Главная зала императорского дворца выглядела весьма празднично, несмотря на то что стены после взрыва кое-где почернели, роскошные люстры растеряли хрустальные подвески, а крышу восстановили лишь частично, то тут, то там скрепленная деревянными балками, наспех занавешенными торжественной голубой драпировкой. И все же хвойные лапы на подоконниках, миндальные печенья в серебряных корзинках и красные ленты на гардинах напоминали, что обед высочайшего стола сегодня накрыт по совершенно особому случаю.

Александра согнула и разогнула пальцы в тонких лайковых перчатках, стараясь прогнать тревогу. В присутствии высочайших военных чинов, титулованной знати и даже царских фамилий сама себе она казалась дворовой собачкой, случайно затесавшейся среди борзых. И даже вычищенный бело-голубой мундир с новехонькими поручицкими эполетами и императорской снежной звездой не придавал уверенности.

– Ну и запах! Горелое дерево, вареная говядина и порох – не то дворец, не то бивуак, – проворчала Ягина, с усилием опираясь на ее локоть. – Я удивляюсь, что в сигарных комнатах не разместили лошадей – только конских ароматов и не хватает для полноты картины.

Вот уж у кого следовало учиться ходить по чужим дворцам королевой и не вести бровью ни на чин, ни на титул.

Александра глянула искоса.

– Да разве успели бы в этакой суматохе все починить, вычистить да надушить лавандой? Что до еды – то, я слышала, ее нарочно уподобили солдатской пище, воздать благодарность войскам, поддержавшим императрицу.

Ягина плотнее укутала плечи шелковым шарфом.

– Вместо того, чтобы угощать царей солдатским обедом, лучше бы угостили солдат – царским, вот это я понимаю, была бы благодарность.

Александра хмыкнула, но, признаться по правде, и сама не отказалась бы увидеть на длинном столе, накрытом белой скатертью, что-то поизысканнее парного мяса, гречки и ржаного хлеба. Ни тебе трюфелей, ни устриц, даже вместо дорогого вина – квас и простая мадера… впрочем, это лишь значит, что сей императорский обед предназначается не для того, чтобы объедаться.

Усадив Ягину за стол, Александра устроилась рядом. Пришлось тесниться – комната ломилась от гостей. Многие были знакомы – Татьяна с матерью и теткой, Лонжерон, Егор и их лицейские друзья; остальных шепотом указала Ягина – фельдмаршала Грибоедова и высших генералов, громадного медвежьего князя, представителей от бесов, волчью артель, высшую аристократию из леших, водяных, придворных, дипломатов в иностранных мундирах. Александра смотрела с восхищением на пестрое собрание потусторонних гостей – и с гордостью отмечала почетное место, которое занимал среди них Петр.

Двери открылись, вошла сама государыня, и все встали. Повисла тишина.

Обведя присутствующих взглядом, словно мысленно проводя перекличку, Иверия подошла, мерно взбивая подол мундирного платья, и заняла стул в центре. Александра загляделась. Под привычной холодной красотой сейчас проступала усталость: темнотой под глазами, складками у губ, венами на белой коже. Сидевший по ее правую руку Грибоедов предложил вина, но она покачала головой и приняла бокал воды из рук подоспевшего адъютанта.

– Ваше императорское величество! Господа! – Негромкий голос фельдмаршала заполнил зал, заставляя замолчать даже вилки, стучавшие ранее о тарелки. – Позвольте поднять первый тост в сей Новый год…

Тишина стала абсолютной. Слышно было, как трещат свечи.

– За Государыню-Императрицу и за мир, который вернулся в Потустороннюю Россию!

– Ура! – отозвались гости.

Иверия кивнула Грибоедову и подняла свой бокал.

– Благодарю, Влас Валаамович. Благодарю вас всех, верных сынов и дочерей Потусторонней России, вы вынесли на плечах своих победу, – говоря это, она снова обвела гостей взглядом. – Настоящую же хвалу пусть воздаст вам тот, кто обладает лучшим, чем я, красноречием.

Скрипнул стул, со своего места вскочил Егор. Пряча большие пальцы в кулаках, он вытянулся, вздернул подбородок и звонко, искренне продекламировал:

– Ура-а-а! – взревела комната, сотрясаясь. И Петро кричал, и Константин, и даже Ягина. Загремели сапоги, зазвенели бокалы.

