Первое письмо было написано на голубой вензельной бумаге ровным почерком без единой помарки и пахло розовым цветом, второе – нацарапано по-французски на небеленом листке, строчки шли вдоль, поперек, квадратом по краям и даже треугольником в нижних углах, едва вмещая последнюю точку.

Первое Петр открыл сразу и прочитал с легкой улыбкой. А прочитав, опустил в ящик стола, к другим таким же, голубым и ароматным: их теперь было четыре. Помнится, когда такое письмо впервые пришло в ответ на его прощение, он срывал печать с предубеждением: что может занимать его в откровениях, написанных на подобной бумаге? – но остальные уже вскрывал с нетерпением и читал с удовольствием: маленькие радости и заботы юной девицы и ее простоватого, но в целом доброго семейства ненадолго отвлекали от собственных тяжелых дум, так что теперь он был даже благодарен судьбе за эту странную, но исцеляющую близость. Наконец-то статус его с «был помолвлен, но невеста предпочла другого» сменился на «расстался с невестой, но сохранил с ней дружбу». А кроме того, именно под чтение одного из этих писем мать – он всегда читал их вслух у ее изголовья – ненадолго пришла в себя, и Петр, задыхаясь, успел рассказать, что имел неоспоримые свидетельства отцовской невиновности. Тяжело выдохнув, она простила мужа – и ушла с чистым сердцем.

Второе письмо, с французским почтовым штампом, он ждал дольше, так что теперь не торопился. Читал долго, с расстановкой, а закончив – немедленно вернулся к началу. Удовлетворился он, только проглотив его трижды. А после, со вздохом проверив левое запястье и убедившись, что от дуэльного знака там остался лишь едва заметный белесый шрам, он еще долгое время сидел и со смешанным, рассеянным чувством разглядывал свой кабинет: дубовый стол, книжный шкаф, этажерку для газет, овальные портреты отца и матери на стене, гравюру с профилем императора Александра… Вот ведь, ни капли чудесности. Ни тебе бюста лешего, ни секретера с волшебными шкатулками, ни наполненной кровью фляги. Пока в том мире Петр скрывался от оборотней, стрелялся с кровососами и испрашивал императрицу о поцелуе, здесь все оставалось прежним – будто и не было никогда заслонок, рискованных побегов, свистящих пуль и соли на губах.

Впрочем, это было не совсем правдой. Если хорошенько приглядеться, следы потустороннести обнаружить было возможно: в секретной шкатулке – наградной знак императрицы, в шкафу – черный фрак особого кроя и золотые запонки в виде изумрудных орехов, а теперь главное – вот это неказистое письмо на небеленой бумаге. Ведь как иначе объяснить, что граф Луи-Огюст Лонжерон, объявленный погибшим еще восемь лет назад под Аустерлицем и оплаканный сестрой и матерью, внезапно вернулся им на радость домой, живой и невредимый, разве что совсем передумавший служить какому бы то ни было монарху, а вместо этого занявшийся фамильными виноградниками под Тулузой?

Грустно улыбнувшись, Петр прикрыл глаза и попробовал дозваться до Сашки. Снова и снова он мысленно тянулся, называл имя – но в голове было тихо и пусто. В силу ли полной теперь Сашкиной потустороннести, или совершеннолетия, или их нахождения в разных мирах – но он ее больше не слышал. Иногда ощущал тяжесть в груди, будто кто-то натягивал привязанную там нитку, но голоса не шло. Он уже смирился.

Бережно сложив письмо, Петр спрятал его в ящик секретера.

В кабинет едва слышно вошел Федор – ступал тяжело, важно и даже вызывающе держа плечи в ливрее, и отчего-то от этой беспричинной ершистости, от хмурости бровей, от ворчливого выражения, Петр ощутил необъяснимую радость. В груди вскинулось бурляще-пьянящее чувство.

– Что там? – спросил он, и голос нетерпеливо осекся.

