Завидев странное здание, Петр задрал голову. Кроме как «хоромы» – откуда-то из древности – подобному трудно было подобрать название. Казалось, причудливый дворец появился здесь по волшебному желанию из всех эпох и стран, поправ владычество времени и пространства. Петр окинул взглядом многоярусные деревянные купола и скатные крыши, широкие прирубы и резные крыльца, а наряду с ними – французские окна, низенькие египетские колонны, китайские мостики, римские статуи, четырехугольные готические башни, и над всем этим гордо возвышался стройный итальянский бельведер с иголкой-флагштоком.

У главного крыльца Лонжерон остановил лошадей. Петр, стараясь унять иголки в затекших коленях, выбрался наружу и подал руку Лизе.

– Что это за место? – спросил он у Ягины.

– Владения Емельяна Ильича, пожалованные ему водяным царем еще в незапамятные времена. – Ягина повернулась к Лонжерону. – Я, право, думала, вы здесь и спрятали ее величество.

Лонжерон нахмурился. Вид у него при этом – светящиеся глаза, размазанная по подбородку кровь – стал весьма свирепый.

– Слишком предан был водяному царю, – сказал он сквозь зубы, – а на его похоронах и вовсе прилюдно обвинил государыню в убийстве. Она ему не доверяла, называла… кажется, печным валенком…

– Лаптем, – поправил Петр, не задумавшись.

– Что?

– Она называла его печным лаптем.

– Откуда вам это известно?

Петр смутился от его пристального взгляда.

– Я… слышал…

Мгновение Лонжерон смотрел в непонимании, но вот лицо его вытянулось от догадки.

– Вы открывали шкатулку с дневниками государыни? Вы были внутри?

Пришлось признаться.

– Дважды.

Потрясенный, Лонжерон опустил взгляд.

– Печной лапоть, валенок, что ж в том? – возразила тем временем Ягина. – Емельян Ильич безобиднее лягушки. А дом его недоступен ни осаде, ни воздействию силы – надежнее места не найти.

Войдя с Петровой помощью на порог, она встала ровнее, расправила плечи.

– Захар? – крикнула она в щель приоткрытой двери. – Заха-а-ар!

В прихожей зашаркали ленивые шаги. На полпути они замерли, выжидая, словно в надежде, что зовущий передумает. Но Ягина была неумолима.

– Захар, открывай! Я не уйду, тем более что я пока и ходить не в силах.

За дверью закряхтели, затоптались. На крыльцо, щурясь от солнца, вышел бледный, мятый и затхловатый, словно только что поднятый из гроба старик. Густые бакенбарды его торчали валежником, толстые сапоги были не чищены, кафтан прорвался под мышкой. Поглядев на Ягину и Петра, он привстал на цыпочки, окидывая взглядом Лизу и Лонжерона, а затем и полуразвалившиеся дровни, и низко поклонился.

– Ну, признал? – обрадовалась Ягина и принялась распоряжаться. – Теперь иди буди хозяина – ставлю свой несессер, он все еще храпит на диване, негодник! А потом отправляйся ставить самовар и топить баню. Мы голодны и грязны, как игоши!

Не выказав удивления приказному тону, Захар немедленно отправился вглубь дома.

– Что-то он сегодня больно покорный, – хмыкнула Ягина. И скомандовала, опираясь на Петра: – Все за ним!

Внутри пряничные хоромы оказались такими же застывшими во времени, разве что запустение чувствовалось сильнее. Доски на полу рассохлись и скрипели, ковры зияли проплешинами, обои пузырились и отставали от стен, потолки по углам туманились паутиной.

В комнате, куда провел их Захар, ощущалось, что когда-то убранство дома было царским; однако время нещадно съело бархатные шторы, погрызло позолоту с картин, покрыло пылью полки, стопки книг, поверхности шкафов, столов и стульев. При более пристальном взгляде выяснялось, что по крайней мере некоторые черты этого упадка рукотворны. Ручки кресел скрывались под ворохами одежды, в тарелках причудливо сохли остатки еды, в почерневших чашках чая плавали дохлые мухи.

Во всем этом беспорядке Петр не сразу разглядел хозяина, только подивился, когда свернутое на диване одеяло внезапно зашевелилось.