Александра тоже вскочила, стукнув коленкой о ножку стола, и тоже закричала «ура», вытягиваясь до горячей дрожи между лопаток. В этот миг не важны были простота еды на столе или дыры в потолке, прикрытые голубой шторой – главное, быть здесь, с этими людьми, в этом мире, делить с ними радости и печали, а главное – свободу. Хотелось насладиться в полной мере – ведь осталась только ночь, на рассвете все это придется навсегда оставить. Вернувшись домой, Александра снимет женскую форму, заслуженную медаль и клеверовую заколку, спрячет на дно сундука и будет до конца своих дней хранить как самую заветную тайну.

После тостов начались разговоры. Гости разбрелись – где-то обсуждали восстановление дворца, где-то – укрепление границ, где-то – новую постановку «Волшебной флейты» в потустороннем Париже.

Взяв Александру под руку, Ягина отвела ее к дверям небольшого зимнего балкона, похожего на волшебную хрустальную шкатулку. Внутри, среди пышной зелени кадочных жасминов, стояли изящный диванчик и кресла. Усадив Ягину, Александра встала у стеклянной стены, привалилась плечом к раме и в трепетании фонарей разглядывала суету у пруда, где велись последние приготовления к праздничным фейерверкам. Рабочие в тулупах носили ящики и тюки, разводили костры, протягивали фитильные дорожки. Александра так загляделась, что Ягине пришлось окликнуть ее повторно.

– Я спрашиваю, Саша, что за кошка пробежала между вами с Коко? Отчего вы весь вечер избегаете смотреть на него?

Уши вспыхнули, будто от печки.

– Избегаю? – буркнула Александра. – Вовсе нет. И не было никакой кошки. Напротив, мы расстаемся друзьями.

– Ах вот в чем проблема, – протянула Ягина, – «друзьями»…

Намеки ее и колкости так разбередили рану, что Александра вспылила.

– Я не знаю, на что вы намекаете, но между нами никогда ничего и не было!

Кисточка на правой брови вздернулась вверх.

– А Коко об этом знает? Потому что он-то весь вечер не сводит с вас взгляда…

Вздор, не может быть!

– Да он же говорит с Татьяной.

Александра украдкой глянула в его сторону – и тут же с волнением отвернулась. Константин и в самом деле смотрел на нее, даже когда отвечал Татьяне.

– Саша, – тон Ягины смягчился, – вам обязательно нужно поговорить с ним.

У пруда теперь производились пробные фейерверочные залпы. Отовсюду игрушечно пыхало: «Бах! Бах!» – словно крошечные пушечные заряды. Так же ярко, так же громко – только не смертоносно.

– Какой в этом прок? Чем могут помочь разговоры?

Ягина хотела что-то сказать, но передумала.

– Ах, как это все… – Она поежилась, плотнее закуталась в полы изумрудного шарфа. – Ну а что же вы решили с вашей судьбою? Вернетесь к живым или останетесь здесь?

– Разве здесь есть для меня место?

– Что вы, Саша, я знаю наверное – вот эта милая звездочка откроет вам двери в любой полк, какой только захотите.

Александра взглянула на грудь, где красовался снежный знак на лазурном фоне, и в груди знакомо потянуло. Сколько бы таких блестяшек она отдала, чтобы гусары 3-го Беловоградского полка вернулись с той битвы…

Ягина по-своему поняла ее молчание.

– Не торопитесь, у вас еще есть время решиться.

– Есть ли? Боюсь, этого никто не знает. Точное время моего рождения неизвестно…

– За чем дело стало? Спросим у Пети.

Александра встревоженно обернулась.

– У Пети? Моего брата Пети? – переспросила она, будто заинтересованных в ней Петров было бесконечно много. – Нет, это невозможно, я ведь так ему и не…

Она осеклась, увидев, как старший брат, гордо вышагивая в прекрасном черном фраке, решительно направляется к их балкону.

– О чем это вы шепчетесь? – спросил он, останавливаясь у густо облепленного цветами жасмина.

Внутри все сжалось. Александра смотрела на него и с тревогой чувствовала, как под воротником от этого еще сильнее трепещет то, что она больше всего хотела бы сохранить от него в тайне.

Вместо нее заговорила Ягина.

– Саша никак не может решить, которой крови послушаться. Время еще есть, но хотелось бы знать точнее. Так во сколько, ты говорил, ей придется сделать выбор?

Петр посмотрел ей в глаза.

– В полночь, Сандра. Ты родилась ровно в полночь.

Ноги превратились в студень, Александра так и рухнула на диван.

– Откуда ты знаешь?

Петр сел рядом, взял ее руку.

– Я был там. Я видел.

