– Что там твой учитель? – спросил Вильгельм, стараясь переменить настроение.

– Глупее полена, – поморщилась Маруся. – Что с него взять – живой.

– Жаль, что ты не встретила Петра Михайловича, – посетовал Егор. – Вот уж выдающийся живой, с ним вы бы враз сделались друзьями.

– Некогда мне друзей заводить, мне и вас многовато, – отмахнулась Маруся. – Послушайте же! – торжественно объявила она. – Я вот что: я, Водолоп, придумала, как тебе объясниться с grand-père.

– Ну? – все встрепенулись.

– Возвышенная наука геометрия! – воскликнула Маруся. «Геомет’гия» в ее устах и правда звучала гордо.

– Ты это о чем? – нахмурился Егор.

– Геометрия, ну? Она описывает мир, в котором существует, но если представить мир с другими правилами, она подчинится! – Всплеснув руками, она добавила: – Я же говорила: дед живет в своем мире, а значит, нам всего-то и нужно подчиниться правилам его мира. – Продолжая тарахтеть и от этого еще усиленнее картавя, она откинула крышку у сундука у кровати и принялась там копаться. – Ты видел портреты твоего отца, когда он был ребенком? Вы же на одно лицо! Так, так, где-то здесь у меня с прошлого маскарада осталось… Ха! – С торжественным видом она извлекла на свет блестяще-лиловый с серебряными галунами сюртук самого старомодного вида, а там и парик с наиглупейшей косичкой. – Вот, надевай – пойдешь к grand-père и убедишь, что ты и есть друг его детства, водяной принц Никифор. А от друзей нехорошо таить секреты.

Егор с сомнением оглядел предложенное одеяние, обернулся на друзей: что они скажут? Никто не возражал, все с интересом ждали развязки, Вильгельм так и вовсе откинулся на подушки, словно в театральной ложе.

Воодушевленный, Егор позволил Марусе втиснуть себя в сюртук, нахлобучить на голову парик, а шею обвить кружевным жабо, словно только что стянутым с чепца трехсотлетней старушки.

– Ну? – спросил он, оглядывая в зеркало свой положительно водевильный облик.

Вильгельм крутанул пальцем в воздухе, веля повернуться.

– Если бы ты объявился в таком виде ночью у моей кровати, – признался он, окончив осмотр, – я бы немедленно рассказал тебе все мои секреты.

– Вот и прекрасно, – довольно кивнула Маруся, выходя из-за ширмы так же переодетая в маскарадное платье – с шуточным турнюром и рюшами. – Я буду изображать дедову маман, княгиню Настасью Потаповну.

Егор хмыкнул. Если прежде план казался едва ли не смертельно опасным, то сейчас все больше походил на комедию передвижного театра. Впрочем, сцена Егора никогда не пугала.

За окном залаяли и завыли собаки, послышались хриплые приказы и топот, свист, рокотание и беспорядочный стук копыт по талому снегу.

– Ну вот и охота, – Маруся потихоньку выглянула в окно. – Осталось дождаться отъезда своры.

После непродолжительного хаоса, под решительно-громогласное: «К воротам!» какофония звуков сдвинулась прочь, прокатилась по двору, перебралась за частокол, а там и вовсе стихла вдали, сменяясь придушенной тишиной зимней ночи.

– Пора.

Со всей осторожностью они выглянули за дверь. Кажется, пусто.

– Пойдем без свечи, я дорогу знаю, – шикнула Маруся, оборачиваясь направо и налево. – Держись за меня, Водолоп. Главное – не попасться Тихону.

Егор положил руку ей на плечо и обернулся. Он ждал, что следующей встанет Галина, но нет, она пропустила вперед себя Вильгельма, тот же отдал свое место растерявшейся Катерине. Так они и отправились, положив руки друг другу на плечи: Маруся, следом Егор, дальше Катерина, Вильгельм, Галина и последним Зяблик. Шли гуськом и на цыпочках, и даже дышать старались пореже.

Дом тихонько посапывал – то скрипел половицей, то вздыхал занавеской, то перешептывался непотухшими углями в камине. Егор шел следом за Марусей вверх по ступеням, а в душе его поднималась, словно по таким же ступенькам, тревога. Вот она в животе, вот тычет в легкие, вот подбирается к горлу. Каждый раз, когда Маруся останавливалась у поворота, тревога прыгала в гортань, расшатывая тянущей болью зубы.

