– Не изволит пить, ваше величество, как мы ни старались.

– То есть как это не изволит?

– Взгляните сами…

Константин выглядел ужасно. Мундир его, истерзанный пулями, был черен от крови, голова пробита, волосы слиплись. На окружающих он не поднимал головы, на свое имя не отзывался, на поднесенную воду не смотрел.

Иверия повернулась к Лонжерону.

– Что с его иглой?

Тот достал из внутреннего кармана часы, щелчком открыл золотую крышку.

– Полагаю, Лизавета Дмитриевна и Татьяна Даниловна с великим князем и его лицейскими друзьями уже прошли горным путем и сейчас садятся на кобольдскую чугунку. Вряд ли с вашим особым приказом и пропусками их могли задержать.

– Значит, к вечеру они будут в порту, у прохода в Буян?

– Полагаю, что так.

– Что ж, пятьсот верст пройдено, нет повода волноваться.

Обтерев руки, словно омыв их под невидимой струей воды, она вернулась к Константину.

– Ваше высочество, вы нужны мне. Нам с вашим отцом следует немедленно прийти к согласию, сложить оружие перед лицом общей угрозы, и никто кроме вас не сможет посодействовать в этом – без вашего миротворчества мы погрязнем в старых склоках, накинемся друг на друга, как игоши.

Константин молчал.

Постучав нетерпеливо носком сапога по снегу, Иверия шагнула ближе. Склонилась над его неподвижной фигурой.

– Константин Кощеевич, я знаю, война претит вам. «Победа, достигнутая путем насилия, превращается в преступление», я помню, я читала вашу папку, так помогите победить новую напасть союзно, без кровопролития. Помогите сохранить жизни, а после – договориться о мире…

От этих слов голова Константина дернулась – но тут же снова поникла.

Иверия присела на корточки, взяла его за подбородок, заглянула в безжизненные, залитые кровью глаза.

– Вы и правда хотите умереть навечно? Напрасно. Потусторонняя Россия нуждается в вас, вы не имеете права сдаваться. У вас чистые помыслы и благородная душа, которая болит за судьбу Отечества. Что до нас с вашим отцом… нас уже не исправить. Мы взращены другими уроками и не знаем пути, кроме силы. Ваше же учение пусть направит других – молодых, тех, кто не заледенел сердцем, кто может выбрать другой путь, тех, кто жаждет перемен и только и ждет ваших наставлений… Я предлагаю вам стать директором Потустороннего лицея и напутствовать наследников всех российских царств, чтобы вашими идеями и вашим примером дать шанс будущему Потусторонней России. В вашей воле принять сие назначение или отказаться.

Мертвенное, изуродованное лицо Константина не изменилось – и только кадык вдруг нервно дернулся, точно в попытке сглотнуть.

– Дайте ему воды, – сказала Иверия, поднимаясь.

* * *

Петру пришлось пригнуться, чтобы не удариться о притолоку избы, выбранной для переговоров. За несколько мгновений в крохотную развалюху на пересечении границ набилось столько представителей древней потусторонней магии, что воздух звенел и едва проходил в горло.

Кощей сидел на рассохшемся стуле, закинув ногу на ногу, и играл крохотной золотой табакеркой. Рядом на чурбачке сидела Марья Моровна, и выглядела она еще более устрашающе, чем обычно: половина лица ее посинела и не двигалась, левая рука висела плетью.

Иверия прошла мимо, не удостоив их взгляда, и опустилась на небольшую лавку. Сразу за ней, согнувшись в три погибели, вошел Лонжерон и встал за ее правым плечом. Петр занял место слева. Грибоедов, прихрамывая, встал у полуразвалившейся печки.

Затем вошел Константин. Несколько нервно оглядываясь, он остановился во главе стола, то и дело одергивая рукав истерзанного мундира.