Он рассказал ей о шкатулках государыни, как побывал в них и как в одной увидел ее мать, Фаину Оболотскую. Как она сопровождала Василису, как попала в западню, как сражалась. И как погибла, оставив младенца в руках проезжавшего мимо живого русского князя.

Когда он закончил, Александра сняла с сабли темляк и перебрала кисточку в пальцах. Отерла ею слезы.

«Фаина Оболотская… Фаина Оболотская…» – повторяла она, стараясь запомнить незнакомое, но такое родное теперь имя.

– Отчего ты молчала? – спросил Петр. – Когда только вернулась с твоей раной, отчего не доверилась?

Александра помотала головой, не умея сразу признаться.

– Я и так всю жизнь была тебе сестрой лишь наполовину, – сказала она, предчувствуя новые слезы, – а оказалось, что даже не живая, а потусторонняя. Хотелось сохранить хоть немного нашей связи. Только и это было, получается, напрасно? Теперь выясняется, что же – мы и вовсе разной крови?

– Сандра… – Петр посмотрел с такой нежностью, что в груди у нее распустился тугой жесткий узел, завязанный там с тех пор, как она впервые услышала от кузенов слово «приживалка».

Позволяя наконец слезам пролиться, она бросилась ему в объятия.

– Сандра, – повторил он ей в макушку. – Мы с тобой в чужом мире нашли способ передавать друг другу мысли – что может вернее доказывать, что мы родные? Как бы ни были мы далеко, нити между нами так крепки, что стоит потянуть, и другой услышит. Пусть даже… пусть даже мы будем в разных мирах, – закончил он, и Александра отстранилась.

– Ты правда думаешь, мое место здесь?

Петр на мгновение задумался.

– Я думаю, ты сама решишь, где твое место. – Он вздохнул. – Но послушай, Сандра, раз уж мы заговорили о выборах… Мне тоже нужно кое-что спросить у тебя… то письмо… ну, ты понимаешь… оно еще сохранилось?

Александра взглянула на его хмурое, растерянное лицо и мгновенно поняла. И замерла в надежде. Неужели он нашел в своей душе силы простить? Неужели сможет перелистнуть страницу с «был помолвлен, но невеста предпочла другого» вместо того, чтобы вечность носить с собой в потайном кармане?

– Оно дома, – шепнула она доверительно, – в моем секретере. Ты прочитаешь? Ты напишешь?

– Вот доберусь до дома и посмотрим, – сказал он. И добавил вполголоса: – Пока сердце горячо – все возможно…

– О, Петро, прочитай! Тебе непременно нужно сбросить эту ношу…

Петр глянул на нее исподлобья.

– Тогда уж и ты сбрось свою – поговори с Константином.

Александра не сдержала стона.

– И ты туда же!

– Больно смотреть на вас, как вы оба мучаетесь, но притворяетесь, что вам нет друг до друга дела.

– Вот и я говорю о том же, – поддакнула Ягина и вдруг вскинула голову: – О, легок на помине.

Волна ледяного страха окатила Александру – а потом опалила. На дрожащих ногах она поднялась и обернулась.

Константин подошел, кивнул Петру и Ягине и встал, заложив руки за спину.

– Александра Михайловна, – сказал он, избегая ее взгляда, – могу ли я просить вас о разговоре? Я всего лишь передам вам письмо, это не займет много времени, обещаю.

Дышать стало сложно, так что Александра только кивнула. С нарастающим страхом она проводила взглядом Петра и Ягину, у которых совершенно неотложно возникла нужда переговорить с Лонжероном, и повернулась к Константину.

* * *

Отдав Ягину на попечение Татьяны, оказавшейся ее давнишней приятельницей, о чем свидетельствовали их обращения друг к другу: «Тата, дорогая» и «мой добрый друг Яджи», Петр отправился на поиски Лонжерона. Дойти, однако, не успел, по дороге его сначала остановила с любезностями графиня Арахнеева, следом с извинениями Емельян Ильич, потом с благодарностью старик Грибоедов. В конце его и вовсе звонко окликнули:

– Петр Михайлович, а не поговорить ли нам о возвышенной науке геометрии?..

Петр усмехнулся, оборачиваясь к Егору. С радостью оглядел светлые вихры и ребячью улыбку: вид его в слезах и отчаянии там, у гроба Иверии, разрывал сердце. Сейчас же мальчик стоял, весь сияющий, в новеньком мундирчике со звездой и безупречно белоснежных перчатках, окруженный друзьями. Юная Галина горделиво и уверенно держала его под руку, а рядом стояли длинный худой Вильгельм, забавный Зяблик и медно-курчавая Маруся.

