– Возьмите, ваше величество, возьмите еще.

Иверия, все еще изможденная, глянула искоса и благодарно коснулась его руки, но от тепла отказалась.

– Вы, Петр Михайлович, не бутылка, чтобы к вам все время прикладываться.

Морозный воздух, густой от пушечного дыма и пара, выдыхаемого тысячами глоток, колол легкие. На возвышении, именуемом Ящеровым камнем, расположилась императорская свита: штабс-капитаны и адъютанты, с десяток ледяных гвардейцев в серебристо-белых мундирах, а еще они втроем – Петр, Лонжерон и Константин. Неподалеку застыла Ягина – мешаться с военными ей явно не хотелось, но и отдаляться от гущи событий в силу характера никак не представлялось ей возможным.

Иверия стояла, призрачно-белая от усталости – все силы она истратила на то, чтобы восстановить зиму: укрепить мороз, остудить воздух до хруста, укрыть землю свежим снежным одеялом – и теперь, сжимая зрительную трубу, но так и не поднося ее к глазам, она хищно, по-ястребиному глядела с холма вниз, туда, где, насколько хватало взгляда, клубилось, ревело и умирало поле брани. Сколько часов уже идет битва?

– Возьмите не для себя, – сказал Лонжерон. – Ваши солдаты изнемогают. Напоминание о том, что вы очнулись и находитесь при войске, будет чудодейственным для их боевого духа.

Иверия снова охватила взглядом поле битвы и обернулась. Петр кивнул.

– В таком случае – приготовьтесь, – сказала она, беря его руку.

Прикрыв глаза, она запрокинула голову и простерла вперед ладонь в белой перчатке. Тепло так резко покинуло тело, что Петр зашатался, а носом у него пошла кровь. Но он не пожалел: из ладони Иверии вырвался столб ослепительно-белого света, холодный и чистый; он взметнулся к небу, гулко взорвался и осыпался на поле боя мерцающим колючим снегом.

По всему фронту, от ледяных полков до лесных, от водяных до медвежьих, от леших до ведьминских – прокатился единый могучий вопль. Волна воодушевления ощутилась всем телом, будто восторг этот был электрическим: передался по воздуху и наполнил легкие зарядом. Атака ожила с удвоенной силой.

Иверия отпустила его, и Петр затряс онемевшей рукой – он не чувствовал пальцев.

– Возьмите, Волконский, – Лонжерон протянул свой носовой платок.

Петр с благодарностью принял его и обтер кровь с лица.

Подняв к глазу длинную подзорную трубу, он заскользил взглядом по дымному полю. План кощеевской атаки уже развернулся, массы войск растеклись по заснеженному полотну под ногами. Лонжерон подсказывал ему расположение сил: вот на правом фланге движется Лесная дивизия Холмского. 1-й и 2-й Лешие полки, рассыпавшись цепью, идут к опушке леса, где засели скелеты-егеря, полк Черных Стрелков под командованием генерала Мордана, завязывается перестрелка – но урону мало, так что генерал Бороздин ведет своих медведей в штыки. Они вламываются в лес, сминая скелетов, отбивают знамя. Но вот, увидев отбившихся холмцев, на них ведет своих мертвецов генерал Навь. Не чувствуя ни боли, ни страха, они идут нестройною, кипучею гущею и наваливаются с тыла.

В центре развертывается канонада небывалой силы: тяжелые кощейские мортиры громят лесные гвардейские каре. Ледяные кирасы Лейб-Зимнего полка выдерживают удары, но потери растут. А с правого фланга Кощей уже высылает отряд цепешских уланов. Вот несутся с гиканьем вурдалаки в черных доломанах с кровавыми отворотами, только ударить им не удается – подоспевшие великаны, воины Емельяна Ильича, в последний момент решившего присоединиться к силам императрицы, врезаются в них сбоку неумолимым тараном. Завязывается свирепая свалка.

А вот далеко на левом фланге, на самой границе с Лихими землями, на ключевой высоте Безымянного кургана, стоит сам фельдмаршал Грибоедов, управляя огнем 12-футовых единорогов с хладнокровием ветерана. Сквозь плотный дым, окутывающий позицию, видно, как мечутся у орудий люди, как сверкают дула, как выплевываются и летят в неприятеля то огненные, то ледяные заряды. Прикрывает их Невгородский пехотный полк генерала Карачукина, то и дело отбивая отчаянные попытки мертвецов и вурдалаков подобраться к батарее.

– Зачем фельдмаршал расположился в такой близости к отраве? – спросила вдруг Ягина, вперившись в ту сторону зрительной трубой. – Это неосмотрительно.

– Весьма мудрая позиция, – возразил Лонжерон. – Тыл прикрыт, Кощей может атаковать только в лоб, что с артиллерией – самоубийство.