Самой последней внутрь скользнула Ягина – ее не хотели пускать, но еще до начала переговоров она вцепилась в Петра и умоляла замолвить слово перед императрицей – и снова расстройство ее ощущалось столь резко, что невозможно было не выполнить просьбу. Ни на кого не глядя, она встала у мутного окна и привалилась к раме.

– Ваше Величество, Ваше Императорское Величество, высокие договаривающиеся стороны, – твердо начал Константин. – Мы собрались перед общей угрозой, перед верной смертью. Пришло время оставить взаимную неприязнь и остановить кровопролитие. Предлагаю начать с…

– …начать с того, – оборвал его Кощей, презрительно глядя на Грибоедова, – что поставить ключевую батарею у самых Лихих земель, тревожить соль, – это верх стратегического слабоумия.

– Ваше величество, – укорил его Константин. – Мы здесь собрались…

Старик Грибоедов задохнулся.

– Нет уж, ваше величество, – сказал он дрожащим от волнения голосом, – боюсь, верх стратегического, как вы изволили выразиться, слабоумия – это ударить по своим и чужим лихим заклинанием! – Кажется, встреча с женой напрочь вывела его из душевного равновесия. – Извести тысячи! Пробудить древнего духа!

– Мне доподлинно известно, что в подвалах лесного дворца также проводились эксперименты с соляной материей, – фыркнул Кощей. – Дело было за малым: лишь за тем, кто научится заключать ее в заклинание первым. Я и стал первым.

– Как возможно! – вскипел Грибоедов. – Государыня никогда бы не…

– Оставьте, Влас Валаамович, – отрезала Иверия, – это дело минувшее. А Кощей Микитьевич желает говорить о настоящем.

– Ну и отлично! Я скажу о настоящем! И стратегическое слабоумие в нем – насылать мертвый сон на ту, у кого есть живые, готовые прийти ей на помощь.

Кощей откинулся на скрипнувшем стуле.

– Я не имею отношения к поступкам наследника Болотного царства, Борис действовал исключительно по своей воле.

Лонжерон оголил зубы.

– Ваша главнокомандующая напала на лицей, пока там скрывалась императрица…

– Оттуда не выпускали нашу дочь! Марья посчитала, что Катерину взяли в заложницы.

– Вы перешли границу Лесной империи!..

– Я лишь хотел взять то, что мне принадлежит!

– Никогда Поганое озеро вам не принадлежало! – не сдержалась Иверия.

– Ваши величества, послушайте… – взмолился Константин.

– Слушать тебя? – рявкнул в ответ Кощей, бросая табакерку на стол. – Лживого мальчишку и предателя!

– Отец!

– Что, скажешь, не предатель? Не лгун? Где Василиса?

Константин побледнел под его напором.

– Она ничего не вспомнила… медальон оказался бессилен…

– Врешь! Не верю!

Иверия подалась вперед.

– Конечно, не верите! Без веры, что я убила Василису, ваша война уже не великая месть, а так, грязная стычка ради бесполезного клочка земли.

– Вот и отдайте озеро, раз оно вам бесполезно!

Константин сжал в отчаянии кулаки.

– Нам сейчас следует говорить вовсе не об этом! – Петр впервые слышал, чтобы он повысил голос. – Мы собрались не для пересмотра старых границ или перечисления взаимных обид. Мы собрались у края бездны! Я умоляю вас открыть глаза, посмотреть не друг на друга, а на то, что вокруг! То, что стоит там, на поле, – не новая армия, с которой можно справиться, не неприятель, с которым можно договориться, это смерть Потусторонней России! Скоро барьер падет, и все станет пылью, частью бесконечной, бездушной соляной пустыни. Споры – роскошь лучших времен, теперь все силы должны быть брошены на спасение Мертвого царства, Лесной империи – всего Отечества. – Он перевел дыхание, оглядел присутствующих, убеждаясь, что ему внимают. – И если только нам удастся остановить эту угрозу, придет время для нового мира. Мира, в котором Лихие земли станут нейтральной полосой, монументом погибшим и напоминанием выжившим. Мира, в котором будет создан союз потусторонних царств – вроде того, о котором ходят сейчас разговоры в Живой России, для поддержания незыблемости границ и предупреждения новых столкновений. Мира, наследники которого учатся вместе, постигая дипломацию, и, возможно, именно Егор и Катерина в будущем смогут объединиться, чтобы… Впрочем, это все вопросы для завтра – если оно наступит. Сегодня же я предлагаю начать с того, чтобы выяснить, как возможно умилостивить древнего духа и заставить его заснуть снова. Для этого, – он повернулся к Кощею, – нам придется потревожить гран-мама.