К ней Петр и обратился.

– Приношу свои извинения за вынужденный обман, сударыня, – сказал он, смиренно склоняя голову. – Надеюсь, ваш новый учитель геометрии принесет меньше хлопот и больше пользы.

Егор ухмыльнулся.

– Зачем ей учитель, если лицей скоро будет восстановлен? Мы говорили с Константином Кощеевичем, у него множество планов: создать лицейский парламент, потешный кабинет министров…

– Будем писать собственную конституцию, – вставила Галина.

– Да-да! – подтвердил Егор. – А еще мы с «Нечистой силой» – это наш тайный союз, впрочем, теперь не такой уж тайный – собираемся издавать газету…

– Это радостно слышать, – улыбнулся Петр, оглядывая бравую компанию. – Поистине, будущее Потусторонней России в надежных руках.

Пожав каждому руку, Петр отправился к столу, где заметил Лонжерона.

– Что, граф, наслаждаетесь человеческой пищей?

Возвращение к жизни не изменило графа. Вначале он был надменным и живым, далее сделался надменным и мертвым – теперь же вернулся в свое изначальное состояние. Так что, услышав Петра, он только усмехнулся.

– Вы называете это человеческой пищей? – он кивнул на ржаной хлеб и тарелки каши. – Нет уж, Волконский, человеческой пищей я буду наслаждаться, когда вернусь домой и попробую круассаны в булочной около Пале-Рояля или закажу устрицы у старика Шампаньо, пока что я лишь тренирую челюсти – с таким же успехом мог бы жевать подошву. – Отставив пустой бокал, он поднялся. – Впрочем, если отбросить шутки… Я благодарен вам, Волконский. То, что вы сделали…

– Будет вам, граф, – перебил Петр, не желая показать смущение, – не то я подумаю, что вы окончательно размякли. – Он качнулся на пятках. – Что же вы, вернетесь домой? На службу?

Лонжерон с готовностью сменил тему разговора.

– Домой – да, теперь, когда проклятый корсиканец вот-вот будет низвергнут, моя страна свободна. Но, боюсь, к военному делу я совсем охладел, заделаюсь фермером… или виноделом. Так что, если когда-нибудь вы будете проездом – заглядывайте в гости.

– Русская армия вот-вот перейдет Неман и отправится в Европу, так что если меня вызовут в штаб, наша встреча произойдет быстрее, чем вы думаете.

Лонжерон рассмеялся.

– Войско Александра в Париже? Хотел бы я посмотреть на это. Впрочем, если и так, я буду рад принять вас в своем винограднике под Тулузой и почту за честь представить сестре и матери.

Петр протянул руку, и Лонжерон пожал ее с жаром.

– Я искренне надеюсь, вы найдете их в добром здравии, граф, – сказала Иверия, приблизившись в своем бархатном платье и мягких туфлях совершенно бесшумно.

– Государыня, – Лонжерон поклонился едва не в пояс.

– Я пришла снова поблагодарить вас за службу, пожелать вам удачи и, – она вынула из кармана юбки небольшой пузырек, – предложить вам вот это.

– Зелье забвения? – удивился Петр, вспоминая, как видел подобную склянку раньше в руках у Василисы.

– Именно, – подтвердила Иверия. – Выпьете и проснетесь, словно от долгого сна. Что же было здесь – забудется навечно.

– Благодарю вас, ваше величество, – со всей серьезностью отвечал Лонжерон. – И все же я не могу принять сей дар. Мне не о чем жалеть и нечего стыдиться.

Внезапно глаза его расширились, а голова втянулась в шею: очевидно, прямо сейчас граф вспоминал единственное постыдное событие из всего времени в Потусторонней России и теперь зелье забвения не казалось ему таким уж никчемным подарком. Петр надеялся, он вскоре простит себя за мимолетную слабость.

Иверия не заметила его смятения.

– Прощайте, граф, и… постарайтесь подольше не умирать.

Лонжерон снова поклонился.

– А вы, ваше величество, – он окинул Петра косым взглядом, – постарайтесь не растаять.

Иверии не понравились его слова, она поджала губы.

– Готовьтесь к возвращению домой, граф, – сказала она и отвернулась. – Пойдемте, Петр Михайлович, – она принялась выглядывать кого-то в зале. – Помогите мне найти Константина. Он так же мало интересуется приемами, как и я, и, полагаю, с радостью согласится обменять светские беседы на обсуждение планов восстановления лицея. Если желаете, вы можете к нам присоединиться. Я, право, до сих пор корю себя, что не уделила должного внимания его голубой папке… Да где же он? Вы не видите? Петр Михайлович?

