Вестовая пушка тревожно бухнула, приказывая готовиться к атаке. Александра сжала окоченевшими пальцами кисточку-темляк на эфесе сабли. Она сидела верхом в третьем ряду своего эскадрона и то и дело украдкой снимала с уздечки другую руку, чтобы спрятать в рукав сине-белого с меховой оторочкой доломана, но теплее от этого не становилось.

– Третий раз бьют, а мы все без дела, – цыкнул справа Белизарский. – Что ж, хоть мороз наконец знатный. Помрем – так славными сосульками.

С пробуждением Иверии зима окрепла, воздух аж звенел, но роптать никто здесь и не думал. Александра обернулась – глаза у всего полка горели ровным синим пламенем. Вот лопоухий барабанщик Студёнко и добрая флейтщица Нестужева, вот хмурая Ларина и смешливая Морозейкина, вот сосредоточенный ротмистр Зимин и остальные – те, кто успел надломить с ней хлеб и спеть под гитару, а по гусарским меркам это означает полное побратимство.

Белизарский встретился с ней взглядом и подмигнул.

– Что, мерзнешь, Волконская? Поделиться теплом?

Отовсюду раздались смешки.

– Разговорчики! – прикрикнул ротмистр, и снова воцарилась напряженная, щелкающая далекой картечью и гремящая взрывами тишина.

Александра подняла голову, выискивая Петра взглядом. Вот он, на холме, среди императорской свиты. Так им и не удалось перекинуться словом перед тем, как снова расстаться.

При виде бело-синих стягов сердце стукнуло сильнее – где-то там, среди адъютантов и охраны, должен быть и Константин. Все время, пока они ехали на чугунке, пока были бок о бок в подвале, она запрещала себе думать о нем; когда же готовилась к бою, голова сама полнилась другим. А вот теперь, как всегда перед битвой, в тот беспредельный, нескончаемый миг ожидания, когда заботы о бренном уже ушли, а сабля все еще в ножнах, мысли сами возвращались к самому острому, больному. И вот они-то и кололи, они-то и жалили, терзали недавним воспоминанием – как углядела его издалека, перед самым отъездом в полк, как смотрела тайно, исподтишка, словно это было запрещено, словно воровала на память образ: Константин подле Иверии – верхом, в темно-синем императорском мундире, с золотыми эполетами и голубой лентой, как и подобает принцу-консорту.

Ох, снова сердце заныло. Глупая, зачем мучаешь себя тем, что недоступно? Он там, а ты здесь. И выживешь ты или погибнешь, ты больше его не увидишь…

И пусть. Пожалуй, это и к лучшему. Зачем бередить рану, которой не суждено затянуться? Как шрамы на груди, которые, как говорила Ягина, никогда не сойдут, так и это больное место в ее сердце навечно. Память, оставленная ей Потусторонней Россией. По правде сказать, Александра не жалела – сколько бы в ней ни было горя, еще больше в ней было счастья.

В очередной раз она провела ладонью по доломану. Даже через перчатку почувствовала незнакомую прежде свободу: ласковый изгиб белого шнура, плотный шов, скромный сбор под грудью. За такие минуты она и была благодарна – этому месту и этим людям. И за них она сейчас готовилась бороться до последней искры. А уж если заодно получится отомстить тому, кто причинил столько зла, столько горя…

Проклятый Борис! Волна гнева поднялась от одного имени. Александра сжала кулаки, вспоминая бедного Зяблика. Как он рыдал, узнав о судьбе Синицы и всего Соловьиного Каганата, как смешливое лицо его исказилось от горя, как потухли искры в глазах. О, с той минуты Александра беспрестанно мечтала встретить Бориса на поле боя и заставить его заплатить за эти слезы. Теперь, соединяя живую и потустороннюю силу, Александра знала: она не уступит болотному царевичу, заставит его пожалеть о том, что он сделал с Синицей и как посягнул на жизнь Иверии. От одной этой мысли сердце заходилось, а пальцы стискивали темляк сильнее.

Только время шло, а приказа выдвигаться все не приходило. Вот уже рассвет, царапаясь о вершины елей, раскровил небо, вот из-за зубьев леса показалось злое холодное солнце, вот упали первые тени на мертвенную синеву свежего снега.