Внезапно ладонь сжала плечо, и Егор подпрыгнул.

– Живой, – выдохнула ему в ухо Катерина.

Прихватив Марусю за локоть, Егор заставил всех вжаться в стену. Мимо и в самом деле прошел человек – осторожно, крадучись, отставляя свечу так, что лица совсем не было видно.

– Мсье Лефорж? – шепотом изумилась Маруся. И тут же возмутилась: – Чего это он крадется ночью по дому?

Егор пригляделся к смехотворному попугайному сюртуку, достойному сопернику лиловой нелепости на его собственных плечах.

– Он крадется по своим делам, мы – по своим, предлагаю не мешать друг другу.

Маруся согласилась. Дождавшись, чтобы дрожание свечи скрылось в глубине коридора, их мятежное лицейское братство двинулось дальше, пока наконец не остановилось перед массивными дверями, прорубленными, кажется, нарочно, чтобы впустить постояльца особенно внушительных размеров.

Приотворив дверь, Маруся заглянула в щелку. Вгляделась, вслушалась, а потом юркнула внутрь. Ее не было всего несколько мгновений, но Егор успел вспотеть, похолодеть и снова ощутить влагу на затылке.

Наконец Маруся вернулась.

– Идем, – поманила она, – но вдвоем. Остальные – ждите тут, иначе grand-père вас почует.

Егор осторожно вошел, оглядываясь и стараясь не оступиться. Комната старого князя была полутемной и заваленной всяческим хламом, сильно пахла пыльным мехом и касторкой.

В свете единственной лампы Егор обнаружил кровать пустой. Повинуясь шепоту Маруси, он повернулся к глубокому ушастому креслу – и на мгновение замер, впечатленный увиденным.

Прикрытое толстым стеганым одеялом, на подушках там полулежало обрюзгшее, по-медвежьи исполинское тело. Егор видал Марусиного отца, Урсу Кирилловича, на церемонии открытия лицея и, как и все, поражался величине фигуры, но в сравнении с дедом он сейчас казался медвежонком. Как это кресло под ним не лопается в щепки?

И все же, несмотря на размеры, этот великан явно стоял одной ногой на пороге гроба. Большие руки его, покрытые толстыми черными волосами и бережно уложенные поверх одеяла, пожелтели, пальцы непроизвольно скрючивались. Приоткрытые, блестящие от слюны губы посинели и неровно отвисали при каждом выдохе.

– Кирюша, – тоненько позвала Маруся, опускаясь на колени у подлокотника кресла. – Кирюша, ты спишь?

Старик бледно и влажно всхрипнул.

– А! Кто тут?

– Это я, Кирюшенька, маменька твоя.

– Маменька? – Старик с недоверием поднял веки. При взгляде на Марусю он дважды дрогнул челюстью. Все смотрел и смотрел, а потом губы его растянулись в улыбке. – Голубушка… – прошептал он. – Давно не приходила, уж как я скучал… все хотел обнять тебя… – Рука его сдвинулась, и Маруся вложила в нее свою. Он слабо сжал пальцы. И вдруг бесслезно заплакал. – Душа моя, мамушка… как же я скучал…

Егор почувствовал, как горло вдруг сжало – только на этот раз не от тревоги, а от… стыда? Еще недавно, в комнате Маруси, проделка казалась то безрассудно-рискованной, то дерзко-отважной, сейчас же стало ясно: она попросту жестока! Как только они могли придумать обмануть старика, заморочить ему голову, воспользоваться немощностью ума? Да это же не лучше, чем глумиться над ребенком!

Встретившись взглядом в Марусей, Егор увидел те же сомнения. Захотелось немедленно все отменить, он дернул подбородком в сторону двери, но она мотнула головой: поздно.

– Посмотри, кого я привела к тебе, Кирюшенька, – мягко сказала она, указывая в сторону Егора. – Помнишь дружочка своего, Никифора-водяного?

Старик с усилием повернул голову, и Егор замер под дряхлым, бесцветным взглядом. Может, все же не узнает? Вдруг память исхудала так, что лица стерлись?

Но нет, старик узнал.

– Никуша-а-а… – протянул он блаженно и тоже двинул навстречу руку.

Со смесью отвращения и жалости Егор посмотрел на эту рыхлую волосатую руку, перетянутую жилами желтую ладонь и отросшие черные когти. Сцепив зубы, он заставил себя коснуться ее.