Кощей окатил его мрачным взглядом и кивнул.

Когда в дом завели Ягу Францевну, Ягина бросилась к ней, отбила ее у офицеров и усадила на топчан.

Заметив Марью Моровну, старуха прищурилась.

– Ах вот ты где, Марька. Сколько можно звать тебя, сделай мне кофий!

– Не смей приказывать мне, полоумная, – огрызнулась главнокомандующая. – Я, чай, не девчонка больше, угодничать перед тобой не собираюсь, наугодничалась. Ягинкой командуй.

Старуха ядовито улыбнулась.

– Ягинушка – кошечка ласковая, ум у ней ясный и руки золотые. Ты же – ворона бесполезная, на лопату бы тебя – да и в печку!

– Ведьма! – Марья Моровна вскочила, сжимая кулаки.

Ягина встала у нее на пути.

– Мама!

Обращение это так поразило главнокомандующую, что она замолчала. Растерянно поглядев на Ягину, а потом обведя взглядом и избу, словно только сейчас вспомнив, что при сцене присутствуют другие, она снова опустилась на чурбачок.

Ягина, выдохнув, обратилась к Яге Францевне.

– Гран-мама, – сказала она, заглядывая в побелевшие глаза, – расскажи, что сможет успокоить эту соляную силу?

Стоило ей снять слуховой рожок, как старуха взорвалась животным лаем.

– Гнев матери-земли! Он пожрет все, от него нигде не скрыться! Вы покрыли ядом ее священное лоно, и теперь она отплатит тем же: родит вам соляных детей – много! много! Их поцелуй – иссушающая язва, их кожа – мертвое море, их удар – агония смерти! Не огнем, а белой смертью он сплавит ваши души…

– Сколько можно, это мы все знаем! – рыкнул Кощей. – Пусть скажет, что нам с этим делать!

Яга Францевна вдруг глянула исподлобья – так ясно, будто осознавала, что говорила.

– Чтобы усмирить мать, нужно отдать ей потерянное дитя. Дитя живой, жаркой крови, оно выдавит отраву из священного лона. Красная река омоет соленые раны, теплые нити залатают треснутую кожу, горячая любовь согреет высохшее сердце. Дитя вернется в колыбель земли – само, по своему зову – и мать смягчится. И забудет о детях соленой смерти…

Договорив так, она осела, голова ее упала на грудь, хриплое дыхание стихло.

Некоторое время все молчали, переглядывались.

– Что сие значит? – выразил общее замешательство Грибоедов.

– Что тут понимать, – проворчал Кощей, – нужна мощная сила. Жертва от живого, принесенная добровольно.

Повисла тишина.

– Вы хвастались живыми друзьями, готовыми ради вас на многое, – сухо заметил Кощей. – Вот и проверим, так ли это. Где там девица, которой лишь бы погеройствовать?

– Об Александре Михайловне и думать забудьте! – вспыхнул Константин.

Петр мысленно обрадовался, что Сашку задержал доктор – ее сейчас было бы не удержать.

– Как будет угодно, – Кощей поднес табакерку к кончику длинного носа. – Тогда придется пожертвовать вот этим.

Петр увидел устремленный на него костлявый старческий палец. Всерьез задуматься о жертве он не успел: Иверия покачала головой.

– Оставьте, Петр Михайлович. Мы найдем другой выход.

Кощей прищурился.