– Никак нет, – отозвался Петр с всевозможной искренностью. И все же она что-то услышала своим совиным слухом. Прищурилась. Вгляделась в тот балкон, в сторону которого он всеми силами избегал смотреть.

– Ах, вот же! – посветлела она. Сделала шаг, другой, и вдруг остановилась. – Что это значит? – спросила она тихо, будто обращаясь даже не к нему.

– Это… я уверяю вас, государыня, – заверил Петр, – это совершенно безобидно…

– Как давно это началось? – прервала она голосом окрепшим и похолодевшим.

Петру стало не по себе.

– Я… я вас уверяю…

Она снова не дослушала.

– Ах, оставьте.

Лед в ее глазах окончательно застыл, и она зашагала к балкону.

Опасаясь худшего, Петр ринулся следом.

Двое стояли там в полумраке – не слишком близко, и все же отпрыгнули, когда Иверия рассеяла их молчаливую темноту клинком бального света. Константин отвернулся, скрывая лицо в тени жасмина, Сашка отступила, пряча за спину исписанную мелким аккуратным почерком бумагу.

Иверия остановилась между ними.

– Что там? – спросила она, указывая на письмо, и требовательно протянула руку. – Я хочу видеть, отдайте.

Константин шагнул в свет.

– Ваше величество, – сказал он, с усилием сдерживая голос, – это личное письмо, и при всем уважении…

– При всем уважении, я хочу видеть письмо, которое вы написали другой женщине. Вы ведь не откажете в этом законной супруге?

Лицо Константина, и так белое, стало мертвенно-серым. За сжатыми губами гулко хрустнули зубы.

– Государыня… – попробовал вмешаться Петр.

Но Иверия не слушала.

– Давайте, Александра Михайловна, давайте!

Сашка смахнула рукавом слезу с подбородка и протянула письмо. Пальцы ее дрожали.

Раскрыв бумагу, Иверия принялась читать. Петр встал между ней и Сашкой, надеясь перевести на себя хоть немного императорского гнева. Стараясь не смотреть, он все же выхватил несколько искренних, отчаянно влюбленных строчек. «…вы, Саша, – взмах клинка, трепет султана, вихрь настоящей, полной жизни, я же – тень у трона… заклинаю вас только об одном: будьте счастливы, пусть солнце целует ваши щеки, пусть ветер гладит ваши волосы, пусть любовь согревает ваше сердце – любите, Саша, обязательно любите; я же пронесу мое чувство к вам до конца моих дней – оно будет моей самой светлой и самой черной, самой тяжелой и самой легкой, самой безответной заветной тайной…»

Прочитав, Иверия сложила бумагу вдвое, четверо, сдавила в жалкую восьмушку.

– Тень у трона, значит, – пробормотала она, очерчивая ногтем бумажный край.

– Ваше величество, – начал было Константин, делая шаг навстречу, но она движением руки остановила его. Ладонь ее заискрилась.

– Помните ли вы клятву, что вы дали на нашей свадьбе, Константин Кощеевич? – спросила она своим обычным холодным тоном.

Константин метнул отчаянный, болезненный взгляд на Сашку.

– Ваше величество… – снова попробовал он, но Иверия снова его остановила.

– Помните ли вы вашу клятву?

Константин сдался, опустил голову. Плечи его поникли.

– Я поклялся быть вашим супругом до гроба… – Лицо его исказилось, он в мучении схватился за волосы. – И поверьте, ваше величество, я никогда не…

– «Быть со мной до гроба», – задумчиво повторила она. – Что ж… можно только представить, каким было ваше горе – увидеть меня в гробу и понять, что сия клятва исполнена столь скоропостижно.

Константин, кажется, онемел. Петр тоже не мог вымолвить ни слова. Повисла тишина.

Первой очнулась Сашка. Ахнув, она вытаращилась и зажала ладонями рот.

Иверия сжала пальцы, сминая записку.

– Приношу вам свои соболезнования в связи со столь ранним статусом вдовца.

Константин опустил руки, оторопело глядя на нее.

– Вы… отпускаете меня, ваше величество? – прошептал он.

– Я лишь говорю, что если клятву требовалось нести до смерти, разве кто-то посмеет возражать, раз уж оная смерть свершилась?

– Ваше величество! – Константин упал перед ней на колени, схватил ее руки, принялся целовать, и все твердил единственные слова, на которые сейчас был способен. – Ваше величество, ваше величество!..