– Но ведь если кто-то нападет с той стороны…

– Со стороны соли? – усмехнулся Лонжерон.

Ягина не ответила, только продолжала разглядывать яростную сшибку. Петр же тем временем позволил себе повернуть зрительную трубу туда, где стоял в глубоком резерве 3-й Беловоградский полк. Снежно-голубые доломаны все так же виднелись перед небольшой рощей – вот среди них, вроде бы, показалось легкое возмущение, но что именно там творилось, разобрать было невозможно.

Петр только собрался вторично испросить позволения отправить Сашкин эскадрон в дело – в первый раз Иверия отказала, объявив ему, что имеет твердое намерение отправить их обоих домой живыми, – но увидел Ягину: выражение полного смятения на ее лице, расширившиеся глаза и приоткрытые губы, и забеспокоился.

– Что там? – прошептала она. – Петя, взгляни… Там, позади батареи Грибоедова, со стороны Лихих земель… Ты видишь? Ваше величество, граф, вы видите?

Вслед за остальными Петр перевел трубу, вгляделся. Первые мгновения он не различал ничего, что могло бы внушить бесстрашной Ягине такой ужас, но вот в сизом тумане, пожравшем когда-то сотни тысяч потусторонних жизней, там, где отравленная земля переливалась ядовитым перламутром, и в самом деле что-то блеснуло – празднично, будто обернутые серебряной фольгой конфеты.

– Вы видите их? – спросила Ягина, сбивчиво дыша. – Вы тоже видите их?

– Вижу… – сдавленно ответил Лонжерон.

Петр вгляделся. Неясные тени, маячившие в соляной завесе, казались призраками, хрустальными фантомами, но чем ближе они выступали из белой пелены, тем яснее различались фигуры: воины в мундирах и шапках, со штыками и саблями. Все до единого белые и сверкающие, мертвенно-блестящие – будто вылепленные из соли.

– Что это?!

Ответом Петру была тишина. Весь курган онемел, лихорадочно вглядываясь в наступление неизвестных солдат. Наконец Иверия опустила зрительную трубу.

– Соль земли, – сказала она глухо. – Самая древняя потусторонняя сила, спавшая столько веков, что многие стали сомневаться, может ли она проснуться.

– Отчего она проснулась?

Иверия молчала, только сжимала кулаки большими пальцами внутрь.

– От заклинания Кощея, – ответил за нее Лонжерон. – Лишь его злой разум способен был выдумать и воплотить подобную смертельную силу: не пожалеть ни своих, ни чужих, лишь бы создать перевес на поле боя.

– Батарея Власа Валаамовича, расположенная в такой близости от границы, докончила дело, – добавил Константин.

Все замолчали, но одна мысль витала в воздухе: эта сила пришла погубить все на своем пути. Еще немного – и не останется ничего.

– Смотрите! Там, среди соляных, это полковник Бурановский! – вдруг воскликнул Лонжерон. – Повязка на глазу, вы видите? Бурановский и его полк ледяных кирасиров – у них даже знамя!

– А справа егеря Росомахина, – добавила Иверия с волнением. – И дальше… Нежитская!..

– Я вижу генералов отца, – вставил Константин. – Соль подняла всех, кто пал при заклинании…

Петр не мог оторвать взгляда от вышагивающих ряд за рядом из тумана солдат. Грубо вырезанные лица их были безжизненны, в тускло мерцающих глазах не отражалось ни единого чувства. Они казались механизмами, вроде сконструированных Ягиной.

– Они примут вашу сторону? – спросил Петр. – Ваши павшие воины станут подмогой в битве?

– Соль земли – не разум, а слепая, древняя ярость, – покачал головой Константин, – боль мира, переполненного смертью и разрушением, восставшая против любого, кто встанет на пути. Солдаты лишь оболочка, суть в них – возмущение первородного гнева.

– Гран-мама чувствовала пробуждение этой силы, – прошептала Ягина, – она предупреждала…

Петр снова поднял трубу на леденящую картину. Белые воины шли плотно, могучей волной. И куда бы они ни ступили, снег под каблуками шипел, исходил паром, а потом обращался солью. Каждый удар такого сапога простирал власть Лихих земель, навсегда делая место не принадлежащим ни Лесной империи, ни Мертвому царству. Оставляя его выжженным, гиблым. Ничьим.

Генерал Карачукин первым заметил нового неприятеля и немедленно выстроил свой полк стройным каре, преграждая путь к холму. Солдаты выставили ружья, дождались команды – пли! – раздался дружный залп. Взмыл дым, пули ударили во вражеские шеренги и… ничего. Кристаллы соли осыпались, словно иней с ветки, но ни один воин не упал и даже не дрогнул.