– Ягина! – вскричало одеяло. – Вот это неожиданность!

– Да вот, сама приехала и гостей тебе привела, – шутливым тоном отозвалась Ягина, похлопывая Петра по плечу, чтобы он помог ей приблизиться к ожившему пуховому свертку. – Петр Михайлович, князь Волконский, люби и жалуй.

Только теперь, подойдя вплотную, Петр разглядел среди тряпок человека. Он был молодой, но какой-то подвядший, словно кисточка петрушки, забытая на ночь на кухне. Русые локоны слежались, усталые глаза слезились, на пухлой щеке все еще розовел поцелуй пуховой подушки. Лицо казалось простым, почти детским, с одной занимательной чертой: выдающимся округлым подбородком, похожим на небольшую картофелину, сейчас покрытую по меньшей мере трехдневной щетиной.

Петр пожал вытянувшуюся из одеяла белую руку – она оказалась теплой.

– Вы, стало быть, живой? – воскликнул Емельян, и картофелина его дернулась немного вверх, тоже удивляясь. – Ягина, ну и спутников вы выбираете.

Словно в подтверждение этому в комнату вошел Лонжерон. Хозяин при виде его стремительно, будто под действием внезапной физической силы, втянулся обратно в одеяловый кокон. Но следующей на пороге показалась Лиза, и волшебное притяжение заставило Емельяна Ильича едва не выпрыгнуть из укрытия. Выпроставшись по плечи, он побледнел, затем покраснел, а в конце и вовсе выбрался наружу, горделиво демонстрируя нежное, бережно лелеемое тело, закутанное в выцветший персидский халат, одетый наизнанку.

– Я… я не ожидал, признаться, – залепетал он, – Ягина не предупредила… но я рад, так рад…

– Граф Лонжерон, – представила Ягина. – И Лизавета Дмитриевна.

– …премного, премного счастлив знакомству! – сказал Емельян, осознавая свой неподобающий вид и обильно пунцовея.

Лиза очаровательно улыбнулась. Лицо ее выражало сочувствие – но совсем не обидное, не насмешливое, а такое, которое говорило: «Ну что ж с того, что неподобающий вид, главное, что человек вы, без сомнения, хороший, а все остальное неважно». Видя эту ее доброту, Емельян приобрел выражение самое умильное и, спохватившись, поцеловал ей руку – едва коснулся губами, словно боялся, нечаянно злоупотребив, разбить столь ценную и хрупкую вещицу.

– Ну и дух тут у тебя, Емельян Ильич, – проворчала тем временем Ягина. – Право, любезный друг, это ни на что не похоже. Ты бы хоть окошко отворил.

– Что вы, Ягинушка, окошко, там холод какой, – жалостливо отозвался Емельян. – А я, вы же знаете, падок на простуды… Ох, закройте, закройте! – ужаснулся он, когда Ягина потянулась к створке.

Не обращая внимания на его мольбы, Ягина все же дернула за ручку – ссохшаяся рама скрипнула и поддалась самую малость. Свежий воздух жадно ринулся в комнату, словно только и ждал, когда ему наконец позволят. Хозяин немедленно прыгнул обратно на диван и спрятался в одеяло по самую картофелину.

– Ну вот что, братец, – решительно заявила Ягина. – Мы сейчас помоемся, переоденемся и приведем себя в порядок, а ты пока распоряжайся насчет обеда.

– А дальше? – боязливо спросил Емельян. Вид у него был виноватый и беззащитный словно у ребенка, глядящего на строгую няньку.

Подтверждая это впечатление, Ягина приподняла бровь с кисточкой. Впрочем, губы ее улыбались.

– Вот за едой и решим, что дальше.

* * *

Одежда для Петра нашлась вполне приличная – штаны, рубашка, жилет и сюртук, все чистое, пусть и основательно поеденное молью. После бани он отправился в гостиную, где за столом уже сидела посвежевшая Ягина. Хозяин, побритый, причесанный и даже сменивший халат на бархатный домашний костюм, сидел неподалеку, то и дело вскидывая робкий взгляд на двери, явно ожидая появления Лизы.