– Полно вам, полно, – сказала Иверия несколько с досадой. – Потрудитесь не выглядеть столь облегченным.

– Да, да, виноват. – Константин вскочил, обтер щеки. Все это время он не глядел на Сашку, но теперь, однажды подняв взгляд, уже так и не отрывался.

– Да, вот еще, – Иверия со строгостью посмотрела на него. – Я надеюсь, у вас хватит человечности оплакивать вашу супругу по крайней мере до завтра.

Услышав это, Константин опустил голову. Встав перед Иверией, он торжественно поклонился. А потом длинными, несколько шаткими шагами покинул балкон – и саму главную залу.

Иверия постояла немного, сжимая записку, снова и снова выравнивая сгибы. Наконец решившись, она протянула ее Сашке.

– Это ваше. Берегите.

Схватив заветный клочок бумаги, Сашка прижала его к груди и тут же, глубоко поклонившись, выбежала с балкона.

Петр проводил ее взглядом, а потом оглянулся на Иверию. Стоило им остаться вдвоем, как она поникла. Плечи ее опустились. Словно ледяной стержень, державший спину все это время гордо и прямо, подтаял.

– Проводите меня, – сказала она. – Ваш долг развлечь меня по дороге до кабинета, раз уж собеседника вы меня лишили.

– Я? – шутливо изумился Петр, присоединяясь к ней и шаг в шаг отправляясь вон из залы. – Я лишил вас?

Выбравшись в коридор, оба пошли неспешно.

– Не делайте вид, что не убеждали меня там помиловать их – этим вашим взглядом… с этими вашими ресницами…

Петр улыбнулся, качая головой.

– Я вряд ли мог оказать на вас влияние: здесь – как и в шкатулках: вы сами уже все решили. Моя роль – лишь вовремя подставить плечо. Но… разве вы жалеете?

Иверия кинула на него косой взгляд.

– «Мне не о чем жалеть и нечего стыдиться», – так, кажется, сказал граф. И все же… – она замолчала.

– Развейте сомнения, ваше величество. Вы поступили по сердцу.

Иверия вздохнула.

– Сердцем трон не удержишь…

В который раз Петр слышал эту фразу – и каждый раз внутренне возмущался, теперь же наконец не сдержался.

– Иверия Алексеевна! – сказал он, едва скрывая волнение. – Если сердцем трон не удержишь… то к бесам такой трон! Вы корите себя за то, что не всегда правите расчетом – да ведь если бы вы следовали только заветам водяного, если бы никогда не слушались сердца – разве смог бы Егор удержаться там, в подвале лицея? Спас бы вас так самоотверженно Лонжерон? Защитил бы вас Дуб Алексеевич ценой своей жизни? Разве смог бы я, – он проглотил «полюбить вас», – пробудить вас?

Иверия выслушала его, не прерывая, а когда он закончил, нажала на завиток лепнины на стене.

– Проходите.

Дверь открылась, пропуская Петра в уже знакомый потайной кабинет императрицы. Все здесь было теперь на месте – пол в чистоте, кровать и диваны в подушках, ящики и столы в идеальном порядке, даже бюст лесного защитника стоял где и прежде, глядя на Петра со своим обычным недоверием. Пустовало лишь одно место – где раньше стоял секретер, скрывающий памятные шкатулки.

– Мне жаль бедолагу, – признался Петр, – ваш тайный секретер, сконструированный по плану Ягины – он был так красив. Марья Моровна разнесла его в щепки.

Иверия тоже задержалась взглядом за пустоту.

– Вам удалось спасти шкатулки – это главное. Мне бы не хотелось, чтобы мои дневники попались ведьме в руки.

На кофейном столике у камина оказалась бутылка вина и два бокала. Петр наблюдал, как Иверия наполнила один, потом другой.

– Кому вы их оставляли?

– Егору. – Иверия протянула ему один из бокалов. – Я знала, что после моей смерти многие станут шептать ему неправду, или вывернутую наизнанку правду, вознося меня или порицая, навязывая ему, что обо мне думать и что помнить. – Она подошла к окну, встала, обхватив себя рукой. – Мне же хотелось, чтобы он увидел все сам, своими глазами. И сам вынес мне приговор… каким бы он ни был.

Петр встал рядом.

– Мне совестно, что я лишил его этого права. Возможно, Ягина смогла бы воссоздать свой проект, сделать новые шкатулки?

Иверия покачала головой.

– В этом нет нужды. После всего, что случилось, я не хочу ждать смерти. Лучше говорить с ним сегодня, рассказать правду и готовиться к заслуженному вердикту.

