– Ты же понимаешь, что нам тут не перебраться? – спросил Вильгельм, задирая голову и глядя на плотные колья забора и поблескивающие в лунном свете дула пушек.

Егор понимал, так что в ответ молчал. Да и зубы стучали от холода, открывать рот лишний раз не хотелось.

Найти от заставы дорогу к медвежьему поместью оказалось нелегко: пришлось основательно поплутать по ночному лесу, провалиться в сугроб и едва не попасться егерям-оборотням, обходившим с собаками чащу. Выйдя наконец к придорожному камню, они поежились от медвежьих следов и темнеющих вокруг талых луж крови и отправились в нужную сторону. На пути им никто не встретился, разве что однажды Катерина испуганно прошептала: «Живой!», и они, спрятавшись за деревья, и в самом деле увидели, как мимо по снегу шагает странный, по-воробьиному нахохлившийся молодой человек в черном фраке, бормоча себе под нос: «Разбойники, подумаешь, разбойники… если девушка в беде, помочь дело чести…» Вместе они проводили его взглядами. На вопрос Егора, откуда у нее такое чутье на живых, Катерина призналась: «Я с ними в детстве много играла…»

В остальном же подойти к охранному частоколу получилось незамеченными. Вильгельм – ввиду самых высоких сапог и самых длинных ног – вызвался обойти поместье кругом, через сугробы. Скоро он вернулся и сообщил о небольшой задней двери. Впятером они радостно бросились к его находке, однако – никакого везения! – дверь оказалась наглухо заперта изнутри и не поддавалась. И вот теперь они стояли по пояс в снегу, усталые и промерзшие, перед огромным, в два их роста остроконечным частоколом, и со всей ясностью понимали, что им не перебраться.

Неужто придется сдаваться охране на входе?

Стоило ему подумать о неизбежном в этом случае объяснении с Урсой Кирилловичем, от одного вида которого трепетали колени, как с той стороны двери зашуршали. Отскочить и спрятаться не было времени, дверь дернулась, а они все стояли, пятеро дундуков, и смотрели.

Нет, дундуками оказались все же четверо, потому что, когда дверь открылась, на пороге, лукаво улыбаясь, показался Зяблик.

– Это ты как? – только и смог выдавить Егор, на всякий случай заново оглядывая частокол на предмет дыр или веревок и не находя, разумеется, ни того, ни другого.

Зяблик сверкнул глазами.

– Соловья не сдержать ни путами, ни стенами… – он гордо продемонстрировал связку тонких крючков, – ни хитрыми замками.

– В лицее такое вряд ли бы одобрили, – с сомнением сказала Галина.

Егор шагнул мимо нее в двери.

– Вот и хорошо, что мы больше не в лицее.

Гуськом они просочились на задний двор усадьбы. «Шлюп-шлюп-шлюп», – отзывался талый снег под ногами. Оглядываясь и прислушиваясь, они шмыгнули мимо амбаров, сараев, кузни и конюшен, обогнули заледенелый пруд и замолкший на зиму фонтан, прокрались между дворовыми постройками. Все это время они старались держаться подальше от бесконечных загонов – но собаки все же услышали, подняли тревожный, недобрый лай.

Егор заторопился.

– Скорее, к дому, – кивнул он остальным, но Катерина удержала.

– Живой, – сказала она, как и раньше, в лесу. Все отступили под крышу ближайшего сарая и пригнулись среди старых бочек.

Живой подобрался так бесшумно, что Егор вздрогнул, когда подозрительное фырканье раздалось над самым ухом. Вспыхнула лампа, свет ее прошелся вправо и влево, выискивая жертву.

– Чего разбрехались, проклятые? – бурчал живой недовольно. – Учуяли кого? А? Иван! – крикнул он кому-то в загонах. – Выпускай Аблая, пусть поищет…

– Слушаюсь, Тихон Пантелеич, – густо отозвались оттуда.

Егор обмер. Оборотневых собак не обманешь.

