Петр отфыркнул снег, обтер лицо рукавом, с усилием поднялся на четвереньки: никак он не ожидал, что волшебное веление переместит его лицом в сугроб, да еще в подобной позе.

– Поднимайся, Петя, – охнула рядом Ягина. – Да помоги мне.

Петр оглянулся. Вместо лицея они, кажется, оказались в окружающем его парке: фонари высвечивали глянец расчищенных аллей, белизну статуй и припорошенность изящных скамеек. Впереди, за деревьями, мелькало светлое здание с колоннами и куполом, но больше деталей было не разглядеть.

– Отчего мы не внутри? – спросил он, подхватив Ягину под руки и осторожно поставив на ноги. – Емельян приказывал велению «в потусторонний лицей», я слышал.

– Охрана не пустила, – ответила Ягина, подбирая несессер с клумбы. – Но это хорошо – это значит, что Иверия не беззащитна.

– Скорее. – Лонжерон тоже уже был на ногах и помогал подняться Лизе. – Нужно попасть в подвал, пока не поздно.

Он припустил по дорожке, и Петр, поддерживая Ягину, направился следом, как вдруг услышал истошное:

– Петро!

Сашка?! Да, это был голос сестры, и Петр уже приготовился посылать ответную мысль, но тут же с удивлением понял, что крик звучит снаружи. Обернувшись, он и в самом деле увидел Сашку – она спрыгивала с Делира, хоть тот и не успел окончательно остановиться.

– Петро! – закричала она, мельтеша сапогами по снегу.

– Сандра!

Объятие получилось тесным, едва не удушающим. Петр с удивлением отметил, как Сашка повзрослела – какой была сильной, красивой, как уверенно обращалась, как по-незнакомому пахла – отчего он увидел это только сейчас? Давно она такая или это просто он, по своему обыкновению в обращении с сестрой, не видел ничего дальше собственного носа? Сашка-Сашка… Хотелось подержать, поделиться теплом еще, но времени не было, пришлось отступить. А на сестру уже накинулась Ягина – обхватила ее, а потом принялась знакомить с Лизой. Петр тем временем радостно пожал руку Татьяне и обменялся кивками с Константином.

В ситуации более расположенной к разговорам он так о многом бы расспросил сестру и остальных, но разъяренный чудовищный крик в небе заставил всех вздрогнуть. Петр вскинул голову: там, то ныряя в черноту, то спускаясь ниже, кружилась огромная многоглаво-крылатая тень.

– Что это? – опешил Петр, чувствуя, как волосы поднимаются дыбом.

– Марья Моровна, – глухо сказал Константин.

Ягина охнула.

– Она нашла способ приручить змея?

Издав новый истошный вопль, чудовище сложило крылья и ринулось вниз. Зависнув над крышей лицея, оно изогнуло многочисленные шеи, раскрыло пасти. И немедленно из этих пастей тугими струями вырвалось кошмарное, неистовое пламя.

Неужели опоздали?!

Петр застыл, ожидая, что здание немедленно осыплется пеплом. Но за мгновение до того, как огонь коснулся крыши, из земли выстрелили толстые извилистые корни. Они вздернулись в воздух, закрутились. Толстые крепкие жгуты оплели лестницы, колонны, крышу, окутали здание коконом живой могучей силы так плотно, что оно полностью скрылось из вида.

– Это ваших рук дело? Ваши охранные заклинания? – пораженно спросил Петр у застывшего неподалеку Лонжерона, но тот покачал головой.

– Это сила Дуба Алексеевича, директора лицея, – подсказал Константин. С беспокойством глянув на переплетение корней, он добавил: – Сколько же он отдал?..

Ягина смотрела с похожей тревогой.

– Надолго его не хватит.

Огонь, ударившись в защиту, отразился, плеснул обратно в воздух. Змей отлетел, страшно зарычал и в бешенстве обрушился на здание с новым зарядом. Пламя опять отразилось, но в этот раз некоторые из корней занялись. С шипением рыжие сполохи заплясали, побежали вниз, а жгуты извивались от боли, но держались.