В глазах ее читалась тревога, и Петр поспешил утешить.

– Уверен, его приговор не будет строгим. И по крайней мере освободит его от необходимости рисковать жизнью в поисках правды – вроде того чтобы лезть на рожон к медведям.

Иверия хмыкнула.

– Мне понадобилось много дипломации и меда, чтобы смягчить гнев Урсы Кирилловича – и на вас, и на Егора.

Она отпила вина и, вдруг вспомнив что-то, опустила бокал на подоконник.

– Постойте… – Отойдя к столу, она принялась перебирать содержимое верхнего ящика и вскоре достала небольшую коробку. – Вот оно!

В коробке оказался необычный орден. На лазурной шелковой ленте с длинной заколкой крепилась серебряная подвеска с инкрустацией из бриллиантов и белой финифти. Лучи подвески простирались в стороны, напоминая замысловатый узор снежного кристалла.

– Это вам моя личная благодарность. Подойдите.

Петр шагнул ближе и подставил правую сторону пиджака. Иверия действовала со всей осторожностью, но грудь все же кольнуло, Петр вздрогнул.

– Простите.

Иверия приложила ладонь ему на грудь, туда, где был теперь приколот ее знак, и вдруг замерла, а глубокая морщина ранила ее меж бровей. Она прикрыл глаза, глубоко вдохнула, а потом медленно, словно через силу, опустила руку.

– Государыня…

Иверия повернулась к окну, подняла свой бокал и выпила залпом.

– Все покидают меня, – сказала она. – Вы довольны? Благодаря вам я отпустила и самого верного своего соратника, и законного супруга. Вы не думаете, что было справедливым мне потребовать от вас занять их место?

Сердце Петра сжалось.

– Так прикажите мне, ваше величество! Скажите только слово, и я…

– Нет, Петр Михайлович. В том-то и издевка судьбы: вы единственный, кому оставаться нельзя.

– Почему же?

– Будьте милосердны, не заставляйте меня говорить это вслух.

Грудная клетка расширилась – фрак, казалось, вот-вот треснет. Дышать было совершенно невозможно. В уши так ударила кровь, что он едва расслышал:

– Нет, на рассвете вы уедете и никогда больше не вернетесь в Потустороннюю Россию.

Следовало ужаснуться: «Никогда?!», но близость Иверии – ее белая шея над мундирным воротником, шрам на скуле, выбившиеся локоны на затылке, темные от вина губы – вытеснили из головы все, оставив лишь волнующее и немыслимое: «На рассвете?!»

– Хотите еще вина, князь? – спросила Иверия, снова отворачиваясь к окну. – Я велю принести новую бутылку.

Петр сложил руки за спиной, выпрямляясь.

– Государыня, я приму ваше предложение и трезвым.

Иверия обернулась, обжигая льдом во взгляде. Замерла близко-близко, обдавая прохладой. Какой же знакомой теперь была эта морозная малина, как же хотелось ее вдыхать, задохнуться.

Придвинувшись непридворно близко, Петр вгляделся в дымно-голубые глаза и увидел в них тот самый блеск – и смешливой девушки, жаждущей любви, и мятущейся молодой женщины, и строгой императрицы. Все они были частью ее, Петр глядел и не мог оторваться. И под фраком – там, где она приколола свой знак – нестерпимо, неистово пламенело.

Он склонился с поцелуем.

В конце концов, у него на то было наивысшее императорское дозволение.

* * *

Теплое лошадиное дыхание ударилось в волосы, и Александра зажмурилась. Прижалась сильнее. Погладила шею, прислушалась, как в мощной груди ровно бьется сердце.

– Родной, – шепнула она, глотая слезы, – спасибо тебе. Спасибо, что не оставил… Кормить тебя обещаю белым овсом, копыта натирать березовым дегтем… ах да, и сахарная морковка!

Делир шумно выдохнул, отвернув голову, чтобы не обжечь ей макушку. Осторожно повел перевязанной ногой, завозил копытом по сену. Ах, бедный, бедный! В порыве нежности Александра дотянулась и стала целовать теплое, тоненькое, трепетное ухо, еще, еще, еще…

– Так и знал, что найду вас здесь.

В висках застучало от этих мягких шагов, от спокойного голоса. Поцеловав друга в ухо в последний раз, Александра подняла взгляд.

– Как он? – Константин присел на корточки, снял перчатку и бережно погладил морду.

– Ранение не опасно, скоро пойдет на поправку.

– Я рад это слышать. Что ваша рука?