Загремели петли, железно скрипнула створка, раздалась мягкая поступь. Неподалеку задышало большое, тяжелое. Оно втянуло воздух, клацнуло зубами и зарычало. Ближе, ближе…

Не зная, что еще придумать, Егор сунул руки в карманы – вдруг там осталась хотя бы конфекта? – и нащупал… перчатку.

Марусина перчатка!

Стоило огромной черной морде с обвислыми брыльями мелькнуть рядом, как он сунул перчатку прямо в блестящий нос. Псина учуяла знакомый запах, фыркнула – и попятилась.

– Тихон Пантелеич! – раздался озабоченный оклик, сопровождаемый торопливыми шагами. – Тихон Пантелеич!

– Ну чего тебе?

– Охрана докладывает, в лесу нашли следы нового кровососа!

Лампа вздернулась выше.

– Кровососа? – живой закряхтел и обернулся к загонам. – Ах вот оно что, вот чего брешете? Не терпится вам, шельмам? Ладно, ждите, будет сегодня охота. Иван! Забирай Аблая. Готовь собак.

– Слушаюсь, Тихон Пантелеич.

Повинуясь оклику, псина побежала прочь. Свет лампы прощально мазнул по бочкам и окончательно канул в темноту.

Егор сунул перчатку обратно в карман, в облегчении выдохнул.

– Вперед.

Выкарабкавшись из укрытия, они направились к барскому дому, а там встали в тени, подальше от желтых фонарей, и принялись разглядывать тусклые окна.

– И куда теперь? – поинтересовался Зяблик.

– Без Рыжей Бестии нам не справиться, – сказал Вильгельм. – Придется просить ее о помощи.

Егор нахмурился – предательство Маруси все еще гладило против чешуи.

– Она говорила, что моя авантюра чревата катастрофой.

– А я говорила, что твой план – форменное сумасшествие, – вставила Галина, – и ничего, стою здесь с тобой. У тебя есть… – она поджала губы, – умение убеждать.

Другого выбора и правда не оставалось. Егор кивнул.

– Только как понять, где искать ее комнату?

– Второй этаж, – уверенно сказала Галина, – второе окно справа.

– Почем ты знаешь?

Она еще раз окинула дом пытливым взглядом.

– Солнце садится с той стороны, а Маруся рассказывала, как забыла склянку эфира на подоконнике и та взорвалась на рассвете, помнишь? Так, теперь этажи: снизу, я полагаю, живет прислуга, сверху – покои старого князя, значит, ищем на том, что между ними. В этих комнатах уже спят, в последней за стеклом герань – Маруся же от нее чихает, вот и остается: второе справа.

Вот это она ловко! Зяблик восхищенно присвистнул, Вильгельм беззвучно хлопнул в ладоши, даже Катерина одобрительно кивнула.

– Что же, – Егор мысленно примерился к карнизам, – тогда я полез. А вы ждите сигнала.

* * *

Добравшись до нужного окна, Егор осторожно толкнул створку, и та – наконец-то удача! – оказалась незапертой. Чуть поразмыслив, впрочем, Егор засомневался: удача ли? Отчего держать окно зимней ночью открытым? Марусе жарко – или она что-то задумала? А вдруг они опоздали?..

Тихо, насколько возможно, Егор перебрался через подоконник, спрыгнул внутрь, за занавеску, и осмотрелся. Галина не ошиблась: это была комната Маруси. Но и сам Егор не ошибся: под ногами у него обнаружилась спрятанная походная сумка. Только он хотел подать знак остальным, как из коридора послышались голоса, а там дверь распахнулась.

– Ах, оставьте меня все, оставьте! – воскликнула, стремительно врываясь, взволнованная Маруся.

– Как пожелаете, барышня, – вздохнула горничная, входя за ней с подносом, – а только барин гневаться будет.

– Пусть гневается, пусть рычит, пусть хоть вурдалакам меня отдаст, мне дела нет. Не буду сегодня учиться!

– Барышня, миленькая, да ведь хороший, говорят, живой…

– Пусть он хоть сам Руссо, я спать хочу! – прервала Маруся. – Поди прочь и до утра меня не беспокой. Да унеси это все, дуреха, – она кивнула на поднос с чаем, – от одного запаха воротит.