– Как нам попасть внутрь? – охнула Лиза.

– Туда, – указала Татьяна. – Скорее!

Среди извивающихся корней и в самом деле образовалась небольшая щель, а в ней блестело приотворенное окно.

– Скорее, пока не закрылось!

Оставив лошадей, они побежали. Лонжерон добрался первым и подставил руки, Петр присоединился. Оттолкнувшись от них, Сашка на ходу подскочила и зацепилась за подоконник. Лихо оседлав его, она подала руку Татьяне, Ягине и Лизе. Лонжерон и Константин подтянулись следом. Петр забрался последним, то и дело оглядываясь и проверяя небо. Стоило ему спрыгнуть на пол, как корни сомкнулись, скрывая лазейку.

Внутри было темно и пусто. Петра затопило странное чувство брошенности: люди сорвались отсюда, не подумав собраться. А еще с каждым мгновением становилось жарче. Вот под потолком затрещало, от угловой колонны стал сочиться дым.

В соседней комнате послышались возня и крики, Петр бросился туда. За дверью оказалась торжественная зала, все еще празднично украшенная, с готовыми для бала клавикордами и накрытыми столами. В центре от пола до потолка рос огромный раскидистый дуб, пускающий во все стороны корни и ветви, а вокруг него суетились дети.

– Галя! – крикнула Татьяна и обхватила высокую тоненькую девочку с длинной каштановой косой.

Сашка окликнула Зябликом забавного мальчишку с раскосыми глазами, Петр же узнал рыже-курчавую Марусю.

Все они были бледны и едва держались на ногах, но не отпускали ствола могучего дуба. Константин, Лиза, Ягина, даже Сашка – все тут же присоединились. Петр тоже приложил ладонь к морщинистой коре – вдруг его тепло поможет?

Что-то гулко ударилось сверху, словно граната. Вздрогнули стены, хрустально звякнули люстры. Вокруг зашипело, заскрипело, здание наполнилось особым, предсмертным звуком. Потолок пошел трещинами, сыпанул штукатуркой, словно снегом, и задышал густым удушливым дымом.

– Скорее, Волконский, – Лонжерон схватил Петра за руку. – Государыня в подвале!

Ягина встала на его пути.

– Граф, постойте! – Она глянула Петру в глаза – и взгляд ее был полон раскаяния. – Ну вот что, Петя, насчет сердца…

Петр взял ее руку.

– Я знаю, знаю, – сказал он. – И боюсь, опасаться этого мне поздно.

Ягина отчаянно сжала его ладонь.

– Петя, ты… – не подобрав слов, она крепко обняла его. – Иди, она ждет. И помни, твой поцелуй должен быть такой силы…

Петр подумал, что ослышался.

– Мой что? – переспросил он.

Все волнение слетело с лица Ягины.

– Поцелуй! – повторила она, будто непонятливому ребенку. – А ты думал, ты ей заутреннюю должен спеть?

– Да она… она же спит! Без ее позволения…

– Вы издеваетесь, Волконский?! – рявкнул рядом Лонжерон.

Петр крутанулся к нему.

– Вы бы сделали это?

Лонжерон смотрел на него широко раскрытыми глазами, тяжело дышал и молчал. Было видно, что он сейчас только осознал: он бы сделал. Если бы только ему предоставилась возможность – он сделал бы это. Более того, он, кажется, не раз уже представлял подобное в своих мечтах и только в эту минуту наконец впервые задумался, какая это мерзость. И осознав, пришел в ужас.

Ягина засопела.

– Ну вот что, Петя, – она яростно дернула застежки на несессере. – Раз уж тебе нужно наивысшее дозволение – иди и добейся его. И без него не возвращайся.

С этими словами она вручила ему шкатулку в виде серо-изумрудной острозубой щуки.