Между резервом и главной свалкой поднялась серым кошачьим пузом дымная завеса. В ней то и дело вспыхивали желто-красные блохи, тянуло порохом и гарью, но разобрать ход битвы Александра не могла. Что там делается? Чье мелькает знамя? Как она ни приглядывалась – все без толку. Только и слышались глухие пушечные залпы, резкий треск картечи, истерический визг пролетавших над головой ядер.

Делир фыркнул, затряс ушами. Александра погладила горячую напряженную шею. «Уже скоро, друг, – шепнула она, – осталось немного».

И снова потянулись минуты, и снова напряжение прочным туманом окутало эскадрон, разве что чуть проседая от ядра или гранаты.

– Тоже мне, императорский полк, – проворчала, не сдержавшись, Александра. – Ежели бы я знала, что вас отправят в резерв, так не просила бы меня принимать.

Белизарский кинул на нее косой взгляд.

– Ежели бы мы знали, что из-за тебя нас отправят в резерв, так и принимать бы не стали.

Александра задохнулась от мысли. А если правда? Неужели ее и в самом деле распорядились беречь?

«Петро!» — разъяренно подумала она, посылая зов к брату. Еще и еще она кричала, напрягая разум, вызывая свою потустороннюю сущность, но мысли отчего-то сбивались. Находили не Петра, а что-то иное. Что-то странное – эхо приглушенных шагов, скрипа колес, произнесенных шепотом приказов. Откуда это? Александра огляделась. Эскадрон стоял недвижно, выжидая команды, а за ближайшим редколесьем нетронутым полотном лежал свежезастеленный снег. И вот оттуда-то, из-за деревьев, и доносились звуки, а еще – затхлый запах болота.

Как она узнала? Мгновение понадобилось ей, чтобы понять: виной этому чутью – жабры. Именно волнением в шее она сейчас ощущает, что враг близко, потому что это особенный враг – тот, с которым она, по злой шутке судьбы, делит предков.

Ощупав шею под челюстью, она и в самом деле обнаружила вместо тонких шрамов подрагивающую кожу. Но как это случилось? Она ведь не пила зелий – и даже к воде не приближалась… Впрочем, сейчас гадать не было смысла. Гораздо важнее убедиться в верности чутья – на кону стояло слишком много.

Прикрыв глаза, она всецело отдалась своей потусторонней сути, выпустила ее без препятствий и тут же, словно наяву, увидела их: вражеская колонна осторожно обходила правый фланг основной позиции, нацеливаясь в тыл – прямиком на их артиллерийскую батарею!

Александру окатило холодным ведром страха, а сразу следом – кипящим ведром ярости. Не обращая внимания на обеспокоенные окрики: «Ты спятила, Волконская?!», она развернула Делира. Ударила коленями, направляя прямиком к Зимину.

– Господин ротмистр! – обратилась она, едва сдерживая дыхание. – Осмелюсь доложить! Чувствую рядом движение. Пехота с орудиями, идут скрытной колонной, огибают нас справа через лес, держат курс к фланговым батареям. Полагаю, намереваются ударить в тыл, изменить ход битвы.

– «Чувствуешь»? – поморщился Зимин. – Что это, бес тебя бери, значит?

Решительно дернув воротник доломана, Александра задрала голову, демонстрируя шею. Рядом присвистнули.

– Вот тебе и живая, – хмыкнул Белизарский, подъехавший на переполох.

Ротмистр только досадливо цокнул.

– Поручик, – сказал он, передавая трубу, – что ты видишь?

Белизарский поднес трубу к глазам и долгое время вглядывался туда, куда указывала Александра.

– Ничего, – сказал он наконец, встречаясь с ней извиняющимся взглядом.

– Но они там! – взмолилась Александра.

Отчего же они не видят? Она еще раз всмотрелась своим новым чувством, убеждаясь, что не ошиблась, – и, внезапно разглядев новую деталь, вскричала:

– На них белые накидки!

– Накидки? – нахмурился Белизарский, снова поднимая трубу.