Подхватив со столика фуражку, она злобно метнула ее к занавескам – жесткий козырек клюнул Егора аккурат в коленку. Вспыхнуло – будто от удара копытом, Егор не сдержал страдальческого шипения.

– Грызуны? – нахмурилась горничная. – Снова? Вот уж говорила Тихону… Сейчас позову, пускай ловит проклятых.

Только не это! Все, что Егор сообразил сделать, – осторожно стукнуть кулаком в подоконник: тук, тук-тук-тук, тук.

Маруся застыла.

– Нет-нет, знаешь что, Софья, – залепетала она, становясь на пути горничной, – это… это ветер – ну? Сквозняк, окно не заперла, бывает… Ты… ты ступай, ничего не надо. Пойди скорее… Нет, постой, ты… ты вот что… я озлилась на тебя – и совершенно напрасно, ты прости меня, Софья.

– Маруся Урсовна, матушка…

– Ну ступай, ступай. Ах стой: чай оставь. Вот теперь ступай поскорее.

Раздались торопливые шаги. Беззвучно открылась и закрылась дверь. Звякнула щеколда. Егор испуганно выпустил из легких воздух.

Убедившись, что дверь заперта, Маруся обернулась. Огромными, полными слез глазами она смотрела, как через подоконник в ее комнату проникают Галина, Катерина, Вильгельм и Зяблик. Губы ее дрожали, а взгляд перебегал с одного на другого, и стоило Егору выступить из-за занавески, как она не сдержалась. Плечи ее опустились, голова поникла. Из-под рыжих пружинок, закрывших лицо, раздались жалкие всхлипы.

Если Егор и держал на нее обиду в глубине сердца, то в эту секунду она испарилась.

– Бестия, миленькая! – он неловко обхватил ее руками. Она вжалась ему в плечо.

– Прости меня, Водолоп, прости, – едва различимо сквозь сдерживаемые картавые рыдания заговорила она, вся сотрясаясь.

– Ну брось, брось, – он погладил ее по спине, – я и не держу против тебя ничего, слышишь?

– Я… я ни спать, ни есть не могла. Только сидела и карты раскладывала, а там ничего не сходилось. А потом выпало: медведь со щукой. Ну я и решилась: ночью же к вам отправлюсь, я уже и сумку, видишь, собрала…

– Вижу, – хмыкнул Егор. – Хорошо, что не успела.

Шумно втянув носом воздух, Маруся отстранилась. Обтерев лицо, она снова оглядела гостей. Тепло улыбнулась Вильгельму, чмокнула Галину в щеку, приветственно пожала руку Катерине. Зяблика же она в смятенных чувствах не заметила. А вот он ее – очень. Задрав брови и открыв рот, он молча смотрел на нее и только хлопал раскосыми глазами. Когда же Егор представил его, сбился, покраснел до ушей и, насупившись, даже не подал Марусе руку.

Радость встречи быстро улеглась, и они наперебой пересказали события ночи: ужас охранных заклинаний, находку в подвале и добывание ключа. Слушая об их приключениях, Маруся обкусала от зависти все ногти.

– Что же, значит, отправимся к grand-père? – спросила она, от волнения еще сильнее картавя.

– Отправимся, – сказал Егор. – Я не уйду, пока не узнаю правду.

Маруся закивала.

– Только как бы нам заставить grand-père рассказать о той ночи? Ведь я была у него – он и в самом деле живет в своем прошлом мире, меня называл Анфисой, сестрой своей, которая умерла еще ребенком, все хотел, чтобы я сыграла ему на клавесине…

За дверью зашаркали, а после настойчиво постучали.

– Княжна! – раздался въедливый старческий голос – того самого живого, что едва не обнаружил их у загонов. – Барин совсем осерчал, зовет вас к учителю немедля.

Маруся обернулась на дверь и поморщилась.

– Ну вот что, с учителем этим от меня не отстанут, – шепнула она с досадой. – Я пойду на урок, а вы ждите. Только смотрите, чтобы вас не услышали, носа из комнаты не высовывайте. Папенька скоро отбудет на охоту, тогда и решим, как быть.