– Здравствуй, Кирила, – сказал он, запнувшись. И замолчал в нерешительности: теперь-то что делать? Как заставить ослабевшего умом вспомнить и открыть нужную тайну?

– Никуша, – повторил старик. – Вот ведь, пришел, друг мой добрый… – Слезы пролились из его глаз, но тут же затерялись в складках кожи. – Хоть я и обыграл тебя в шахматы давеча, хоть и облапошил в штосс, а ты пришел… Пришел, хоть и помер…

Вот оно, понял Егор. Сейчас или никогда.

Он склонился.

– Расскажи мне, Кирила, друг мой добрый, – как я помер?

Старик распахнул глаза. Щетинистый подбородок его затрясся, нижняя губа отвисла, показывая подгнившие у корней зубы.

– Да ведь я… я слово дал…

Помнит! Помнит, но боится!

В груди зажглось, будто от спички. Сомнение, жалость, раскаяние – все отступило, оставляя место лишь жажде ответа. Ведь правда – вот она, у старого медведя в руке, нужно только силой разжать пальцы.

Егор глянул старику в самые глаза, вскрыл взглядом бесцветность, словно наледь.

– Но мне-то… мне-то можно?

Медведь снова пощелкал челюстью, подергался, будто пытаясь вывернуться, отползти из-под взгляда Егора, да разве такую тушу сдвинешь? Наконец он сдался.

– Были мы в-все у твоего одра, – начал он сипло, – я, Грибоедов Власушка, жена его, Варенька Нежитская, ну и она… она, конечно, дева ледяная. Война в разгаре, Кощей нас и в хвост и в гриву, без водного войска гибель. Ты все лежишь… мы уж молили-убеждали, Егорке твоему все блага мира обещали. А ты ни в какую, смотришь черным взглядом – и только хрипишь, будто хочешь что сказать, но не можешь. Бьемся час, два, все впустую. Ты упертый, ясно же: век еще так пролежишь – и ни солдата не дашь. И тогда она и говорит…

Он замолчал, уставившись в темноту, – кого он там видел? Ну говори же, говори, что тебя! Пришлось сжать как следует ладонь, приводя в чувство.

– Что она сказала?

Старик сглотнул, острый кадык проступил на мгновение сквозь опару шеи.

– Она сказала нам: «Подите все прочь, оставьте меня с Никифором Ершовичем вдвоем, мы с ним потолкуем». И посмотрела так, что все вышли. И я вышел… – Он с горечью зажмурился. – Знал, что случится, знал, что цареубийство на душу беру, что друга моего сейчас изведут и обессилят, а вышел. И дверь за собою закрыл. А там…

Он задохнулся всхлипом, все тело затрепетало, посылая волны под одеялом.

В горло поднялся такой комок, что Егор не мог выдавить ни слова. Маруся заметила и спросила сама:

– Что, Кирюшенька, там случилось?

Старик перевел на нее испуганный взгляд.

– Сила там зимняя пошла, такая сила, что полдворца заледенело, дверь залепилась снегом. Я тогда словно проснулся от дурмана, бросился – а туда и не пробиться… А уж когда она вышла, так все и стало ясно: забыла ведь проклятая надеть перчатки… – Он вернул блестящий взгляд на Егора. – Вот как оно все свершилось. Прости меня… прости, подлеца, – лицо его исказилось сначала виной, но уже через мгновение помрачнело до злобы. После паузы он заговорил снова, и с каждым словом голос креп и наполнялся свирепой силой. – Зверь я, без совести и чести! Бросил тебя, отдал ледяной мерзавке на расправу, предал доброго друга, позволил сгубить, отнять силу – а она убила! Убила! Убила! – Кулак его сжимался все сильнее и на последнем слове ударил о подлокотник. – Так теперь и ты убей! – зарычал он, скидывая одеяло и подставляя Егору огромную ввалившуюся грудь. – За тем ведь пришел? Давай же, давай, забирай грешную душу!..

Он поднялся во весь свой великанский рост. Покачнулся, вытянул губы и вдруг взревел так, что дом целиком, от пола до труб, содрогнулся. И если начал он свой оглушающий рев человеком, то закончил – разъяренным трехсотпудовым медведем. Усталым, старым, с проплешинами в черной шкуре, но все еще отчаянно могучим. Размахнувшись в слепой, неистовой ярости, он махнул лапой в одну сторону – кресло ударилось в стену, разлетелось в щепки; махнул в другую – в воздух взметнулся стол у кровати.

