он спешил вперед. Ягина давала указания, и он поворачивал по тайному лабиринту то влево, то вправо.

Наконец коридор закончился, упираясь в стену. Направо вел еще один пролет, но когда Петр кинулся туда, Ягина замолотила ему по лопаткам, требуя остановиться и опустить ее на землю.

Встав напротив стенной панели, она принялась трогать украшавшие ее лепные узоры – нажимала то на одну завитушку, то на другую. Ничего не происходило.

– Ягина Ивановна, нам следует бежать, – сказал Петр нетерпеливо, оборачиваясь на подступающий вой и рыкающие приказы. – Они с минуту на минуту…

– Да чтоб тебя, открывайся! – крикнула в отчаянии Ягина и что есть силы ударила в стену ботфортом.

Кусок стены немедленно отъехал.

В проходе показалось знакомое до боли бледное, перекошенное от злости клыкастое лицо, от одного вида которого у Петра захолодило внутренности. А знак дуэли на запястье обожгло, будто он сунул руку в печку.