Дождавшись, чтобы гости укрылись за занавеской, она накинула на плечи платок и открыла дверь.

– Да иду я, иду, чего раскричался…

Когда дверь затворилась, Егор с облегчением выскользнул из укрытия и плюхнулся в кресло. Тепло камина, ароматы корицы и меда, мягкость подушек – все это заставляло забыть на мгновение любые угрозы, хотелось пить чай и складывать рифмы.

Оглянув комнату, он не сдержал улыбки: забавно, во всей обстановке чувствовалась нежная барышня, но нет-нет, да и проглядывала храбрая лицеистка. Темные лесные узоры на стенах то и дело перекрывались вырванными из книг листками, приколотыми булавками поверх обоев. На туалетном столике среди флакончиков с духами виднелись химические порошки, на письменном столе с откинутой крышкой теснились вперемешку сентиментальные романы в картонных переплетах и последние выпуски «Потустороннего вестника», на кроватном столбике висела индийская шаль, а сверху, зацепившись рукавом, – брошенный в чувствах лицейский сюртук. В углу же, под занавеской, валялась знаменитая фуражка – та самая, что вмещала пуд раков и пять чернокнижий, вся суть и характер Маруси. Егор подобрал ее и устроил на шелковых подушках.

Пройдясь по комнате и с интересом разглядев детали, Егор вернулся к тому, что сейчас притянуло его интерес более другого: к низкому столику у камина. Там красовался чайник в вязаном чехле, а рядом стояли блюдца с угощениями – пышные коврижки, марципановые зверушки, вазочка с вареньем и горка засахаренных вишен. Не удержавшись, он перебрался поближе, уселся на пол, подложив под себя вышитую подушку, и разломал коврижку. Она была еще теплая и пахла корицей.

Галина, отойдя к шкафу, разглядывала корешки книг, Вильгельм перебирал и нюхал флакончики на туалетном столике, Зяблик же улегся на ковер, согнул одну ногу в колене, устроил на ней другую и, достав из кармана большую блестящую монету, принялся подбрасывать ее и ловко пропускать между пальцев.

А где же Катерина?

Егор не сразу заметил ее, усевшуюся на подоконник и глядящую в темноту. Крошечная фигура ее, все еще закутанная в его сюртук, почти сливалась с заоконной ночью. Словно почувствовав его взгляд, она повернулась. В горле стало сухо, Егор сглотнул. Всё не спуская с нее глаз, он поднял половину коврижки, но Катерина с благодарной улыбкой покачала головой.

– Неужто в лицее у вас такая же скукота? – Зяблик зевнул, в очередной раз поймав монету. – Вечерами так молча и сидите?

– Отчего же, – вступился Вильгельм. – Играем.

– Во что?

– В городки или лапту, картами в фараон или на бильярдном столе в пирамиду… да хоть бы и фанты!

– В городки или лапту бесшумно не поиграешь, – протянул Зяблик. – А вот фанты – что за дело?

– Каждый пишет задание или вопрос, а потом вытягивает чужую записку. Что вытянул – исполняешь.

– Пойдет, – оживился Зяблик. – Играем!

Галина отвлеклась от раскрытой книги и взяла со стола лист бумаги.

– Только без мошенничества, – сказала она, орудуя письменным ножиком, чтобы разделить лист на равные части. При этих словах она со значением посмотрела на Егора.

– Тогда и без трансформаций, – фыркнул он, наливая себе чая. В прошлый раз ему выпало перекинуться, так оборачиваться перед друзьями рыбой – одно дело, он не против, а вот стыдливо потом одеваться за ширмой – нет уж, увольте.

Катерина, так и сидевшая на подоконнике, вдруг тихо сказала:

– Я… пожалуй, только посмотрю.

Галина глянула на нее, все еще сжимая пальцами письменный ножик.

– Вот еще, смотреть она будет, – усмехнулся Зяблик. – На скачках, что ли? Нет уж, если срамиться, то всем вместе.

Егор бросил ему предупреждающий взгляд.

– Она может не играть, если не хочет. – И добавил для Катерины: – В первый раз и вправду страшно.