Переступив порог, Петр с удивлением огляделся. Гостиная была, очевидно, одной из немногих комнат дома, где еще старались поддерживать порядок. Украшали ее с пристрастием, даже, пожалуй, излишним: с тонконогой этажеркой Людовика XIV соседствовал буфет-богатырь в псевдорусском стиле, с золотыми петушками на дверцах; цвет для стен так и не смогли выбрать, так что одни обили ядовито-синим штофом, а другие обклеили обоями с павлиньим узором; пол же и вовсе застлали не одним, а сразу двумя персидскими коврами, внахлест друг на друга! В самом же центре комнаты древним гигантом возвышалось еще более выдающееся сооружение – настоящая русская печь, словно прямиком из деревни. Формы ее были грубы и незамысловаты, а кирпичная кладка настолько стара, что пыталась стыдливо прикрыться изразцами, только сочетала их неумело и безвкусно: то имперско-золотые, с белками и орехами, то лазурно-пасторальные, с овечками и пастушками, то янтарно-малахитовые, с хрустальными ящерками; на трубе же и вовсе налепили белоснежного гипсового амура – правда личико его от копоти потемнело, делая фигурку более похожей на блаженно улыбающегося пернатого черта.

Подивившись обстановке, Петр занял место за столом – и тут же ощутил голодное беспокойство в желудке. Когда он ел в последний раз? Кажется, еще дома? Петербургский зефир сейчас вспоминался с тоскливой сентиментальностью. С тем большим огорчением воспринималось полное отсутствие угощений: стол пустовал – не было даже самовара! – однако хозяина, по всей видимости, это нисколько не смущало.

– Ну рассказывай, как ты, голубчик, – деловито интересовалась Ягина. – Чем живешь?

– Да все тем же, – вздохнул Емельян. – Сплошные заботы.

– Заботы? – фыркнула Ягина. – У тебя?

– Ну как же, вот крыша в бельведере прохудилась, охрана денег требует, ананасы прошлым летом мошка поела – легко ли?

– И то сказать, сплошной убыток… Здоровье что?

– Ах не спрашивай, все не ладно, Ягинушка. То спину ломит, то в желудке жмет. А давеча вот ячмень совсем замучил.

– За чем же дело стало? Повели, чтоб прошел, и живи себе припеваючи.

– Ох, да ведь с ним как: с одного глаза прогонишь – на другой перескочит, так никаких велений не напасешься…

– М-да, вижу, Емельян, жизнь у тебя не сахар.

– Не сахар, Ягинушка, не сахар.

– Ну так я справлю тебе лекарство, а ты…

В комнату мягко, едва слышными шагами вошла Лиза. Выглядела она, по своему обыкновению, блистательно, одета и причесана была с искренней и оттого еще более очаровывающей простотой. Емельян, увлеченный сетованиями, сперва и не заметил ее и всполошился, только увидев, как Петр поднимается в приветствии. Мгновенно преобразившись, он тоже подскочил, выпятил грудь и торжественно, с пристрастием, поклонился.

– …так я говорю, справлю тебе лекарство от ячменя, братец, – продолжала Ягина.

Емельян метнул на нее полный возмущения взгляд.

– Что вы говорите такое, Ягина Ивановна, – сказал он, строго дернув картофелиной на подбородке, – какие еще ячмени, можно ли упоминать такое в приличном обществе, – и взяв Лизу за предложенную руку, бережно подвел к столу. – Присаживайтесь, Лизавета Дмитриевна, вот тут, у печки вам будет удобно…

Ягина только хмыкнула.

– Ну а развлекаешься чем? – спросила она, когда все снова расселись. – Тишина у тебя, только тараканов за обоями и слышно. Неужто ничего нового не навелел из музыки али из танцев?

– Как же, как же, – оживился хозяин. – Захар! Заха-а-ар! Неси нам, что из последнего навелели! Вот увидишь, Ягинушка, и даже ты удивишься… Захар, ну где ты, проклятый?..

Послышались гулкие шаги, и все обернулись. Вместо Захара в дверях обнаружился хмурый Лонжерон. При виде его Емельян сжался, вдавливая голову в шею. Картофелина его дрогнула и скрылась в воротнике, словно именно ее, свое главное сокровище, он больше всего старался спрятать от кровожадного вурдалака.