На этот раз он всматривался дольше. Так долго, что, казалось, застыл, превратившись в мраморную скульптуру. Но нет. По-собачьи вдруг напрягшись, он воскликнул:

– Вижу движение! Вижу! Ах ты, Волконская, ну даешь… Иван Андреевич, какие будут распоряжения? Осмелюсь предложить: если позволите, эскадрон может двинуться наперерез – и мы упремся им прямиком в лоб вон в том пролеске.

Ротмистр Зимин снова цокнул.

– Наш приказ стоять на месте.

Александра не сдержалась.

– Да ведь они через четверть часа выйдут к нашему флангу! Стоит им добраться и настроить орудия, как батарея захлебнется перекрестным огнем, резервы придут в расстройство… А мы тут, как пеньки…

– Господин корнет! – рявкнул ротмистр, в негодовании даже приподнимаясь в седле. – Вы предлагаете мне нарушить диспозицию? Атаковать на свой страх и риск? Без приказа? Возможно, в Живой России за такое дают медальки, но спешу вас уверить, здесь за самоуправство награждают трибуналом!

Медальки?! Александра стиснула уздечку так, что кожа скрипнула.

– Ваше благородие, – сказала она, усилием воли унимая дрожание подбородка. – Полугода не прошло, как я безропотно приняла смерть на поле боя вместе со своим полком, и считаю, что сим доказала чистоту побуждений, медальки мне без надобности. Что же касается атаки на свой страх и риск… – Она коротко обернулась на подлесок. – Там, во главе неприятельской колонны, царевич Борис, я чувствую со всей ясностью. Именно он пробрался в столицу, проник во дворец и воткнул смертельную иглу государыне в сердце. Как ему это удалось? Неужели никто из охраны не заметил? Или, возможно, заметил, но смолчал, «не имея на это приказа»? Никто не захотел поступать на свой страх и риск, дозволяя этим свершиться гнуснейшему преступлению, а Кощею открывая путь к лесной границе. Теперь тот же самый Борис пытается воткнуть смертельную иглу в сердце императорской армии – неужто императорский полк будет ждать в резерве?

С каждым ее словом ротмистр мрачнел, а в конце глянул так черно, что Александра не удивилась бы приказу о немедленном расстреле. И едва сдержала облегчение, услышав вместо этого:

– Эскадрону правое плечо вперед! Колонной по три! Готовься к атаке!

Александра тронула Делира.

– Молодец, Волконская, – сказал с усмешкой Белизарский, прежде чем направить своего коня во главу колонны. – Отомстить за зло, причиненное государыне? За такое и разжалованным быть не зазорно… – Он оглянулся на эскадрон: – Да и что трибунал? До него ведь еще дожить нужно.

Едва Александра успела занять свое место, как: «Бам-бара-бам, бам-бара-бам!» – призывно зачастил барабанный ритм. Она обернулась на Студёнко – и едва ли узнала его. Вместо добродушно-нелепого увальня военный ритм теперь отбивал сосредоточенный, непреклонный воин. А вот Нестужева осталась прежней: ее «ти-ти-ти-ру-ти-ти-ти» – сигнал строиться в колонну – звучал как она сама: вдохновляюще, пронзительно и почти игриво.

Эскадрон немедленно ожил, шеренги сомкнулись в глубокую колонну. Копыта забили по снегу, в тревожном предвкушении заржали кони.

– С места – марш! Марш!

Хрустально-морозный воздух взорвался новыми сигналами: «Бара-бара-бам, бара-бара-бам!» и обвивающими их «Ту-ту-ру-ту, ту-ту-ру-ту!», приказывая выдвигаться. Колонна тронулась, начиная с шага и постепенно переходя на бодрую рысь. Шли молча. Строго держась своего ряда, справа от коня Белизарского, слева от лошади Лариной, Делир глухо утюжил копытами снег, сдавленно дышал, пока Александра торопливо заряжала пистолеты. Два выстрела у нее, два шанса. Как и остальным в эскадроне, ей выдали оружие с особыми, ледяными пулями. И пусть морозной силы у нее нет, пуля есть пуля: вогнать ее в лоб Борису она сможет.