Но Катерина, к его удивлению, спрыгнула с подоконника.

– Нет… он прав, я сыграю.

Разобрав карандаши, все замолчали, потянулись разбиваемые тиканьем часов секунды.

Егор долго думал, вертя в руках полученную бумажку: ничего не лезло в голову. В поисках вдохновения он быстро оглядел друзей. Галина написала мгновенно, не раздумывая, и теперь сидела, опустив записку в лежащую у нее на коленях Марусину фуражку. Вильгельм откинулся на подушки, прикрыв глаза и постукивая карандашом по губам. Зяблик пыхтел, старательно, словно с непривычки, выводя задуманные буквы. Катерина… Катерина сидела, обняв колени, устремив тревожный взгляд в камин, и в ее больших черных глазах плясали пламенные тени. Совсем как тогда, в астрономическом классе – когда они были вдвоем, и она пахла так нежно и вдруг склонилась так близко, мимолетно прижалась губами… Щека загорелась воспоминанием, Егор прижал к ней ладонь, скрывая ото всех свою жгучую тайну.

Встряхнув волосами, он вернулся к пустому листу. Что же написать? Легче всего придумалось бы дурачество, и если Жабу и Зяблика такое бы позабавило, и даже Галина разве что закатила бы глаза, то смущать Катерину не хотелось. Она и сейчас сидела, перебирая готовую записку, будто в неуверенности, то ли написала.

Еще немного помучившись, Егор черкнул первое, что пришло на ум, и отправил готовый фант в фуражку. Вскоре к нему присоединились еще две записки. Последним, облизывая вымазанные в грифеле губы, свою бумажку метким движением закинул Зяблик.

Галина как следует их перемешала и положила фуражку на столик.

Монеткой Зяблика они кинули жребий. Первому тянуть записку выпало Вильгельму. Жаба долго-долго перемешивал содержимое, словно на ощупь выбирая получше, вытянул фант, прочитал и фыркнул.

– «Изобрази индюка в брачном танце». – Он с насмешкой оглядел присутствующих: – Кто же это мог загадать? Ума не приложу!

Зяблик тоненько, ехидно свистнул и сел по-турецки.

Все затихли в ожидании. Совсем немного порозовев, Жаба поднялся, но с представлением не торопился. То он стучал бумажкой по губам, то прохаживался по комнате, то вел сам с собой безмолвный спор, разводя руками – в общем, как настоящий comédien-né[17], подогревал зрителей, заставляя в предвкушении ерзать и кусать губы.

– Давай уже, mon cher dindon! – не выдержал Егор.

– Кто-кто? – шепотом переспросил Зяблик у Галины.

Та на мгновение оторвалась от книги.

– Dindon – индюк по-французски.

При этих словах Вильгельм наконец остановился и замер. Выпятил живот, выгнул спину. Подбородок его задрожал, шея вытянулась вперед с нелепой солидностью. Он сделал несколько неуклюжих, раскачивающихся шагов, тяжело ставя длинные ноги, вроде как примеряясь к земле. А потом вдруг весь как-то распушился. Голова его откинулась назад, руки растопырились, пальцы раскрылись, даже волосы встали дыбом. Он принялся кружиться на месте, то поводя плечами, то подрагивая всем телом, и со всей серьезностью издавал странное булькающее ворчание: «Брлы-брлы-брлы!»

Глаза его при этом округлились и наполнились такой искренне-скудоумной пустотой, а в движениях засквозило столько самодовольной важности, что по комнате прокатился первый смешок. Зяблик щурил раскосые глаза и похихикивал, глядя на Вильгельмово лицедейство. Егор чувствовал, что тоже не в силах сдержать улыбки, а вот Галина хранила над книгой чинное спокойствие. С самым же удивительным выражением лица за творящейся буффонадой следила Катерина. Что-то благоговейное было в ее взгляде – так выглядел бы человек, которому всю жизнь запрещали смеяться, а сейчас вдруг позволили, и он и хочет, да не уверен, как это сделать.

Сердце у Егора екнуло – он не мог так это оставить, да и по правде – ему ужасно любопытно было увидеть хохочущую Катерину.