– Не такой уж у нас большой выбор, – процедил он. – Если не эти двое, кто еще?

– Разве в главнокомандующей не течет живая кровь?

Марья Моровна встрепенулась.

– Как и в Ягинке! – отозвалась она, с трудом раскрывая обмороженные губы. – Пусть исправляет то, что натворила!

Петр обернулся к окну.

– Постойте, где Ягина?

Затылок у него пробило холодом. «Если бы я только могла расплатиться…» – так она говорила у Емельяна?

Снова внутри поднялась та болезненная вина, что мучила со дня смерти Елисея. Снова Лихие земли грозят поглотить его друга, снова проклятая соль хочет забрать добрую юную душу…

Но нет, на этот раз все будет по-другому. На этот раз Петр не позволит.

Не говоря ни слова, он бросился наружу.

– Петр Михайлович! – понеслось ему вслед, но он не остановился.

Задыхаясь, он пробежал вдоль расступившихся, замерших в нерешительности полков. Он бежал и бежал, пока вместо снега под ногами не захрустела соль.

– Ягина! – крикнул он, маневрируя между соляными столбами.

Вокруг становилось светлее, ярче – вскоре вперед стало трудно смотреть. Глаза слезились, в горле пересохло. Путь вперед давался все с большим трудом, ноги потяжелели. С каждым шагом он утопал в соляном песке.

Наконец вдали, на ослепительно-белом горизонте он увидел тоненький темный росчерк, – словно замер под небесной увеличительной лупой муравейчик.

– Ягина! – Петр бросился вперед что есть сил.

Она услышала. Обернувшись, она неловко вскинула руки, потянулась навстречу, но тут же, будто пойманная на крючок, дернулась вперед – туда, в бесконечную белизну.

– Ягина! – Петр схватил ее за пояс и рванул на себя. – Не смейте!

Она сдавленно ахнула.

– Отпусти, Петя, – шепнула она еле слышно.

Петр не разжимал рук, но чувствовал, как из нее уходит жизнь. Сколько бы он ни тянул, как бы крепко ни держал, она становилась легче, прозрачнее.

– Не отдам! – крикнул он. – Не отдам ее, ясно тебе, проклятая! Меня возьми, а ее оставь!

На плечо ему легла ладонь, и он вздрогнул.

– Яга Францевна?!

Старуха улыбнулась и клюнула Ягину в лоб сморщенными губами.

– Унеси ее, – сказала она Петру, а сама медленно, но с каким-то невообразимым достоинством шагнула к свету.

Шатаясь, Петр попятился. Подхватил ослабленную Ягину, прижал, согревая, и бросился назад. Дальше и дальше, пока ботинки не скользнули на подмерзшем хрустком льду. Едва выбравшись на снег, он пошатнулся, но его удержали крепкие руки.

– Отдайте, – Лонжерон взял Ягину и осторожно опустил на свой мундир. – Как вам помочь? – спросил он, придвигая несессер.

Услышав шаги, Петр поднял голову и увидел, как к ним приближаются высшие потусторонние лица.

– Что там? – спросила Иверия, вглядываясь в туман.

Петр обернулся. Белая завеса за его спиной то и дело вспыхивала ослепительным светом.

– Она не справляется, надо больше тепла, – сказал Кощей с досадой. – Иди!

В первый момент Петру показалось, он говорит это ему, но нет – он обращался к Марье Моровне.

Та тоже не сразу поверила.

– Ваше величество! – отшатнулась она. – Я не выживу в этой соли!

– Зато спасешь Мертвое царство. Иди! – повторил он сквозь зубы и толкнул ее под локоть.

– Нет, нет, Катя! Я не могу ее оставить!

Кощей поглядел ей в глаза.

– Пойдешь – вот тебе мое слово, сегодня же подпишу указ о назначении ее моей наследницей.

Несколько мгновений Марья Моровна стояла, не двигаясь, только ворона на ее плече, горько каркнув, хлопнула крыльями и поднялась в воздух.