Вот эскадрон подобрался к пролеску, вот бесшумно просочился между деревьев, вот выскочил на прогалину – а вот русалки его заметили.

– Разомкнуться! – гаркнул ротмистр. – В лаву! – и музыкальные инструменты, намучившись тишиной, со всей страстью бросились на подмогу.

– Ба-буру-буру-бам! – загудел, поддерживая, барабан.

– Тири-тири-ру-у-у-у! – поддакнула ему трелью флейта.

Земля задрожала под копытами, колонна развернулась в широкую линию, надвигаясь на неприятеля плотной стеной. Не смея выбиться из строя, Александра мысленно подгоняла барабан: бей, бей, Студёнко, друг милый, скорее, скорее, пока в болотном полку паника и неразбериха – подскочить, смести, рассеять трусов – заставить бросить орудия. Сколько у них там пушек? Кажется, три? Все крашено белым, отсюда и не разобрать.

Вот четыреста шагов до болотных… вот и триста…

– В атаку! – громыхнул барабан, упоенно сбрасывая последние барьеры.

– В атаку! – взвизгнула флейта, кровожадно напоминая о мести.

Строй немедленно уплотнился, колонна теперь надвигалась единым телом, чудовищем о сотне лошадиных ног, тяжелых копыт, хищных глаз, наполненных благородным гневом.

Ноздря в ноздрю с лошадьми Белизарского и Лариной, Делир сорвался в полевой галоп. Александра привстала в стременах, превращаясь в пружину. Наконец-то полет, наконец-то она вернулась в свою стихию! Всем существом она чувствовала свое сильное, молодое тело, страсть в сердце, пламень крови по жилам – вот оно! Вот свобода, вот воля! Разве может что-то сравниться с этим горячим, пьянящим чувством?

На мгновение она встретилась взглядом с Белизарским и без слов убедилась: он понимает. Тот же жар был в морозно-голубых глазах, та же уверенность в праведности дела.

– За государыню! – гаркнул он, салютуя пистолетом.

– За государыню! – отозвались десятки глоток.

– Фш-ш-ш-бух! – ответила им далекая неприятельская пушка.

Впереди густо заревело и схлопнулось. Желто-бело вспыхнуло. Повалил дым, пахнуло горячим железом. Злобно завизжала-заскрежетала разлетающаяся картечь, пронизывая воздух, обдавая раскаленным ветром – ох, только бы мимо. Выскочив из клубов дыма, Александра огляделась – и обнаружила, что Ларина больше не скачет справа.

«Что трибунал? До него ведь еще дожить нужно…»

Грудь на мгновение стиснуло, но Александра не позволила. Запретила себе оборачиваться на распростертые в снегу тела – картечь по меньшей мере троих смела одним махом. Смотреть сейчас нужно только вперед – пока глаза еще смотрят.

Уперевшись взглядом в снующего впереди неприятеля, она сомкнула строй с Морозейкиной, скрывая дыру в колонне.

– Фш-ш-ш-бух! – отозвалась другая пушка. Снова загудело, снова вспыхнуло и вдобавок мстительно хлестнуло, горячо лизнуло щеку. Сорная крошка забила по лицу, заслезила глаза, пригнула к шее Делира.

На этот раз, когда дым остался позади, смыкать строй пришлось без Морозейкиной. А еще без грохота барабана.

Да будьте вы прокляты, русалочье племя! На мгновение теряя рассудительность, Александра выхватила из-за пояса пистолет, прицелилась в сторону третьего орудия, в бомбардира с зарядом в руках, выстрелила – осечка. Ах чтоб тебя! Осталось ведь всего ничего: вражьи артиллеристы и перезарядить не успеют, как эскадрон врежется в отряд болотной пехоты и обратит их в бегство. Твердо намеренная задержать хоть на минуту выстрел последней пушки, Александра вскинула второй пистолет, снова целясь в бомбардира – но тут же опустила оружие. Зачем тратить пулю, если из-под не замеченных ранее белых попон сейчас показались десятки пушек и лафетов? Полноценная артиллерия – вот как они планировали смести тыловые батареи, пехота была лишь для отвода глаз. Если бы таким ударить по пушкам, лесной армии конец. Значит, отвлечь на себя смертоносность картечного дождя – правильное дело. Даже если оно означает конец ледяным гусарам.