Не раздумывая, он вскочил с ковра.

– Ah, mon cher dindon, doc, laisse-moi passer![18]

И прежде чем кто-либо опомнился, он уже встал рядом с Вильгельмом – и, хотя был немного ниже и коренастее, экспрессией мог дать фору. Он с точностью скопировал и позу с руками-крыльями, и покачивание вытянутой шеи, и деловитое «брлы-брлы» – только вместо размеренной медлительности выбрал лихую задиристость: затопал, заквохтал, отвернулся с нарочитым презрением, а потом вдруг выпятил живот и что есть силы толкнулся им в пернатого собрата, едва не сбив его с ног.

Возмущению Вильгельма не было предела! Вытаращив глаза и страшно закурлыкав, он захлопал локтями и бросился в ответную атаку – и вот уже два «индюка», покачивая шеями и раздувая щеки, закружились по комнате в соперническом танце: то отшатываясь в отвращении друг от друга, то едва не сшибаясь лбами, доказывая, кто тут лучший.

Картина эта была наполнена такой искренней глупостью и азартом, что комната сотрясалась смехом. Зяблик, красный, как рак, колотил кулаком по колену и задыхался:

– Молодцы, черти!

Строгая Галина однажды подняла взгляд от книги, уцепившись за вихляющую походку Вильгельма, второй раз – за вытянутые трубочкой губы Егора, третий – за то, как они сцепились и старались, не выходя из образа, наградить друг друга пинком пониже спины, а там она использовала книгу исключительно как ширму, пряча за нее хохот, – но трясущиеся плечи все выдавали.

Все это Егор отмечал походя, краем глаза. Жаднее всего он следил за Катериной. Долгое время она изучала поведение Вильгельма. С пытливым напряжением, с тщательностью – будто прислушиваясь к чужому языку, силясь разобрать незнакомые звуки. Когда же в круг вышел Егор, взгляд ее потеплел, плечи облегченно опустились – будто к тарабарщине вдруг прибавился переводчик. Не отрываясь, она следила за его движениями, а когда он в очередной раз налетел с неуклюжим кудахтаньем на Вильгельма, – о чудо! – вдруг рассмеялась. Сначала беззвучно, просто поймав смешок ладонью, потом громче, показывая робкую складочку над верхней губой, а там более не сдерживалась, и ее смех, неожиданный и чистый, смешался с общим весельем.

Егор торжествовал. Не переставая изображать разъяренного индюка, он поймал ее взгляд и улыбнулся – ей, только ей! – и она не смутилась, не отвернулась, ответила – ему, только ему! – а в больших черных глазах сверкнули колдовские свечные блики. В этот миг Егор чувствовал себя огромным, почти всемогущим.

Комната гудела. Зяблик, уже не владея собой, повалился на спину и хрипло кричал: «Индю-у-ук! Брлы-брлы, диндон!» Галина, забыв о книге, утирала слезы, а Егор с Вильгельмом, перейдя на совершенно бесстыдное фиглярство, устроили «битву», повалившись в кучу-малу на ковер, где и лежали, молотя друг друга подушками и задыхаясь от хохота до тех пор, пока он не превратился в икоту.

– Надеюсь, нас было не слышно за дверью, – сказала Галина, возвращаясь к книге.

Егор в удивлении обернулся: он уже и забыл, где они и что собираются сделать. Разомлевший от веселья внутренний голос шепнул: «А может, и не надо?» – и Егор не знал, что ответить.

Он знал одно: пришла его очередь тянуть бумажку.

Только глянув на свою записку, он уже догадался о ее авторстве. Ни одна другая бумажка не была согнута столь ровно, выпрямлена ногтем столь придирчиво, не просвечивала почерком столь безупречным. Так что он не удивился, увидев написанное внутри. И все же кровь немедленно бросилась к лицу.

– «Признайся в любви автору этой записки», – прочитал он насколько мог обыденным тоном.

В наступившей тишине заразительно прыснул Зяблик, даже Вильгельм сжимал губы, скрывая улыбку.