Петр же не мог сдержать улыбки. Выданная одежда была графу возмутительно не по размеру, а главное, не по характеру. Легкомысленный лимонный сюртук с позолоченными пуговицами и кричаще-алым платком в кармане совершенно не шел к мрачному выражению лица и насупленному взгляду. Петру в глаза он смотреть избегал, по-видимому, стыдясь своей недавней малодушной просьбы о смерти.

Протиснувшись мимо него без всякого почтения или страха, Захар внес в комнату расписные гусли, но играть не стал. Положил на банкетку и отправился вон.

Дождавшись, чтобы Лонжерон, игнорируя компанию за столом, прошел к окну и встал, подпирая плечом колонну, Емельян приблизился к гуслям. Стоило ему тронуть пальцем струны – и мелодия полилась. Сама, без музыканта. Играло весело, то про березку во поле, то про калинку, а в финале вдруг развернулось третьим Бранденбургским концертом Баха.

Глядя на это представление, Ягина поджала губы. Сильно хромая, она подошла ближе, разглядывая игрушку, постучала по деревяшке, прищурилась на струны.

– Ну как, нравится? – горделиво спросил хозяин.

– Впечатляет, – нехотя признала Ягина. – И все же волшебство – это дело, знаешь ли, братец, – она вздернула кисточку, – временное. Вот если бы подкрепить такое механизмом…

– Ах, временное? – Емельян подбоченился. – Посмотрим, что ты скажешь на мои угощения.

Петр с удивлением оглядел стол – положительно пустой. Неужели обещанные яства тоже явятся из гуслей?

Нет, гусли к трапезе оказались непричастны. Даже не глянув на них, Емельян подошел к столу с перекинутой через локоть расшитой скатертью. Поглядывая на всех с хитрецой, он ловким движением вскинул цветастое полотно и накрыл им столешницу. И тут же откуда ни возьмись одно за другим на столе появились блюда: гусь в яблоках, пироги, паштеты, различные сыры, хлеб, соленья, бутылки вина, десерты и даже царский самовар. Едва очутившись на скатерти, он принялся дымить. Запахло иван-чаем.

Петр, хоть и повидал чудес, а все же изумленно хмыкнул.

– Вот это волшебство! – Лиза захлопала в ладоши.

Емельян отодвинул стулья для нее и Ягины.

– Пора за стол! – объявил он с широкой улыбкой.

Петр не возражал – но взяться за вилку не успел.

– Волконский, – негромко окликнул его Лонжерон, – мне нужно говорить с вами.

Внутренне собираясь, Петр поднялся. Встал у окна, где Лонжерон уже ждал его, сложив руки за спину и выглядывая во двор в щель между бархатными шторами.

– Где пистолет? – спросил он все так же негромко, стараясь не тревожить девушек.

Петр указал взглядом на пристроенный у дивана несессер. Лонжерон прищурился и кивнул.

– Постарайтесь не приближаться к нему, пока я не провожу вас до государыни.

Петр вспомнил всепоглощающую, непреодолимую силу, что орудовала его рукой там, в комнате-ловушке Урсы Кириловича, – противиться ей было невозможно.

– Я не смогу выстрелить в воздух? А выкинуть пистолет? Уничтожить?

Лонжерон мотнул головой.

– Нет. Теперь выбора нет. Совсем скоро вы меня убьете.

Что за вздор! Петр почувствовал, что все сильнее злится: бессилие раздражало.

– Послушайте, граф, это… это глупо, – сказал он. – Я не хочу этого делать!

– Посмотрите на ваше запястье.

Петр не стал смотреть. Он и так знал, что дуэльный знак потемнел и раздался в стороны. Стоило надавить на него, и в пальцы стреляло болью.

– Чем дольше вы тянете, тем сильнее проявится заклятие, – пояснил Лонжерон. – Рискуете остаться без руки – или хуже.

– Но должно же быть что-то… мазь, лекарство, волшебный механизм – спросим у Ягины…

Лонжерон глянул ему в глаза каким-то странным, незнакомым взглядом – и вдруг положил руку на плечо. Петр опешил от дружеского жеста.