Словно в подтверждение ее мыслей, бухнуло снова, взрывая снег прямо под копытами. Делир в страхе заржал, вкопался на полном ходу, встал в свечку, Александра едва удержалась. Насилу уговорившись опуститься, он принялся кружить, пятиться, отказывался бежать вперед, отскакивал, снова и снова пугаясь.

Колонна тем временем приблизилась на пистолетный выстрел. Засвистели пули, западала у пушек прислуга…

Грохот в этот момент произошел такой, что, показалось, сама земля должна была расколоться на части. С десяток единорогов выпалили в одно время, заполняя поляну плотным обжигающим дымом, заглотившим обезумевших лошадей и потерявших всяческие ориентиры всадников, рассыпая остатки колонны, оборачивая стройную атаку хаосом и кровью. Всюду кричали, стонали, молили, вот в снегу лежит Белизарский, вот ротмистр Зимин – и над всем этим чисто, почти ангельски, взвивается мелодия флейты.

Именно заслышав ее, Делир наконец опомнился. Поддавшись приказу, поскакал галопом, вперед, вперед, пока тоненько и пронзительно вела его флейта. А поверх этого уже слышались неприятельские: «Пли!» – громоподобный рев рвал воздух, вздыбливал до неба снежную кашу. Ш-ш-ш-бух!.. Секунду уши накрывала полная тишина. Александра затрясла головой и вскоре услышала цокот копыт, лязг лафетов, крики… и больше ничего. Флейта замолкла.

Смертный холод пробежал по телу. Александра заметалась взглядом, ища в дыму хоть кого-то – и вдруг увидела. Увидела! Там, среди деревьев, справа от основного неприятельского каре, окруженный русалками, стоял… Борис. Неподалеку от резни – на таком расстоянии, чтобы кровь не запачкала ботфортов – он рассматривал учиненное зверство.

Ярость опалила, как взрывом. «Он расплатится, она его заставит…» Такой шанс она не упустит.

Не больше сотни шагов было между ними: Александра видела белую горностаевую шубу, песцовую шапку, а главное, родное лицо, перечеркнутое по щеке шрамом.

Немного, до верного выстрела осталось всего ничего – и Александра не промахнется.

Словно почувствовав ее взгляд, Борис обернулся – и не узнал ее. Еще бы, в таком-то мундире. И только вглядевшись повторно, толкнув плечом русалку и получив подтверждение, он понял, кто скачет ему навстречу. И тут же поднял пистолет.

Пуля оцарапала плечо – там немедленно зажглось соленой болью. Но Александра отмахнулась: важно сейчас было только одно. Как можно быстрее подобраться ближе, так, чтобы четко видеть мишенную точку между бровями.

Борис же не жалел пуль. Промахнувшись в первый раз, он протянул руку, и Наина Назаровна вложила в нее новый пистолет. Теперь Борис прицелился с большей прилежностью. Но Александра пригнулась и пуля угодила в кивер, немного выше козырька. Голову дернуло назад – так, что, казалось, шея не выдержит и лопнет. Но нет, дело ограничилось хрустом и гудением в затылке.

Выпрямившись, она потянулась к поясу. Между ними шагов полсотни. Вот теперь пора, теперь она сможет. Она уже различала, как он вздергивает подбородок, как прищуривает левый глаз, как целится. Только сейчас они целились оба. И Александра знала: пусть даже он выстрелит первым, пусть пуля пробьет сердце, она ответит. И ничто – ничто – не помешает ей попасть в цель.

Вскинув пистолет, прислушавшись к лошадиному ходу, она привстала в стременах и приноровилась так, чтобы наверняка. Прижала крючок пальцем – как вдруг грохнул третий выстрел Бориса. Он пришелся странно: Александра услышала глухой звук пули, вошедшей в мясо, треск рвущихся жил, но ничего не почувствовала. И все же рука дернулась так, что собственный выстрел ушел в небо. Отчего это?! Что случилось? Только когда земля снова споткнулась у нее перед глазами и стала заваливаться на бок, она поняла: попало в Делира.