Егор перевел взгляд на Галину. Она посмотрела в ответ, а потом снова уткнулась в страницу. Даже не сомневалась в том, что он выполнит все по указке? «Только без мошенничества» – вот, значит, чего она хотела? В другой раз без труда получилось бы перевести все в шутку, а сегодня, в присутствии Катерины, глупая уловка уколола. Стараясь не выказать досады, он откусил коврижку – правда, вкуса не заметил.

– В любви, значит… – он поерзал на подушке.

С последним словом он подхватил карандаш Галины и продемонстрировал всем предмет своего признания. Ну? Кто поспорит? Чем же карандаш не автор записки?

Галина захлопнула книгу.

– Нарушаешь, – сказала она ровно. – В фанте другое.

Егор вспыхнул. Спокойная ее уверенность выводила из себя.

– А ты бы хотела, чтобы я перед тобой на колени встал?

– Я бы хотела, чтобы ты играл по правилам. – Она отложила книгу и водрузила на колени другую. – Там написано: «Признаться в любви автору записки». Я – не автор.

Егор оторопел. Кто еще мог написать такое? Сам не зная отчего, он перевел взгляд на Катерину, на ее огромные черные глаза, которые замерли на нем удивленно, почти неподвижно. Сердце забилось, а горло сухо сжалось.

– Я люблю… люблю…

Вздор! Но нет – это ведь не может быть она, невозможно! Он не мог спутать почерк Галины с чьим-то еще. Егор снова уставился в записку. «Признайся в любви автору…» И вдруг все стало ясно.

– Жаба! – вскрикнул Егор, зло сминая бумажку.

Вильгельм перестал сдерживаться и наконец расхохотался, немедленно прикрываясь рукой – и правильно, потому что в него полетел бумажный ком, а следом и недоеденная коврижка. Егор набросился бы на него, пожалуй, и с кулаками, но одновременно с досадой его вдруг окатило такое облегчение, что вместо драки захотелось обниматься.

– Ненавижу тебя, Жаба! – сказал он в сердцах, шутливо замахиваясь, но так и не опуская руки, только дожидаясь, чтобы Вильгельм, фыркая смехом, закрылся сильнее. – Но и люблю, чего уж, болотная твоя душа…

– Мой черед! – Зяблик с азартом вытянул записку. Читал он долго – так, что Егор успел подумать, не предложить ли помощь. Но нет, он справился, четко и уверенно прочитал: – «Процитируй любимого философа».

Тут уж точно не приходилось сомневаться в авторстве записки. Совесть ужалила: надо же было сорваться на ни в чем не повинной Гальке! С чего ты вообще взял, что она о тебе думает?

Он посмотрел на Галину, стараясь понять, насколько сильно она злится, но ей было не до него. Явно считая, что поставила Зяблика в затруднительное положение, она пыталась придумать, как помочь ему не потерять лица.

– Вы только прибыли в лицей, нестрашно, если вы не знаете…

Зяблик не дослушал.

– «Победа, купленная путем насилия, превращается в преступление», – сказал он, упирая ладонь в колено и уверенно глядя в глаза опешившей Гальке.

– Вы читали Руссо?

– Еще бы, – подбоченился Зяблик. – И Жана, и как бишь его, Жака.

Егор усмехнулся, удивляясь только, где это Зяблик успел повстречаться с царевичем Константином.

Следующий фант – записку, написанную так бледно, что буквы было едва разобрать – вытянула Галина.

– «Расскажи, чего больше всего боишься», – прочитала она. Ответила не сразу, некоторое время играла со страницей книги, то загибая, то снова расправляя угол.

Егор задержал дыхание, ожидая ее ответа. Признается ли, что больше всего страшится превратиться в тетку? Или отговорится простым, вроде пиявок?

Посидев еще немного, Галина решительно выдохнула.

– Боюсь тех, кто набивается в друзья, а потом темнит или даже ставит ножку, – произнесла она наконец, откладывая записку.

Егор так опешил, что не сразу нашелся. Это она про Катерину? Из-за големов? Так и не поверила? Неужели не видела настоящий страх в глазах, искренние слезы?