– Это вы послушайте, Волконский. Незачем и говорить об этом – что должно случиться, то случится. Главное, дайте мне время привести вас к государыне. Раз шкатулки пустили вас, значит, вы и вправду сможете пробудить ее, я теперь уверен. Так вот, я все сделаю, чтобы вы добрались к ней целым и невредимым, я раздеру за вас горло любому, но доставлю к ней в сохранности. Только… позвольте мне убедиться, что она больше не беззащитна, что очнулась, что снова полна силы, а дальше… так будет даже лучше.

Слушая подобную речь, Петр внутренне горел и возмущался – он не нуждался ни в няньке, ни в охране, он не ребенок, чтобы его «доставляли», и не дама, чтобы за него «драли горло любому», но увидев слезы, стоявшие в глазах Лонжерона, слезы, которые он явно старался не пролить, застыв и не мигая, он осекся.

– Я понял вас, граф.

– Вот и договорились. А теперь ступайте к столу, таким ароматам даже мне нелегко сопротивляться.

Стоило окинуть взглядом пир, – как тревоги и правда отступили. Глаза разбежались, желудок подпрыгивал в нетерпении, и Петр, усевшись подле Лизы, принялся за еду – разве что украдкой высыпав на тарелку остатки соли. Вкусно оказалось так, что слезы выступили от блаженства, и вот ведь удивительно: стоило взять кусок того или иного блюда на тарелку, как на его месте немедленно возникало такое же.

Остальные наслаждались не меньше: Ягина наливала себе чашку за чашкой, запивая голландский сыр и буженину, Лиза то и дело отрезала от огромной запеченной курицы хрусткие крылышки. Даже Лонжерон не удержался: приблизился к столу, втянул ноздрями соблазнительный запах и взял пирожок с края блюда.

И только тарелка хозяина оставалась пустой – сам же он с умилением смотрел на увлекшихся гостей.

– Послушай, Емельян Ильич, – сказала ему, утолив первый голод, Ягина. – Мы и в самом деле неспроста пришли к тебе. Нам… в общем, нам нужно одно твое веленье, – она как-то по-особенному выделила последнее слово.

Емельян слегка сжался, будто даже уши прижались к голове, как у собаки.

– Веленье? – переспросил он. – Зачем же?

– Что это за веления? – спросила Лиза. – Звучит невероятно интересно.

Емельян залился краской.

– Я как-то поймал в проруби щуку, а это, представьте себе, оказался морской царь. Просил отпустить, обещал выполнять желания – я и согласился. Раз его вызвал, второй, третий, вот он однажды устал отвлекаться от государственных дел и сказал: дам тебе сотню велений, пользоваться сможешь даже и после моей смерти.

– Слышал, Петя? – вставила насмешливо Ягина. – Вы с Сашей за спасение наследника престола разве что по ордену получили, а могли бы жить припеваючи.

Петр хмыкнул, не отрываясь от пирога с лисичками. В обычное время он обходил грибы стороной, но сейчас казалось, он в жизни не ел ничего вкуснее.

– Что же вы пожелали? – поинтересовалась Лиза, подцепляя вилкой новое куриное крылышко и укладывая к горстке косточек на тарелке.

Емельян покряхтел, прочищая горло.

– Хм… Первым делом я повелел справить себе новый транспорт, а также обеспечил помощь в работе…

Его речь прервал громкий хохот: Ягина едва не подавилась чаем, услышав рассказ.

– Это ты про печь, которая тебя по деревне катала, и топор, который сам дрова рубил и в дровни укладывал? – Все еще посмеиваясь, он снова потянулась к самовару. – Эх, голубчик, да ежели бы я тебе тогда не повстречалась, если бы не надоумила в Потустороннюю Россию перебраться да дом с охраной завести – где бы ты был?

– Все правда, Ягинушка, – покорно закивал Емельян, – повезло мне тогда.

Допив чай залпом, Ягина брякнула чашкой о блюдце.

– Ну вот и отплати же мне, наконец, добром. А заодно пожертвуй хоть одно веленье на полезное дело.

– Да чего ж ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты повелел нам перебраться в Потусторонний лицей – это совершенно неотложно.

– Неотложно? – жалостливо воскликнул Емельян. – Ах, да разве вы не хотите задержаться? – Он помахал торопливыми движениями в сторону стола: – Караси, мороженое, ананасы – скатерть может сделать все, что хотите!