Александра глянула на перевязанную ладонь. Попыталась согнуть, но зашипела от боли. Рано.

– Вы, дайте догадаюсь, снова были у Бориса?

– Был.

– Что он?

Константин погладил покатый лоб, прошелся между ушами.

– Доктор говорит, восстановится. Но останутся шрамы.

– По крайней мере, вас теперь точно будет не спутать.

Константин опустил голову, позволил волосам скрыть лицо. Воротник его фрака задергался, оттуда высунулся Руссо. Цепляясь коготками, он пробрался к затылку, размял крылья и взлетел к потолку. Сделав круг под крышей, он зацепился за балку и повис вверх ногами ровно над Делиром. Делир фыркнул.

– Скоро будут фейерверки, – сказал Константин. – Егор как-то показал мне место, откуда их особенно хорошо видно.

Александра кивнула, вкладывая свою руку в его.

– Ведите.

Они поспешили прочь из конюшен, обратно во дворец через задние ворота, вверх по мраморным лестницам, по каменным, а потом по приставным и деревянным – до самого чердака. На крышу пришлось взбираться по узким железным ступеням.

Вид отсюда и вправду открывался прекрасный – на внутренний двор, набережную в белом кружеве перил и пруд – освещенный золотыми каплями фонарей по краю и мирозданно-черный внутри.

– Сюда, – позвал Константин. – Здесь теплее.

У огромной выкрашенной зеленым трубы снег стаял, и они, усевшись на его фрачный пиджак, прислонились спинами к теплой кирпичной кладке.

– Во сколько будут фейерверки?

– В полночь.

В полночь… Знакомый страх взбрыкнул в груди, и рука сама потянулась за темляком.

Константин посмотрел, как она перебирает шнурок.

– Что вы решили? Останетесь или…

Александра покачала головой. Как на такое можно решиться?

– Не знаю, – сказала она откровенно. – Я совсем запуталась, что мне делать. Где мое место…

Константин придвинулся.

– Саша, неужели вы еще не видите, что где бы вы ни остались, вы и сделаете место вашим? Если вы боитесь не найти себе применение, то не сомневайтесь, любой полк почтет за честь принять в свои ряды гусара, особо отмеченного императрицей. Если же так случится, что вы рассмотрите иную судьбу кроме регулярной армии, знайте, что лицей сейчас набирает почетный караул, вы бы там пригодились – говорю вам как директор.

Александра посмотрела ему в глаза, стараясь выискать настоящее значение этих слов.

– Только как директор?

Константин застыл.

– Если вы про письмо, – он заколебался, – то каждое слово в нем чистейшая правда.

– Тогда отчего вы не говорите?..

– Оттого, что я… – он поднял виноватый взгляд. – Я боюсь, что недостоин вас, Саша.

Александра потянулась ладонью.

– Так ведь и я думаю, что недостойна вас, Костя. Мне все больше кажется, в этом и есть главный смысл: идти вместе – и каждый день становиться достойнее друг друга.

Константин сжал ее пальцы.

– Тогда, Саша… составите ли вы… вы мое…

– Костя… – шепнула она – и подалась вперед. Он потянулся навстречу.

Воздух позади засвистел и тут же оглушительно бухнул. Осветился, зашипел, распался на искры.

На мгновение замерев, Александра выхватила белый шнурок темляка, сжала в кулаке и обвила вокруг шеи.

Секунду ничего не происходило, а потом из горла вырвался крик, тело согнулось от боли – а распрямилось легким, опустошенным. Александра словно вылетела из старой оболочки и взмыла в небо. И оттуда, из лазурной вышины, она увидела внизу сверкающую реку. Длинную, словно жизнь. Где-то она бежала ровно, неторопливым чередом, в других же местах вода кружилась и прыгала на камни, в одних была горно-прозрачной, в других цвела и мутнела, кое-где торжественно и волшебно стояли запруды. Сама же Александра металась по ветру легким листом – таким крошечным, что и не заметишь. Она летела в самую стремнину, и ясно было, что любой водоворот затянет ее, закружит, проглотит и выплюнет – и понесет дальше, куда вздумается, а ей останется плыть, осознавая, что она лишь мгновенный блик на поверхности вечности… но и неотъемлемая часть ее, и этим утешить душу.

Неизвестность опоясала, высосала силу, Александра поняла, что падает, но крепкие руки обхватили ее и прижали. «Я удержу, – шептал Константин, обнимая вернее, – я удержу тебя».

Александра улыбнулась и отпустила последние страхи.

Она знала: он удержит.