* * *

На этот раз Петр всецело отдался полету. Получить передышку от грохота, жара, дыма, зная, что вернется он в тот же миг, в который покинул реальность, показалось подарком, так что он запрокинул голову, раскинул руки и позволил волшебству нести себя на невесомых бережных крыльях туда, куда сочтет нужным. Опустившись на ноги, он, наученный опытом, отступил в тень и только тогда осмотрелся.

Комната была ему незнакома, но оглядев инкрустированные жемчужными и лазурными волнами стены, люстры в виде диковинных раковин, прозрачный пол, под которыми сновали разноцветные рыбки, он заключил, что воспоминание привело его прямиком в водяной дворец. Более того, в личные покои царя Никифора Ершовича.

Сам морской царь лежал, укрытый тяжелым одеялом, на кровати под балдахином и редко, с бульканьем дышал. Лицо его посерело, гордые усы обвисли. Глаза были полуприкрыты опухшими, влажными веками, помутневший взгляд неподвижно уставился в стену – туда, где висел портрет улыбающегося мальчика в кружевном детском платьице, держащего в руке расписную деревянную свистульку.

Вокруг кровати стояли трое: насупленный князь Грибоедов, огромный тучный старик, имевший близкое сходство с Урсой Кирилловичем, и статная дама в мундирном платье и с косой, обвитой вокруг головы en diadem[19].

– Ваше величество, – говорил Грибоедов негромко, склоняя ухо к самым усам. – Одно слово – и вы спасете Потустороннюю Россию. Шепните, мы услышим.

Старик молчал.

– Да что же делать, – напряженно рыкнул медвежий князь и тоже склонился к водяному. – Никуша, не ровен час Кощей прорвет защиту.

– Если озеро не восстанет, – добавила дама, – там прямая дорога на столицу, слышишь?

Ответа все не было, единственное, что изменилось – водяной закрыл глаза.

В тишине прозвучал спокойный голос:

– Оставьте нас, господа.

Петр только сейчас заметил: у окна стояла Иверия. Темное платье сливалось со шторами, и даже свечи словно боялись ее, пряча лицо в тени.

– Иверия Алексеевна… – начала дама, но так и не произнесла больше ни слова.

Остальные даже и не раскрыли ртов. И все продолжали стоять.

Иверии пришлось повысить голос:

– Уходите!

Один за другим они вышли. На самом пороге Грибоедов обернулся, в растерянности глянув сначала на Иверию, потом на старика-водяного, и прикрыл за собою дверь.

Петр замер, не в силах двинуться. Следовало позвать ее, окликнуть, дать знать, что он здесь, но вместо этого он смотрел и не мог издать ни звука. Неужели она сделает это? Неужели все слухи правда?

Отступив от окна, Иверия подошла к кровати. Грудь ее часто поднималась, руки в высоких белых перчатках дрожали.

– Послушай, Никифор… Кощей и правда подобрался слишком близко, – сказала она уверенно и сухо несмотря на то, что щеки ее блестели. – Если раньше я думала, что он обкусает границу и успокоится, то теперь ясно: у него аппетит такой, что ни Поганое озеро, ни столица не насытит. А это значит, рано или поздно он подберется и к тебе. Ты думаешь ждать? Думаешь, отсидишься? Ты же и учил меня: смотреть вперед, просчитывать план врага заранее – отчего ты сам-то не видишь? Ты учил меня… – она запнулась, подавилась словами. – Ты учил меня… – повторила она, и взгляд ее смягчился, наполнился слезами. Взяв старика за руку, она прильнула к ней лбом и, замолкая, когда перехватывало горло, зашептала: – Ты провел меня в этот мир, ты сажал на трон, ты надевал венец, ты учил всему и давал защиту, ты был мне отцом и другом… Так помоги же в последний раз – и я обещаю, я стану императрицей по твоим урокам – буду править рассудком, а не сердцем, освобожу наши земли, прогоню Кощея и заставлю заключить такой мир, что он взвоет от позора. Сделаю Егора наследником, научу его всему, что знаю от тебя, оставлю ему такие владения, каких не было еще ни у одного правителя Потусторонней России, сделаю императором – обещаю, слышишь? Только помоги мне!