Цок… Марья Моровна переставила трость в сторону тумана. Цок… цок… На мгновение остановившись перед солью, она вдохнула полной грудью и зашагала ровнее, и вскоре черное платье-амазонка полностью скрылось за белесыми парами.

Петр повернулся к Иверии.

– Этого будет недостаточно, – сказал он. – Я пойду с ними, только и я сейчас отдал Ягине почти все, что имел.

– И что вы предлагаете?

– Оживите его, – Петр указал на Лонжерона. – Возможно, вместе мы сможем остановить уничтожение Потусторонней России.

Взгляд Иверии затвердел.

– Послушайте, это уж… – начала она жестко, но при этом снег под ее ногами зашипел, покрылся солевой коркой, и ей пришлось отпрыгнуть. Отряхнув побелевший подол платья, она посмотрела на Лонжерона. – Вы в самом деле так хотите покинуть Потустороннюю Россию? Да ведь это ненадолго, возможно, вы уйдете туда и больше не вернетесь!

Лонжерон молчал – но в глазах его отражалось столько надежды, что сомнений не оставалось.

– Что же… Сначала вашему потустороннему телу требуется умереть, граф.

– Это будет нетрудно устроить. – Лонжерон распахнул шире несессер и поднялся. – Волконский?

Петр внутренне усмехнулся. Все это время он мучился, что выстрелом своим оборвет жизнь, а вот же – оказывается, он ее подарит.

Стоило потайному отделению открыться, как рука Петра перестала ему повиноваться. Сама дернулась во внутренность Ягининого монстра, сама выхватила пистолет, сама вскинула его и, едва дав ему прицелиться, дернула крючок. Раздался выстрел.

Лонжерон покачнулся, прижимая ладонь к пробитому сердцу, но сверкающий поток чистого света не дал ему упасть. Как это было тогда, с Василисой, поднялся ледяной вихрь, окутал их обоих, а когда снежная пелена спала, Лонжерон был уже другим. Глаза его блестели, на щеках играл лихорадочный румянец. Он хватал воздух ртом, и все прижимал ладонь к груди, словно никак не мог поверить.

Петр взял его за плечо.

– Нам нужно идти, – сказал он.

Лонжерон немедленно посерьезнел.

– Конечно. Ведите.

Бок о бок они кинулись в завесу тумана. Петр бежал уже знакомой дорогой, между соляными столпами туда, к самому яркому, болезненному свету. Вот впереди показалась Яга Францевна. Она стояла, простирая руки вверх, внезапно огромная, заполонившая собой больше, чем можно представить. У самых ног ее лежала Марья Моровна – кажется, без сознания, а за юбку цеплялся, отчаянно мяукая, облезлый черный кот. Петр бросился к старой ведьме, схватил ее за плечо. С другой стороны Лонжерон сделал то же.

Яга Францевна черпала, не стесняясь – дочь она, видимо, так и опустошила. Петр расставил ноги упрямее, чтобы держаться. Воздух вокруг сгущался, соль царапала нос и горло, губы потрескались и покрылись коркой. Ресницы потяжелели.

Тепло стремительно ускользало: отнялись один за другим пальцы, ослабели руки, подогнулись колени… Вот Петр уже не мог вдохнуть, не мог мыслить. Белизна над ним колыхнулась и, задрав голову, он увидел далекие очертания фигуры – плавные и текучие, словно нарисованные молоком на бумаге. Сначала образ показался женским, но потом стал мужчиной, ребенком, старухой, а там и вовсе начал перенимать звериные формы. Источая неземное сияние, фигура приблизилась, становясь исполинской, заполняющей горизонт, обдала нестерпимым жаром и подняла руку.

Яга Францевна потянулась навстречу. Они соприкоснулись. Петр зажмурился.

Марево вокруг упруго схлопнулось, мир с утробным гулом вогнулся. Раздался визг и натужный кошачий рев, а потом воздух вспыхнул ослепительно белым.