Нет, нет, верный друг, только не ты! Едва успев выпутать ногу из стремени, она упала. Снег залепил лицо, набился в рот. Повернув голову, она увидела бьющееся в судороге могучее лошадиное тело. Александра зарычала и уткнулась лицом в снег, лишь бы не видеть. Только лучше от этого не стало.

Голова гудела, оставляя одну мысль: вставай, вставай, поднимайся! Закончи дело – нельзя, чтобы вся эта боль была напрасной.

Тело ощущалось холодным, мокрым, неповоротливым – тюленьим. Кивер стал тяжелым, словно ядро, Александра отстегнула ремешок. Ветер обжег взмокшие волосы. Слепо нащупав в снежной крошке эфес сабли, она встала на ноги. Обнажив клинок, побежала.

– Борис Кощеевич, я вызываю вас! – крикнула она, останавливаясь в нескольких шагах от него и двух его русалок.

– Вы – меня? – развеселился Борис. – Не смешите.

Александра только склонила голову, глядя на него исподлобья.

– Если у вас осталась хоть капля чести, в чем я, впрочем, сомневаюсь, вы достанете сейчас вашу саблю.

От этих слов Бориса посерьезнел.

– Как вам будет угодно. – Он скинул шубу, оставаясь в мундире, и вытащил саблю. – Защищайтесь.

Александра ринулась в атаку. Удар ее был не из учебников, не отточенный выверенный выпад, это был удар ярости. Всей мощью плеча и спины, всем напряжением шеи, всей громкостью глотки – хотелось разрубить голову, перерезать ухмылку. Не победить – уничтожить. Сабля с воем рассекла морозный воздух.

И Борис… поймал ее. Одним движением. Ее клинок, летевший с такой силой, что, казалось, должен распороть все на своем пути, споткнулся о его сталь с коротким, жалким стоном. Лезвия сошлись под углом, сцепились так резко, что Александра едва устояла.

Сильный, проклятие, какой же сильный. Держит легко, грациозно, словно играясь. Рука Александры от напряжения онемела, пальцы свело, эфес дрогнул. Нет, бороться с таким в лоб нельзя. Самоубийство.

Она вывернулась, с трудом освободилась из ловушки. Отпрыгнув, дернула рукой, стряхивая боль из запястья и локтя, и тут же замахнулась снова. Умнее. Обманно нацелилась в грудь, но в самом конце, развернув кисть, бритвенно рванулась к шее. Получилось! Лезвие чиркнуло по жабрам – неглубоко, но на ворот мундира брызнуло красным.

Борис глянул с раздражением. Дернул губами, отер царапину и ударил сам. И не просто ударил, а накинулся вихрем. Еще и еще раз, точно, ураганно, заставляя пятиться, задыхаться, терять опору. Александра едва успевала подставить клинок, отразить атаку то справа, то слева, то сверху, то сбоку – проклятый царевич казался шестируким. Силы таяли под нескончаемым натиском, но даже отступая, она так и не подпустила клинок близко: чужая сабля звенела у уха, но еще ни разу не коснулась.

Об одном она не догадалась: Борис наступал с расчетом. Вот, снова отразив его удар, она шатко отступила, как вдруг – скользко! – под ногами оказалась обледенелость. Каблук подвернулся, и Борису стоило только толкнуть – даже не саблей, а ладонью! – как она упала.

Твердый лежалый снег обжег взмокший затылок, из груди вышел весь воздух. Едва опомнившись, она взметнула клинок, защищаясь, но Борис не атаковал. Стоял и смотрел на нее, опустив саблю. Будто теперь точно знал исход дуэли.

Ну уж нет! Вскочив, Александра снова замахнулась. На этот раз сделала короткий отчаянный выпад, но Борис увернулся. Едва заметно двинувшись в сторону, уходя от клинка, он рукой снова ударил в грудь. И она снова упала. На этот раз набок, лбом об лед, неловко вывернув руку.

– Поднимайтесь.

Поднимайся…

Сжав зубы, Александра встала. Едва держась, подняла саблю. Миг – и все повторилось: шаг, замах, уворот – толчок. Позорное приземление в снег и лед.