– Нарушаешь, – сказал Егор.

– Не понимаю, о чем ты, – Галина уже вернулась к чтению.

– Сама говорила: никакого мошенничества, отвечать честно. Не в этом твой главный страх, я же знаю.

Галина посмотрела на него тяжелым взглядом.

– Ну ладно же. – Она захлопнула книгу. – Хочешь знать, чего я боюсь больше всего? Так я скажу.

– Галька… – осторожно вмешался Вильгельм, и стало ясно, что это тема, которую они уже обсуждали и договаривались не поднимать в его присутствии.

– Говори, – отрезал Егор, чувствуя, как дрожь захлестывает все сильнее – поднимается от ладоней к плечам и дальше к шее.

Галина прищурилась.

– Боюсь я, что после сегодняшнего разговора ты по возвращении в подвал сделаешь какую-нибудь глупость.

– Какую еще глупость? – Заметив, как она бросила взгляд на его руки – голые, без перчаток – Егор оторопел. – Ты же говорила, что не сомневаешься в государыне.

– Ну я-то не сомневаюсь, а ежели старый медведь в бреду скажет тебе другое? Вот что ты тогда сделаешь?

Егор сжал зубы.

– Ежели… ежели выяснится, что та, которая растила меня как родного сына, убила моего отца, что уморила его и неправдой забрала его силу, то я… я… – кипяток слез подступил так близко, что он все не мог закончить. Да по правде, он и не знал, как.

– …тогда он вернется в лицей и тоже снимет перчатки, – тихо сказал вместо него Зяблик. Когда все поглядели на него в оцепенении, он добавил: – Ну я бы так сделал.

– Вот этого-то я и боюсь, – сказала Галина. – Что ты станешь думать так же.

– Вздор, – возразил Вильгельм, переводя между ними беспокойный взгляд, – Водолоп никогда с этим не согласится.

Зяблик завозился на своей подушке.

– А что, разве это не справедливо? – спросил он.

– Ты только что цитировал Руссо! – накинулась на него Галина.

– А что, у Руссо зарезали отца? Или хотя бы отравили? Да Кощей меня хоть озолоти, хоть ноги целуй, а я ему смерть папаши не прощу, а как представится случай – так всажу пулю в лоб без всякой мысли. А уж если бы кто сестру тронул…

– А Катерине потом что? – рявкнул Вильгельм. – За тобой гоняться, чтобы за своего отца мстить? Ты пойми, тут круг, который потом вечность будет поливаться кровью. Кто-то должен остановиться.

– Вот пусть другие и останавливаются!

Они бы спорили еще, но Галина вмешалась. Прервав обоих, она мрачно посмотрела на Егора.

– Только имей в виду: за предательство идей союза «Нечистая сила» следует немедленное и безвозвратное исключение.

От этих слов Егор наконец смутился.

– Оставь, Галька, – сказал он, – за кого ты меня держишь?..

На этом обсуждение закончилось. Маруся скоро должна была вернуться, да и в фуражке оставался последний фант.

Егор попытался встретиться с Катериной взглядом: что она думала обо всем этом? Отчего молчала, сидела потупившись? Что сделала бы на его месте?

Она так и не смотрела на него, но когда тянула записку, руки ее дрожали, она даже не сразу смогла развернуть бумажку.

– «Спой колыбельную, которую пели тебе в детстве»…

В комнате было очень тихо, так что когда Катерина, переведя дыхание, запела, голос ее, тихий, вкрадчивый, мгновенно проник под самую кожу.

Когда ее голос смолк, комнату затопила тяжелая, густая тишина. Все избегали смотреть друг на друга и даже лишний раз двинуться, и только Зяблик, усевшись поближе к столу с едой, довольно заключил:

– А что, весело у вас. – Он отправил в рот двух марципановых медведей сразу. – Пожалуй, можно и задержаться.

В этот миг дверь распахнулась, и на пороге показалась восторженная Маруся.

– Ну что, соскучились? – спросила она, улыбаясь, но оглядев их кислые мины, наморщила нос и вздохнула. – Я смотрю, боевой дух дезертировал с поля боя? Рановато.