Тогда Карачукин скомандовал штыковую, и солдаты бросились в атаку с отчаянным бесстрашием. И тут началось что-то не поддающееся разуму: соляные воины не сражались. Они просто шли. Штыки вонзались в их тела, ломались о кристаллы, застревали, не причиняя им вреда, только мгновенно покрываясь белым налетом. Если такой воин и замахивался, то оружие его, неотделимое от руки, опускалось с неотвратимостью камнепада. Там, где они касались потустороннего, будь то офицер, ткнувший шпагой, или рядовой с поднятой пикой, плоть не рвалась, не истекала кровью – она каменела. Солдат застывал, его мундир, оружие, кожа – все покрывалось мертвенно-белой лоснящейся коркой, а уже в следующее мгновение рассыпалось крошкой под соляным ботфортом.

Потрясенный, Петр смотрел, как сокрушительная соляная волна захлестнула пехотинцев. Смела всех, испарила людей и животных, смяла оружие, скрыла все под плотным кристальным слоем, оставив после себя клубы блестяще-переливчатой пыли. Сам генерал Карачукин принял удар, пытаясь собрать у знамени остатки полка. Он успел ударить соляную глыбу саблей, но тут же повалился и рассеялся песком. А на земле уже затягивалось белой коркой упавшее знамя.

– Пусти меня, Костя! – раздался вдруг отчаянный крик Ягины.

Петр обернулся. Константин удерживал рыдающую, объятую истерическим припадком Ягину, но она вырвалась и бросилась вниз с кургана. Петр едва успел перехватить ее на склоне.

– Отпусти, Петя, мне нужно туда! – голос ее срывался, все тело дрожало.

– Ты с ума сошла? В тебе потусторонняя кровь, ты рассыплешься!

– И пусть! – она попыталась сбросить его руки. – Я виновата, мне и рассыпаться вместе с ними!

Он только крепче сжал ее.

– Да что ты такое говоришь?

– Я! Это ведь я создала то заклинание, Петя! – она подняла на него безумные, полные слез глаза. – Это я, я их всех убила!

– Ягина!

– Я, правда, все я! Кощей пообещал отпустить гран-мама, сказал, бери, что хочешь – лабораторию, средства, материалы, только соедини мне соль с взрывным заклинанием, и я… я…

– Что ты? – возмутился Петр. – Ты направляла удар? Ты произносила слова? Ты отдала команду?

– Нет, но я… я…

– Перестань истязать себя! Ты зажгла фитиль – но это он выбрал поднести его к пушке!

Он встряхнул ее за плечи, и она обмякла, только нервически содрогалась. Приступ, кажется, прошел, оставляя бессилие. Петр усадил ее на торчащую из снега корягу.

– Ты не знала, что он сделает с заклинанием.

Она опустила голову, продолжая тихо плакать.

– Знала, что не фейерверки…

Грохнул пушечный залп – такой мощный, что земля под ногами сотряслась. Петр с тревогой глянул вверх.

– Послушай, – начал он, разрываясь между ней и тем, что творилось на поле боя.

Ягина, похлопала его по руке.

– Ты иди, иди, Петя…

– Ягина…

– Все прошло, я справлюсь. Обещаю.

Он сжал напоследок ей плечи и бросился к остальным.

Только он взобрался на вершину кургана, как Константин, обративший зрительную трубу в сторону резерва, издал нечеловеческий, яростный рык. Заслышав это, Руссо выпорхнул из его кармана и с отчаянным писком закружился над головой, ткнулся в лицо, вцепился в волосы, но Константин смахнул его в снег – и бешеным галопом бросился вниз по холму.

Петр в страхе обернулся туда. Что-то с Сашкой?

«Сандра!»

Он едва не кинулся вслед за Константином, но Иверия схватила его за рукав. Раздался новый пушечный залп, мощнее прежнего. Это артиллеристы Грибоедова развернули орудия и били по наступающему врагу. Безжизненные кристаллы подошли совсем близко, еще немного – и от батареи останется лишь пыль.

– Я постараюсь сдержать соль, – сказала Иверия отрывисто, сжимая его локоть, – а вы спасите мне Власа Валаамовича. Он не отступит, не бросит орудия, но если я сейчас ударю, то заморожу весь полк. Возьмите Метель, он довезет вас в секунды. – Увидев, как Петр метнулся взглядом в сторону резерва, она добавила: – Я отправлю отряд спасти вашу сестру, даю вам слово.

В ее слове Петр не сомневался. Торопливо кивнув, он принял от адъютанта уздечку.

Метель был не просто конем, он был сгустком морозного ветра, хрустальной пыли. Белоснежный, без единого пятнышка, он стоял перед Петром и грациозно гнул тонкую шею. Петр вскочил в седло, и Метель рванул с места.

Ветер взвыл в ушах, в лицо ударила ледяная крошка. Ясность ума, верность тела, надежда на спасение – все слилось воедино. Они мчались через поле ураганом, скользили по снегу, едва отмечая жестокие бои со всех сторон: миссия их имела слишком большую важность. Нельзя было опоздать. Что бы ни творилось вокруг – главное вовремя добраться до Грибоедова, остановить ненужные смерти.