– Не в ананасах дело, голубчик. В лицее, видишь ли, спрятана императрица, и если мы не доберемся туда вовремя, если не пробудим ее к кощеевой атаке…

– А на мой вкус, пусть и дальше спит! – визгливо прервал ее Емельян, подрагивая подбородочной картофелиной. Повернувшись к Лизе, он примирительно прижал ладони к груди. – Простите за грубость, Лизавета Дмитриевна, только нет во мне жалости к ледяной деве, ни на каплю.

Лиза посмотрела без осуждения, скорее с любопытством.

– За что же вы так обозлены на государыню?

Емельян всплеснул руками.

– Да ведь Никифор Ершович, хоть и водяной, а какой был человек! Какой царь! Какая мощь, мудрость, доброта! И как любил ее, проклятую, – доверял, учил всему, а что же она?

– Что же она?

– Извела его!

– Извела?

– Уморила! Один день был полный силы, а на другой день увял. И даже это – что ж такого, мало ли, как бывает, да только говорят… – Он склонился, понижая голос, хоть и неясно, от кого он скрывал эту новость – все гости слышали его без препятствий. – Так вот, осведомленные люди говорят, что в ночь его смерти эта женщина, – он неприязненно выделил «эта женщина», – прогнала всех, заперлась с ним одна, а когда вышла – без перчаток, заметьте! – он уже испустил последнюю силу.

Петр насилу оторвался от еды. Хотелось возразить, встать на защиту: Иверия? Хладнокровно убила отца Егора? Вздор! Нелепые выдумки.

Он уже открыл рот, как вдруг в голове вспыхнуло решительное: «Сердцем трон не удержишь…»

А после пришло и другое воспоминание – о первой встрече, когда он пришел к Иверии с письмом от Кутузова. «А чего мне стоила моя победа? Вы, князь, себе и представить не можете, какой грех я взяла на душу, как мне пришлось пожертвовать родной кровью…» Каждая деталь того вечера в личных покоях императрицы помнилась в красках – и усталый взгляд Иверии, и глубокая морщина меж бровями, и, черт возьми, голубые отсветы пламени на оголенных ключицах – а вот эта фраза забылась и вернулась только сейчас. Неужели она значила то, о чем говорит Емельян? Нет, нет, в это нельзя было поверить! Разве смогла бы Иверия после такого смотреть в глаза Егору? Трон троном, да ведь это наихудшее предательство, на такое она и ради короны не пошла бы.

Не пошла бы?..

Пока он собирал мысли, в разговор за него вступил Лонжерон.

– Все ложь, – бросил он, впрочем, тоже без особого рвения: слишком был занят неопустошаемой тарелкой лукового супа. – Водяной передал силу по доброй воле, а все слухи об убийстве… – он поморщился, вспоминая нужные слова, – n’est que mesonge[16].

– А по мне так тут и думать нечего, – горделиво возразил Емельян, не выказывая пред ним прежнего страха. – Слишком удачно для нее сложилось – все ведь ей досталось. И лишняя сила, и водяная армия, и – по малолетию наследника – само водяное царство. Брата извела, племянника-сироту к рукам прибрала, а там уже не царицей лесной, а целой императрицей сделалась. Разве не удобно?

Некоторое время за столом все молчали – только ритмично звякали вилки.

– Что тебе одно веление? – продолжала уговаривать Ягина.

– Ну коли планы у меня на него уже имеются?

– На каждое из сотни? – усмехнулась Ягина. – Сколько их у тебя осталось? Вижу, что без дела они у тебя не лежали – на скатерти да гусли пошли, на безделушки… Одно-то можешь отдать на важное дело?

– Да какие же это безделушки! – отозвался Емельян, восторженно складывая белые пухлые ладони в перекрест на груди. – Постой же, я покажу вам. У меня и сапоги есть летающие, и статуи говорящие, и палка имеется волшебная, которая может всю зиму в парке весной обернуть… Ах, забыл, в кладовке еще ведь кукла – так поет, что заслушаешься! Заха-а-ар!