Водяной не двигался – лишь при последних ее словах неловко дернул усом. Иверия прильнула, жадно вслушиваясь, готовясь ловить любой звук, напряженно вглядываясь в бугристое, опухшее лицо, выискивая малейший знак, – но напрасно.

– Глупый старик! – вскрикнула она тогда с отчаянием, отбрасывая его руку. – Ты думаешь, защитишь этим свое царство? Спасешь Егора? Сохранишь ему наследство? Что ты ему сохранишь – мертвых лягушек?! – Выдохнув несколько раз, чтобы возвратить себе холодность мысли, она распрямила плечи. – Ну вот что, – сказала она совершенно ровно и, взявшись за перчатку, с силой потянула белоснежный шелк с пальцев, – сам же твердил: «Сердцем трон не удержишь…»

Скинув и другую, она простерла над умирающим оголенные руки. Пальцы ее напряглись, словно готовясь вонзиться во вздрагивающую старческую грудь, воздух в ладонях сгустился, затрещал, стал стрелять ледяными искрами. Холод брызнул во все углы комнаты. Стены побелели, по полу побежала изморозь, рыбки под ногами застыли, скованные льдом. Иверия глубоко вдохнула. Все ее тело сжалось в пружину, подалось вперед, она страшно закричала сквозь сжатые зубы…

…и так и застыла, не в силах опустить руки.

Водяной открыл глаза. Рот его округлился, губы по-рыбьи надулись, он прерывисто сказал:

– Выучила урок… вот и молодец… я свой долг перед отцом твоим выполнил… теперь… пора мне…

С этими словами он взял ее руки и прижал к своей груди.

Комната ослепительно вспыхнула – в ней что-то лопнуло, сметая с ног невидимой волной. Беззвучный взрыв заложил уши, забил нос, заставил закрыться руками и пригнуться, а потом недвижно плавать в этой непроницаемой, подводной тишине.

Когда все улеглось, Иверия отшатнулась. Ноги ее подкосились, и Петр бросился, подхватил ее, прежде чем она бы упала.

Обернувшись и увидев его, она вскрикнула. А потом, поглядев с яростной, едва ли не звериной злостью, ударила его по щеке.

– Как вы могли! – закричала она, замахиваясь снова и не заботясь о том, чтобы отирать струящиеся по щекам слезы. – Как вы могли стоять здесь… как могли позволить мне… – Она ударила его еще и еще раз. – Я бы убила его! Убила!

– Но не убили… – прошептал Петр, перехватывая ее руки и целуя ладони. – Не убили, не убили…

Она вырвала руки, будто чтобы снова ударить, но вместо этого вдруг упала ему на плечо и зарыдала, сотрясаясь всем телом. Петр прижался щекой к ее волосам, осторожно накрыл вздрагивающие плечи. Дважды она затихала, но дважды снова ударялась в слезы.

Выплакав все, что накопилось, Иверия отстранилась. Оправилась, вытерла лицо платком и, вздохнув, обернулась к кровати – туда, где недвижно лежал водяной. Руки его, как и прежде, покоились на груди, но вот лицо изменилось: облегченно разгладилось и будто даже помолодело.

Иверия подошла, поцеловала бледный лоб и сжала пальцы.

– Прощай, мой строгий учитель.

По стенам побежали капли, лед на потолке треснул и отступил, выпуская из плена люстры-ракушки, обледеневший пол тоже принялся стремительно таять. Петр с радостью отметил мелькание вернувшихся к жизни рыбок.

Отойдя к дивану, Иверия сделала ему знак приблизиться. Усадила рядом, но заговорила не сразу.

– Вы здесь в последний раз? – спросила она наконец.

– Думаю, что так.

Она еще помолчала.

– Говорите, что вам на этот раз нужно.