И тут он уперся взглядом в Егора.

– Беги! Беги! – послышался надрывный голос Маруси.

Когда он обернулся, Маруси рядом уже не было, на ее месте оказалась молодая рыжая медведица. Встав на пути великана, она поднялась на задние лапы, вытянулась и высоко, но внушительно заревела.

Егор метнулся между ними взглядом – медведица была черному исполину едва по пояс! Нельзя ее оставить, нельзя! Он дернулся вперед, но его схватили сзади за воротник и дернули за двери.

– Бежим! – ударилось в уши.

Егор обернулся – и ничего не увидел. Перед глазами все расплылось, мир потерял звук, свет и краски, словно в мутном тумане. Когда его потянули за руку, он послушно передвинул ноги, сначала по коврам и доскам, по лестницам и паркету, и, наконец, сапоги захлюпали по снегу. Вокруг ненадолго стало светлее, потом снова стемнело; рядом громко дышал Вильгельм, что-то говорила Галина, тонко свистел Зяблик.

Дорога все не кончалась, и Егору казалось, он вечность бежит вот так, и будет бежать еще вечность в темноте и душной хмари – но тут он споткнулся и рухнул, вляпался носом прямо в снежную крошку.

– Водолоп, ты живой? – спросили его четыре обеспокоенных голоса.

Егор сел, обтер лицо колючим снегом. Холод прочистил голову, изгнав чад и оставив одну ясную мысль. Он поднялся.

– Мне нужно обратно в лицей, – сказал он глухо.

– Да, да, – закивал Вильгельм, – директору понадобится помощь.

– Я вижу фонари, – сказала Галина. – Там должна быть застава. Скорее!

– Живой! – шепнула Катерина. И тут же отступила: – Много живых, оттуда, от заставы! Это погоня!

Даже Галина больше не сомневалась в чутье Катерины, а ее испуганный голос заставил повиноваться и того охотнее. Вместе они бросились прочь, скрываясь среди густой хвои. Ни копыт, ни лая не было слышно, но стоило им остановиться, как настойчивый шепот повторял: «Живые!» – и они бежали дальше.

Сколько они плутали по лесу, Егор не имел никакого понимания. Ноги все больше леденели, и дышать вскоре стало больно. Лицо пылало от холода, губы ссохлись до бумаги. Так что когда сбоку яростно затрещал валежник, он не нашел сил бежать или скрываться. Остальные тоже встали рядом, выжидая.

Между деревьями сверкнуло белым. Егор пригляделся – это были не всадники и не собаки, нет, это шла девочка в огромных сапогах и меховом шлафроке поверх ночной сорочки.

– Бестия? – опешила Галина.

– Сколько можно от меня бегать?! – возмутилась Маруся, задыхаясь.

– М-мы? – Вильгельм с трудом ворочал посиневшими губами. – Мы не от тебя бегаем, а от живых.

– Каких живых? Папенька с егерями отвернули у придорожного камня, наши дворовые успокаивают grand-père, в этой стороне леса никого и нет, только я за вами, как собачка, гоняюсь – по следам еле отыскала.

Вильгельм обернулся на Катерину.

– Но ведь ты говорила…

Катерина не выдержала их вопросительных взглядов, опустила голову. Но голос ее, когда она заговорила, звучал решительно.

– Вам нельзя возвращаться в лицей.

Она обняла себя за плечи. Пальцы ее, белые-белые, ярко светились на фоне рукава Егорова сюртука.

– Почему это? – процедила Галина.

Катерина молчала. Егор ждал ответа.

– Почему? – повторил он.

Катерина посмотрела ему в глаза.

– Потому что туда уже прилетела maman.

– Марья Моровна? – пораженно прошептала Маруся. – Она узнала, что государыня там? Откуда?

Галина дернула подбородком на Катерину:

– Она ей и рассказала.

– Как?!

– Ворона, – прищурившись, сказал Зяблик. – Я еще когда подъезжал к лицею, приметил, что в небе кружится эта крылатая гадость. Вот они через ворону и общаются.

– Это правда? – спросил Егор, сам вспоминая вороньи крики в коридоре лицея.

Катерина перевела взгляд между ними.

– Послушайте, я… я…

– Это правда?