Они не успели. Каким бы волшебным ни был Метель, он не мог обогнать время. К тому моменту, как они добрались до Безымянного холма, у батареи царил хаос. Скрип, лязг, грохот орудий, крики ужаса и боли. Один соляной воин крушил передок ближайшей пушки, другой схватил артиллериста в разорванном мундире и швырнул его – тот еще в воздухе рассыпался солью. Сквозь вопли и скрежет пробивался хриплый голос Грибоедова:

– Не робеть! – кричал он, размахивая шпагой. – Картечью в упор! Пли-и-и!

Выпрыгнув из седла, Петр, едва помня себя, бросился к нему сквозь стену наступающих – соляные воины пропустили его, не причинив вреда.

– Сто-о-ой! – зарычал он из самой глубины легких. – Отступать! Приказ императрицы!

Грибоедов – всклокоченный, черный от копоти, с обгоревшим с одной стороны усом – замер. Дикий взгляд его метнулся от Петра к неприятелю, уничтожающему батарею, к умирающим солдатам. Он, кажется, мало что понимал сейчас, и только слово «императрица» пробилось сквозь туман битвы.

Набрав в грудь воздуха, он гаркнул:

– Орудия на передки!

– Приказано оставить! – крикнул Петр.

– Бросить орудия? Невозможно!

– Государыня сейчас ударит морозом, и от вас не останется ничего! Спасайте людей!

Грибоедов горестно оглядел полуразрушенную батарею.

– Оставить орудия! Отступать! Живо!

Услышав приказ, артиллеристы, бледные под слоем копоти, побросали тесаки, банники, шпицы и ядра и кинулись вниз по холму, сквозь небольшой зазор, оставленный солью.

Они уже выбрались за пределы ловушки, но Грибоедов вдруг остановился, как вкопанный. Взгляд его впился в одну из наступающих хрустально-белых фигур: в соляном образе угадывались немолодые, но благородные черты, коса en diadem и строгое мундирное платье.

– Варенька… – прошептал он, и слезы брызнули на закопченные щеки.

Завороженный, он сделал шаг ближе, но Петр перехватил его руку.

– Удержитесь, Влас Валаамович. Это не она.

Старый фельдмаршал отступил на шаг – и в этот момент в небе застонало и завыло. Ледяная глыба с гудением пронеслась и ударила в снег на самой границе с солью. Хищно воткнувшись, она брызнула осколками – Петр едва успел прикрыться. Они с Грибоедовым попятились, и вовремя: сверху уже летела новая многопудовая громада. Завывая, она упала рядом с первой. За ней рухнули и другие, еще и еще, и вот уже весь воздух дрожал и крошился, повсюду металась ледяная шрапнель, трещала земля, проседая под непомерной ношей.

Вскоре перед неприятелем выстроилась непреодолимая стена. Солдаты ударились в нее, стали напирать, наваливаясь всей многолюдной силой. Петр видел сквозь прозрачную преграду их искаженные фигуры, застывшие лица, потухшие глаза и слипшиеся губы. Сначала казалось, они напрасно упорствуют, им не пройти, но вот лед под соляным натиском зашипел, запузырился, пошел паром. Принялся неторопливо таять.

Снова поднялась снежная буря, снова прошла волна мороза, укрепляя стену – Иверия ударила стужей. Так яростно, что стоять близко было невозможно – легкие горели, на глазах выступали слезы. Петр никогда еще не видел столько древней, исполинской мощи. Настоящего потустороннего духа, воплощенной стихии. Разве может что-то быть сильнее?..

Оказалось – может. Еще более древняя, более исполинская – первозданная сущность. Уже спустя мгновение соль принялась неспешно разъедать преграду, подтапливая в лужи.

Петр с тревогой обернулся в сторону Ящерова кургана.

– Государыне понадобится мое тепло.

Он помог Грибоедову забраться на Метель, вскочил в седло сам и уже натянул уздечку, как вдруг увидел щупальца зеленого дыма, стелющиеся по снегу. Десятки, сотни клубящихся щупалец ядовито шипели, подтягиваясь к барьеру.

Метель в страхе отпрыгнул от угрозы.

– Это еще что?

– Мертвая сила, – сказал Грибоедов. – Сила Кощея…

Смерть проползла мимо них, не тронув, подобралась к самой стене – и влилась в нее. Не сражаясь, но словно бы помогая. Щупальца проникли в лед, затянули плотной зеленой дымкой – и зимняя защита, соединившись с мертвой, окрепла. Замедлила вражеский ход, подарила время.

– Скорее, – Грибоедов кивнул в сторону кургана. – Кажется, будут переговоры.