На этот раз в голове все сотряслось так, что стало ясно: она больше не встанет.

– Поднимайтесь, ну? Поднимайтесь, поднимайтесь! Или хотите, чтобы я зарезал вас, как поросенка?

Не дождавшись ответа, Борис приблизился. Носком сапога выбил из ослабевшей руки эфес сабли. Присмотревшись, опустился рядом на колено. Навис, примеряясь клинком вниз, чтобы воткнуть ровно в грудь…

«Ну давай же, ближе», – мысленно уговаривала Александра – а сама распутывала кольца темляка с запястья.

Еще, еще немного…

Вот он собрался ударить – и Александра хлестнула. Длинный конец с кисточкой попал по щеке, повторяя старый шрам, обжигая ресницы и бровь, заставляя отшатнуться. Борис зарычал раненым зверем.

Скорее, скорее, дотянуться до сабли, пока он ослеп от боли! Александра рванулась, но Борис был быстрее. Он набросился с яростью, ударил, а когда она упала, воткнул саблю в ладонь, пригвождая к земле. Александра закричала, выпуская темляк из обессиленных пальцев.

Ну вот и все. Больше вывертов не осталось. Заглушая боль, Александра уткнулась в снег – он охладил горевший лоб, вернул способность видеть правду. И первая же мысль была полной презрения к себе. О чем она думала, бросаясь против потустороннего царевича? Против сына Кощея? Неужели считала, что и правда имеет шанс на победу? Глупая, глупая!..

Борис опустился рядом, склонился. Александра ясно видела серые глаза с зеленью по краю – они смотрели с сухой злобой.

– Вы зря не отправились домой, – процедил он. – В вас слишком много живого, среди потусторонних вам не место.

С этими словами он приложил ладонь к ее шее и сдавил. Александра захрипела, забилась – никогда еще жизнь так стремительно не испарялась из тела. Ни одна пуля, ни один удар сабли не могли сравниться с тем, как Борис вырывал из нее тепло. Ноги отнялись, грудь опустела – совсем как тогда, когда он окунал ее в воду в соловьином лагере.

В соловьином лагере! Ведь она ему тогда приказала – и он послушал.

Значит, послушает снова.

– Отпусти! – прохрипела она. Он не повел и бровью.

Как же это получилось тогда? Как ей удалось, пусть и на мгновение, подчинить его волю?

«Это возможно только если вы испытываете к нему столь сильную ненависть…»

Ненависть… ненависть…

Где оно, то самое чувство? Александра попыталась снова открыться своей потусторонней сути – найти в ней гневную силу, жажду мести, ненависть, ярость! Но все, что в ней отыскалось сейчас, было… горечью. Перед глазами возник дрожащий от боли Делир… мертвый Белизарский… распростертые в снегу Студёнко, Ларина, ротмистр Зимин… юная Настенька Нестужева, отцова гордость, до последнего не бросившая своей флейты… трупы с отверстыми, потускневшими очами…

Александра зажмурилась, и по вискам покатились горячая влага.

– Отпусти-и-и, – взмолилась она.

– Ваши слезы не разжалобят меня, – прошипел Борис, склоняясь ближе, кривя губы в знакомой уже презрительной улыбке. Какой она была фальшивой, будто налепленной поверх бумажной куклы.

Но был же, был же тот единственный раз, когда он показался настоящим, без этой глупой маски. В миг, когда Константин рассказал о том, что их мать жива – сколько затаенного горя проступило в лице маленького отверженного ребенка.

Александра вспомнила его и вот ему-то в глаза и посмотрела. Нашла его взглядом, под обидой и злобой, под завистью и ревностью, под одиночеством и нелюбовью, и ровно, почти ласково сказала:

– Отпусти.

Что-то изменилось в лице Бориса. Он будто впервые по-настоящему ее увидел.

– Ваше высочество, – послышался встревоженный голос Наины Назаровны.

Борис не откликнулся. Так и продолжал смотреть на Александру, а потом – судорожно выдохнув – разжал пальцы.

Рядом закричали, раздался выстрел. Еще и еще один.

– Ваше высочество!

Теперь Борис обернулся.