– Пожалуйста, Водолоп, ты сердишься, я знаю. Я виновата. Я и правда отправила maman записку, но с тех пор – клянусь! – я ничего ей не писала. Вороны прилетали, но я их прогоняла – не рассказала, где вы и что думаете делать. – Она снова пометалась между ними взглядом. – Я больше не хочу домой, не хочу в Мертвый дворец, я хочу с вами – «Нечистый союз», бал, фанты… глобус! Водолоп, миленький, это правда!

Он все молчал, и она стала хлопать себя по карманам.

– Послушай, в лицей тебе нельзя, но у меня есть расчет координат папенькиного лагеря на границе, мы пройдем через заставу… нет, нет, это слишком опасно… Вот что! У меня есть расчеты императорского дворца! Возьми, слышишь, – она протянула бумажку, – отправляйся туда, под гвардейскую защиту…

– Расчеты дворца? – перебил Егор. – Откуда?

Катерина осеклась, поняв, что выдала лишнее, замолчала.

– Оттуда, что она знала о планах нападения на государыню, – сказала за нее Галина, – и имела указания пробраться к гробу, чтобы забрать себе силу.

К горлу подступил пиявковый яд, подошел к самой кромке, едва удерживаясь от того, чтобы затопить по макушку.

– А со мной подружилась, чтобы был кто-то, кто подаст тебе воду после охранных заклинаний?

Катерина болезненно скривилась.

– Я не знала тебя… я не знала всех вас… Я солгала, я ошиблась, но я хочу доказать, что мне можно верить!

Верить? Егор едва не рассмеялся. Нет уж, теперь даже самые трепетные воспоминания покрылись копотью предательства.

– Уходите, Катерина, – сказал он, зло отирая щеку от неважного теперь поцелуя. Яд заколыхался, то и дело ударяясь брызгами в нёбо. – И вот что, за предательство я исключаю вас из союза «Нечистая сила». – Раз уж он единолично принял ее, значит, и исключить может без спроса. Впрочем, вряд ли кто-то бы оспорил. – Оставьте нас и немедленно уходите.

Губы Катерины задрожали, глаза набухли слезами. Стянув сюртук с плеч, она протянула ему, но он не взял: это было бы слишком мелочно.

– Оставьте себе.

Она прижала сюртук к груди.

– Прошу вас, по крайней мере прислушайтесь: воздержитесь от возвращения в лицей, вам туда никак нельзя.

– Вас не должно заботить, куда я отправлюсь.

– Но там сейчас смертельно опасно!

– Тем сильнее мне нужно туда – защитить государыню.

– Но maman летит туда на огненном змее!

Глаза ее, огромные, испуганные, смотрели так искренне, так призывно – совсем как в астрономическом классе, и Егор вдруг разозлился на себя: как он мог поверить? Как мог поддаться, открыть перед ней душу? В то время как она помогала Воронихе?

– Убирайтесь в лагерь вашего отца, Катерина Кощеевна, – процедил он, и почувствовал, как яд наконец пролился на губы. – Отправляйтесь к вашим мертвякам и гнили и ждите: скоро я приду с моей армией, прогоню вас с моих земель и отправлю обратно в ваше гнилое царство!

Сжав кулаки, он мрачно глянул на остальных.

– Я отправляюсь в лицей. Можете идти со мной или оставаться, мне дела нет. Но имейте в виду: жалеть никого из нас Ворониха не будет.

Сказав это, он зашагал в ту сторону, куда указала Маруся. Холода он больше не ощущал: внутри все горело. Он упрямо месил снег, перебирался через поваленные деревья, уворачивался от хвойных лап, и вот, наконец, впереди замаячили фонари, а в их свете показалась черно-белая перегородка заставы.

На мгновение он обернулся – и увидел их: Вильгельма, Галину, Марусю, Зяблика. Верные друзья, стуча зубами и ежась от мороза, неуклонно шагали следом. Сердце благодарно сжалось, особенно от вида Галины – как же он был несправедлив, какой же он был дурень! Захотелось обнять их, взять за руки, перейти волшебную границу вместе. Нет, нельзя давать яду пролиться – он только этого и ждет. Но Егор будет нести его так бережно, так осторожно, что пусть отрава и подступила к самой грани, ни за что не затопит.

Дожидаясь, Егор сунул руки для тепла в карман штанов – и вдруг застыл. Ощупал то, что там обнаружил, вытянул наружу.

Перчатка.

Руки задрожали.

«Забыла ведь, проклятая, надеть перчатки…»

«Убила! Убила!»

«Так теперь и ты убей!»