– Гости изволили, – буркнул Федор, явно не ожидая от приехавших ничего хорошего.

Ноги сами подкинули со стула.

– Чаю! – крикнул Петр, не дослушав, и бросился к дверям.

Скрытая меховой накидкой и капором, девушка в прихожей топала сапогами, стряхивая липкий весенний снег, и подергивала плечами. Когда из-под капора мелькнули промокшие рыжие кудри, Петр радостно раскрыл руки.

– Ягина!

Прохладные губы трижды клюнули его в щеки. От нее пахло морозом, техническим маслом и чем-то безошибочно потусторонним.

– Ах, Петя, боюсь, мы снова попортили твой сарай, – сказала она со смешливым блеском в глазах.

Петр все никак не мог насмотреться на милый образ – зеленые глаза с чертовщинкой, веснушчатый нос, раскрасневшиеся щеки и бровь с кисточкой.

– Как! – обрадовался он. – Ты таки научилась открывать заслонки?

– Да нет же, это все он! – С этими словами она подняла корзинку, в которой возлежал, словно египетский фараон, невозмутимый Баюн. – Вот кому досталась сила гран-мама, так что он теперь умеет открывать кошачьи лазы. Это, конечно, не самое удобное средство перемещения…

– Кому как, – усмехнулись рядом, и Петр только сейчас заметил глянцевую черно-бурую шубку скользнувшей у его ног крупной лисицы.

– Лизавета Дмитриевна, как я рад! – Не совсем уверенный, как поприветствовать ее в таком виде, он протянул ладонь и улыбнулся, когда она грациозно дотронулась лапой. – Проходите, я приказал подать чаю…

Не договорив, Петр оборвался на полуслове. Потому что в коридор шагнул еще один гость – в длинном черном сюртуке с меховым воротником, присыпанным рыхлым весенним снегом.

– Петр Михайлович, – кивнул Константин со своей обычной серьезностью.

– Ваше высочество, – Петр пожал его руку.

– Я больше не царевич, так что лучше без титулов.

Чай подали в приемной, там же, где, казалось, совсем недавно они с Сашкой получили от известия, полностью изменившие их жизни.

– Ты больше не угощаешь гостей зефиром? – усмехнулась Ягина, усаживаясь на диван и укладывая на пол кошачью корзинку.

– По правде сказать, смотреть на него не могу, – признался Петр. – На этот раз только печенье и сливки.

Лиза подняла нос и забавно, по-лисьи затрещала смехом.

Так их и застал бедный Федор, вошедший с подносом. Впрочем, Петру показалось, что большее расстройство его происходило не столько от того, что лисица смеялась, сколько от того, что ее лапы оставляли снежно-мокрые отпечатки на шелковой диванной обивке.

Решив не испытывать более старика, Петр отослал его и сам взялся за чайник.

– Так что там, какие новости? – спросил он, наполняя четыре чашки. – Надеюсь, ничего подобного вашей прошлой газете?

– О нет, – заверила Ягина. – Все идет своим чередом. Дворец восстановлен, лицей открывается через месяц.

– Что Кощей?

– После подписания нового мирного договора отбыл в Мертвое царство, и все это время от него ни слуху ни духу. Надолго ли? Увидим. Но пока он даже согласился восстановить Катерину в лицее – хотя, кажется, не все учащиеся этому рады. Что до Поганого озера, то его решено было поделить, и теперь через него в воде будут строить стену.

– Стена? – фыркнул Петр. – В озере?

– Представь себе. Проектом занимается Медное царство – Хозяйка своего не упустит, ты же знаешь. Можно только представить, сколько там льется силы…

– А что насчет судьбы царевича Бориса?

Ягина бросила короткий взгляд на Константина.