– Ах вот оно что, – только и сказал он.

Из-за его плеча Александра увидела, что там. На снегу темнели обугленные трупы русалок, а последняя трепыхалась, на глазах превращаясь в пепел.

Константина, державшего ее за волосы, Александра едва узнала. Безоружный, он был страшнее любого солдата. Синий императорский мундир, простреленный в десятке мест, смотрелся черным, лицо же исказило безумие. В глазах плескалась ярость: отбросив русалку, он даже не взглянул на нее, а немедленно бросился на Бориса.

Прогремел выстрел – это ударила Наина Назаровна. Пуля угодила в голову над бровью, Константин отшатнулся, из раны хлестнула кровь, но даже это его не остановило. Оголив зубы, он рванулся к ней, с силой ударил ладонями по голове, поднимая облака пепла. Страшно взвыв, она упала, заскребла руками по снегу.

Окоченев от увиденного, Александра забыла о Борисе – и он забыл о ней, в оцепенении глядя на брата. И только теперь вспомнил. Обернувшись и черпанув напоследок силы, он выдернул саблю из ее ладони и поднялся.

– Убирайся, ты безоружен! – крикнул он.

Константин не услышал. Он бросился на брата, встретил удар лезвия голой рукой, толкнулся всем телом, и оба рухнули на землю. По-звериному скрючив пальцы, Константин навалился, заливая Бориса своей кровью, и прижал ладони к лицу.

Борис закричал.

Александра смотрела, словно в самом страшном кошмаре. Сейчас она не могла различить братьев – и не потому, что Борис, как раньше, представлялся Константином, а потому что Константин сделался Борисом. Александра взглянула в его подернутые тиной безжалостные глаза, и вид этот оказался больнее смерти.

Нет, только не Константин! Если он убьет Бориса, то больше никогда не будет прежним. Исчезнет, на его месте появится сын Кощея, а этого не должно случиться! Она не допустит! Пожалуйста, она научится договариваться, с мыслями о дипломации будет засыпать и просыпаться, она повесит саблю на стену, если нужно, – лишь бы только вернулся он, прежний Константин, умный, добрый, искренний, в очках и с голубой папкой под мышкой.

– Костя! – позвала она, с усилием поднимаясь на колени. Ноги дрожали, едва слушаясь. – Костя!

Шатаясь, она приблизилась, обхватила его сзади за плечи.

– Костя! – крикнула она, сжимая его так крепко, как только могла. – Остановись, отпусти его!

Она умоляла, но он не слышал. Неужели нет ничего, что спасло бы его страдающую душу?!

«Это возможно только если вы испытываете к нему столь сильную любовь…»

Да разве бывает сильнее?

Прижавшись к нему, обхватив руками так, как давно хотела, она мягко коснулась виска губами.

– Отпусти, – шепнула она – так, как если бы шептала другие слова, которые на самом деле были в сердце. – Отпусти, Костя…

Он разжал руки и испуганно, отрывисто вдохнув, отпрянул. Диким взглядом посмотрел на черные от пепла и крови ладони, на обугленное лицо Бориса, обернулся на Александру – и тут же глаза его закатились. С коротким стоном он рухнул на землю.

Александра содрогнулась. Игла все еще у Иверии, и стоит ему сейчас умереть – восстановления не будет. Вода! Где достать воды! У нее нет с собой и капли!

«Дура! – рассердилась она на себя. – Раскрой глаза – вода-то вокруг, только бы тепла хватило!»

– Пей, Костя, – просила она, сгребая снег и растапливая его в ладони. – Пей! – Капля за каплей, она выжимала тонкие ручейки ему в приоткрытый рот и молилась, чтобы было не поздно. – Живи, только живи…

Раны не затягивались, сколько бы она ни старалась. Казалось, прошли годы, века, она все топила снег ему на посиневшие губы, а он продолжал смотреть в небо мертвым взглядом.

Вконец обессиленная, Александра упала ему на грудь, уткнулась лбом в ледяные пуговицы мундира. Когда вдали послышались шум копыт и бряцание сабель, она не стала поднимать головы, только крепче сжала усталые веки. Свои или враги – какая теперь, право, разница?