Отрава внутри вспыхнула так, что потемнело в глазах, а в голове загудело. Егор развернулся. Не дожидаясь остальных и не обращая внимание на встревоженного сторожа, он бросился вперед, перемахнул через перекладину, в голове повторяя координаты, переданные Дубом Алексеевичем, – а опустившись, уперся каблуками в паркетный пол. И тут же пригнулся, когда здание лицея над ним содрогнулось, а с потолка повалил дым, посыпалась мраморная крошка. Горький смрад полыхнул в горло, продирая до самых легких.

– Она уже здесь, – шепнула появившаяся рядом Галина.

Стены зарокотали, пошли трещинами – и в них проступили, прорастая из-под пола, мощные черные змеистые корни.

– Дуб Алексеевич! – воскликнул Вильгельм сквозь кашель.

Егор обернулся. Дуб Алексеевич стоял в центре торжественной залы, напротив богато украшенной елки. Ноги его, широко расставленные, проросли в пол, а от рук тянулись, опоясывая комнату, тугие гибкие ветки. Лицо потемнело и совсем сморщилось, глаза смотрели отрешенно. Последние человеческие черты исчезали, все более являя природную форму.

– Ему нужна сила, – сказала Маруся, – скорее!

Вильгельм подбежал и первым схватился за рукав директорского мундира. Тут же упал на колени, мучительно вскрикнув – но не оторвал ладоней. Галина присоединилась к нему, с другой стороны подбежали Маруся и Зяблик.

Егор знал, что должен сейчас стоять там, вместе с ними, отдавать силу Дубу Алексеевичу. Но сквозь толщу яда он уже ничего не видел. В мыслях стучало одно: «Убила! Убила!»

Здание снова сотряслось. Запахло горелым деревом, сверху раздался оглушительный звериный звук – что-то между воем и рыком. Все подняли головы к потолку.

И в этот момент – когда никто не смотрел на него – Егор… попятился. Еще и еще, шаг… шаг… вот он уже у порога… вот за порогом…

Очутившись за пределами залы, Егор развернулся и побежал.

В коридоре уже тоже было дымно, он не глядя перебирал ногами – бежал, спотыкался, падал. Дыхание обжигало, стискивало грудь, складывало пополам острой резью. А вот ноги несли – сами, пока тело не бросилось с размаху в скрытые охранными заклинаниями двери. Рассудок снова заметался, но одна мысль – главная, заполнившая всю его сущность: «Убила, убила!..» – осталась. Не поддалась даже заклинаниям страха. Егор сейчас сам был страхом.

Подвал открылся, впуская его. Не разбирая дороги, он кинулся туда, где на столе голубовато мерцал ледяной гроб. Вот же она, вот! Руки тряслись, когда он приложился обеими ладонями к крышке. Мороз пронзил, пригвоздил, обжег острыми снежными иглами. Егор понял, что оставит там кожу с ладоней. И пусть! Пусть берет, отца забрала – так пусть забирает еще что хочет! Егор в ответ за это заберет все, что есть у нее, не оставит ни капли. Зарычав, он надавил всем телом. Стиснул зубы и принялся толкать. Крышка сопротивлялась, скрежетала, но он не отступал. Еще, еще немного – и она грохнулась на пол, разлетелась на осколки. Один ужалил, впиваясь под самым глазом. Егор только дернул головой и тут же забыл, отчего по щеке бежит горячая струйка.

Он не хотел смотреть на государыню, твердил себе, что это не нужно, но стоило склониться, как взгляд сам притянулся, с тоской заскользил по родным чертам – побелевшим волосам, морщинкам в уголках закрытых глаз, сложенным на груди ладоням… Застонав, Егор опустил голову, уткнулся лбом в морозные пальцы.

Но разве не так же он оплакивал бездвижное, опустошенное тело отца? Не так же лежал на его замершей груди? Не так же молился, чтобы он очнулся и обнял, защитил?

И кто лишил его опоры, кто оставил в дважды сиротой? Кто украл отцову силу, оставив его беззащитным? Она, все она! Притворялась родной, гладила по голове, говорила, что любит, а сама? Сама?!

Злые слезы обожгли глаза, Егор снова застонал. Никто больше не придет, не погладит, не скажет, что делать. Нет больше рядом с ним взрослых и сильных, он теперь один. И решения должен принимать сам. Даже такие, от которых подгибаются колени.

Набрав в грудь воздух, он поднял над гробом окровавленные ладони.