– Коко проявил чудеса дипломации и выбил для него у государыни изгнание вместо казни. – Она звякнула чашкой о блюдце и добавила сливок. – М-да, вот так. Грибоедов получил новый орден, 3-й Беловоградский полк – памятную стелу, медведи – кусок волчьих земель, и даже Емельян удостоился медальки. Так что все довольны, все при звездах…

– А ты? – спросил Петр.

Ягина помешала чай.

– А что я? Мне звезды не нужны.

– Это правда, – закивала Лиза. – Государыня предлагала Ягине перейти на службу, так она отказалась.

– Я вольная птица, – заявила Ягина и понизила голос, – без гран-мама уж точно… – Она вздохнула. – Ну, Петя, теперь твой черед – делись новостями.

– Да я что… Разбираю долги, подсчитываю убытки, изыскиваю средства для восстановления нашего московского пепелища… Ну и… – он многозначительно указал на черный цвет домашнего костюма.

– Ох, Петр Михайлович… – Лиза посмотрела с сочувствием.

– Давно? – спросила Ягина.

– Две недели назад, – ответил Петр. И добавил, глянув на ее легкомысленное лимонное платье: – Ты, я смотрю, свой траур уже завершила?

– Гран-мама всегда говорила, что не хочет, чтобы я долго носила по ней черный.

– Что на этот счет говорила Марья Моровна?

Ягина вздернула брови.

– А что Марья Моровна? Зачем в этом вопросе чтить тех, кто еще не умер?

– Что значит, не умер? – опешил Петр. – Я своими глазами видел…

– Не знаю, что ты там видел, а только когда Зяблик с уцелевшими соловьями отправился в Лихие земли, никого, кроме гран-мама, они там не нашли.

– То есть… – Петр понизил голос, будто опасаясь, что сестра услышит, – она жива? Ты же понимаешь, что Саше нельзя знать об этом?

Лиза потянулась мордочкой ближе.

– Вы считаете, Александра Михайловна задумается над местью?

– Вобьет себе в голову! – воскликнул Петр. – Ни капли не сомневаюсь.

Лиза и Ягина переглянулись.

– Ты знаешь, Петя, – начала задумчиво Ягина, – Саша сильно переменилась. Стала рассудительнее, взрослее… ты бы удивился.

Это не слишком успокоило.

– Отчего же она не приехала с вами?

– Из-за соловьев! – ответила Лиза.

– Соловьев?

Ягина заколебалась.

– Выяснилось, что во время нападения Бориса на соловьиный лагерь старый Сыч успел спрятать от него ключ, который отпирает пещеру с несметным сокровищем, соловьиным наследством. И вот Саша с Зябликом, Егором и всем их лицейским союзом отправились на поиски в тоннели Тугарина змея.

– «Стала рассудительнее, взрослее», как же, – только и хмыкнул Петр.

– Есть и другая причина, почему Саша не приехала, – сказал вдруг Константин, складывая за спину руки. – Дело в том, что мне нужно переговорить с вами с глазу на глаз.

Петр уже понял, о чем пойдет речь. Отойдя к окну, он на мгновение обернулся. Ягина намазывала печенье взбитыми сливками и подавала на блюдечке Лизе, и обе делали вид, что не слушают их.

– Говорите.

Константин был так смертельно бледен, что Петр даже испугался, не дать ли ему напиться.

– Вы, наверное, уже догадались… Я пришел просить у вас руки Александры Михайловны.

Петр едва сдержал смешок.

– Я давно убедился, что не вправе направлять ее руку.

– И все же ей важно знать, что вы, единственная оставшаяся у нее семья, одобряете ее выбор.

– Единственная семья? Ягина, кажется, упоминала болотную бабку.

– Саша не захотела сношений с теми, кто отрекся от ее матери в трудную минуту, и отказалась от титула и денег.

Петр, кажется, именно это и предсказывал? Впрочем, неважно. Единственное, что сейчас важно, так это то, что Сандра, его маленькая забавная Сашка, не только повзрослела, но и сделала это, не подстраиваясь ни под кого и не изменяя себе – а еще умудрилась найти того, который полюбит ее именно за это.