Петр все смотрел, как под ногами игриво снуют юркие разноцветные рыбки. Зеленая, красная, золотая, снова зеленая, а вот там, под листом лилии, прячется, мелькая то одним, то другим боком, самая заметная – белоснежная. Петр все ждал, чтобы она показалась целиком, хотелось увидеть красавицу во всем блеске.

– Я… государыня, я пришел, чтобы просить вас… – рыбка не желала выплывать, царственно скрывая красоту за тонким лилейным блюдцем, – я пришел просить вашего разрешения… – ну вылезай же, упрямая! – вашего разрешения… – ах вот она – жемчужные бока, хрустальные плавники, пышный хвост, словно рюши: у Петра даже перехватило горло, – …разрешения поцеловать вас.

Иверия так и замерла с платком у кончика носа.

– Сейчас? Здесь? – только и спросила она.

– Нет, – заторопился Петр, понимая неудачность выбранных слов. – Там, – он неопределенно дернул головой, – тогда. Только не подумайте, что я задумал непристойность, – добавил он, увидев ее нахмуренные брови, – это… это…

– Я догадываюсь, – прервала его Иверия. В задумчивости она сцепила и расцепила пальцы. – Мертвый сон – вот, значит, до чего дошло… Это Кощей усыпил меня? Нет, нет, не говорите, я не хочу, чтобы вы слишком рано исчезли. Что ж… я так понимаю, дело это срочное?

– Чрезвычайно, – подтвердил Петр. – От него зависит судьба всей Потусторонней России.

– Судьба всей России? – охнула Иверия. – Отчего же вы медлите?

– Но я… я не мог без вашего позволения…

– Петр Михайлович! Ваше рыцарство похвально, однако, уверяю вас, один самовольный поцелуй был бы вам прощен, когда на кону – спасение отечества. – Изящные белые пальцы ее снова сошлись и снова расстались. – К тому же, от вас здесь потребуется гораздо большая жертва… вы же знаете об условии, необходимом для снятия заклинания?

– Вы про сердце? Боюсь, это условие я выполнил на опережение, так что ваше беспокойство напрасно.

Взгляд Иверии отразил сразу столько чувств – она, кажется, все не могла выбрать. То принимала с благосклонностью, то, укалывая его самолюбие, жалела, в конце же просто прикрыла глаза.

– В таком случае, Петр Михайлович, знайте, что вы имеете наивысшее дозволение поцеловать меня.

Она сжала ему руку.

– Только вы вот что… когда пробудите меня, то… побыстрее отойдите, обещаете?

* * *

Первое, что Петр увидел, вернувшись, были выжидательные взгляды Ягины и Лонжерона.

– Получили?

Петр не успел ответить: сверху рухнула тяжелая хрустальная люстра, а из пролома в потолке рванулся столб пламени.

– Сандра, выведи детей! – крикнул Петр.

– Мы никуда не пойдем! – возмутился мальчик с болотными глазами. – Мы не бросим Егора!

– Егора? – Петр вгляделся в задымленную комнату. – Великий князь здесь?

Сестра Татьяны растерянно огляделась, как вдруг подняла что-то с пола: это была грязная и мятая перчатка.

– Он у государыни! – вскричала она, и глаза ее округлились. – Он уверен, что она убила его отца! Он задумал плохое!..

Не помня себя, Петр бросился вслед за Лонжероном – через занявшиеся пламенем коридоры и свинцовую серость, а потом вниз по ступеням. У самого входа в подвал Лонжерон остановился.

– Стойте, я сниму охранное заклинание!

Но Петр не мог более ждать. Со всей силы он рванулся внутрь, думая только о том, как бы успеть, как бы не позволить худшему случиться.

Что-то черное, злое, извивающееся попыталось задержать его на пороге, но ведомый ужасом за Егора и Иверию, он только отмахнулся. И тут же оказался в темном душном подвале, у самого горба. Гортань стиснуло едким кашлем, он едва смог крикнуть:

– Егор, стойте!