– Ну вот что, – сказал он, внезапно чувствуя сухость в горле. – Вы только… только не смейте заставлять ее менять платье, слышите? То есть не платье, а, наоборот, мундир… Опять же… если она однажды и в самом деле захочет платье, то тоже не смейте заставлять… и вообще, это вовсе не про платье, вы понимаете?

Константин посмотрел со всей серьезностью.

– Я понимаю, Петр Михайлович.

– Вот и ладно, – Петр постарался унять глупый румянец. – Значит, ничто не стоит между мной и моим одобрением. Я желаю вам счастья.

Он протянул руку. Константин пожал ее крепко, с решительным чувством, а потом с явным облегчением уселся за стол.

– А что, Петя, – подала голос Ягина, отскребая от креманки остатки сливок. – Слышно ли что от графа?

– Да вот его письмо, – Петр продемонстрировал бумагу, также опускаясь рядом, – зовет в гости.

– Поезжай, Петя, обязательно поезжай – только не сразу. Во французские виноградники ты еще успеешь, а я скоро вернусь за тобой – отвезти на свадьбу.

– На свадьбу? – удивился Петр. – Да ведь государыня говорила, что путь в Потустороннюю Россию мне заказан.

Ягина поднялась, отряхнула юбку.

– Вот почему празднество решено перенести в Потустороннюю Англию.

– Англию! – ахнул Петр.

– Один из местных лордов, мистер Дарлинг, любезно предоставил свое поместье, – объяснил Константин.

– Тогда для меня будет честью быть там.

Они посидели еще. Ягина рассказывала о своих экспериментах с заслонками – пока еще не слишком успешных, Константин делился планом расширения лицея и открытия его дверей для наследников других потусторонних государств, Лиза намекала на новое тайное задание от императрицы. Петр задавал и задавал вопросы – ему все было интересно, хотелось знать все детали, любые новости родного, но теперь недоступного для него мира.

Они говорили так долго, что самовар опустел, угощения закончились, а расставаться все не хотелось. Но вот наконец Ягина засобиралась.

– Я провожу вас, – сказал Петр и распорядился принести редингот.

Выйдя вслед за гостями во двор, он отправился в сторону сарая. Здание и вправду снова покосилось: в стене у самой земли было выбито несколько досок, открывая небрежную полукруглую дырку.

Петр пожал руку Константину. Тот, спохватившись, потянулся за пазуху и извлек оттуда небольшую папку в голубом переплете.

– Вот, – сказал он. – Я хотел отдать вам – вдруг вы найдете в Живой России кого-то, кому эти мысли покажутся интересными?

Петр благодарно кивнул.

– Мы пойдем внутрь, а ты оставайся, – сказала Ягина. – Баюн еще не всегда умеет точно рассчитать силу.

Они обнялись.

– Ах да, – добавила она негромко, – вот что, Петя. Меня просили передать.

С замиранием сердца Петр почувствовал запах морозной малины. Он принял конверт и немедленно сложил в карман.

Гости скрылись за дверью сарая. Некоторое время там было тихо, раздавались только приглушенные уговоры и недовольное кошачье мяуканье. А потом что-то треснуло, зашипело, сарай изнутри осветился и подпрыгнул. Ударившись о землю, он хрустнул и завалился набок. А потом снова потух, будто задутая свечка.

Петр вздохнул.

Прикрыв глаза, он позвал Сашку. В голове оставалось тихо, но в сердце ласково, тонкой золотой ниточкой потянуло.

Карман жгло так, что вопреки намерению подождать до дома, он вынул конверт и раскрыл его.

На ладонь выпала сухая веточка ландыша.

Петр вдохнул сладковато-пряную весеннюю теплоту. А потом поднял голову к небу.

Оттуда, из морозной, тревожно-потусторонней черноты, ему на лицо мерно падали блестящие снежинки.