– Погоди ты с куклой, – отмахнулась Ягина. – Я же серьезно тебе говорю…

– А я вот совсем не против была бы посмотреть и на статуи, и на куклу, – вставила вдруг Лиза, поглядывая на Емельяна из-под ресниц. – Если б только я могла погостить подольше и попробовать, на что еще способна ваша скатерть… и ваши гусли…

– Так останьтесь, Лизавета Дмитриевна, – взмолился Емельян, – сделайте милость, останьтесь!

– Но ведь я все еще на службе ее величества, – мягко сказала Лиза. – Вот если бы бессмысленная война поскорее закончилась, я могла бы вернуться – и остаться от души. Мы все могли бы, не так ли? – она невинно обернулась на Ягину.

Емельян Ильич посмотрел на нее с совершенной завороженностью.

– Разумеется, разумеется! – закивал он и придвинул к ней тарелку с зефиром. – Угощайтесь, Лизавета Дмитриевна, вы только угощайтесь…

– Ну вот и ладно, – заключила торжественно Ягина. – Отправляйся, Емельян Ильич, за велением, а пока что прикажи-ка Захару подать еще чаю.

Емельян вздохнул. Взглянув влюбленно на Лизу, а после тоскливо на Ягину, он побрел прочь из гостиной.

– Ну? Что я говорила? – хмыкнула Ягина, когда за ним закрылась дверь. – Через несколько минут мы уже будем, где надо. А пока, – она потянулась, – можно выпить еще чашечку. И где там зефир? – она придвинула вазочку. – Петя, глянь, твой ведь это, точь-в-точь петербуржский. Эх, и вправду скатерть мастерица…

Наполнив блюдце сладостями, она взяла за руку Лизу и потянула к дивану.

– А вы лисица, Лизавета Дмитриевна, – ухмыльнулась она, усаживаясь рядом на подушки и протягивая угощение. – Не зря ее величество взяла вас на службу.

– Ах, будет вам, Ягина, – отвечала Лиза со смущенной улыбкой.

– «Если бы вся эта глупая война поскорее закончилась», – весьма ловко изобразила ее Ягина, – «…я могла бы вернуться»… У вас определенно талант!

– Мои таланты меркнут в сравнении с вашими, Ягина, – отозвалась Лиза. – Что это было за колдовство, там, во время погони?

– Какое же это колдовство! – возразила Ягина, и Петр впервые увидел, как она краснеет. – Всего лишь химия, на подобное способные даже живые… Вы, Лиза, уже пробовали вон те карамельные конфекты? – Она обернулась на Лонжерона, протянула и ему блюдце: – Попробуйте, граф.

Лонжерон поднял голову, словно опоминаясь от дум. Глаза его потеплели, когда он склонился, вдыхая запах. И вопреки характеру голода с видимым удовольствием положил лакомство в рот.

– Как в детстве, – сказал он, катая карамель, сухо отстукивая ею о зубы. – В канун Нового года мы вместе с Жюли всегда получали по мешочку таких же. И бежали к мосту Искусств – бросить в Сену монетку, загадать желание…

– Чего вы тогда желали? – спросила Лиза, укладывая голову на подушку.

Лонжерон мечтательно поднял брови.

– Тогда – увидеть фейерверк над Лувром.

– Чего бы вы пожелали сейчас? – спросила Лиза тише.

Лонжерон прикрыл глаза и улыбнулся.

Все это – их неспешный разговор, пыхтение самовара, тиканье часов, раскрасневшиеся щеки Лизы, блестящие глаза Ягины, смягчившееся от теплоты выражение Лонжерона – казалось уютным, едва ли не семейным. Петр попробовал было дозваться до Сашки, чтобы поделиться этим удивительным спокойствием, но мысль о сестре ускользала, словно рыбка, которую он пытался поймать голыми руками. Бросив затею, он откинулся на стуле и просто любовался. Вот это жизнь, вот так бы вечность! Послеобеденная сонливость доброй нянькой мурлыкала в уши, заботливо прикрывала веки. Отчаянно хотелось вытянуть ноги.

Зацепившись взглядом за узор на скатерти – нежный ландыш в сочных листьях – он вспомнил шляпку с разноцветными лентами, ласковый смех и мечты о любви. И вдруг со всей ясностью представил, как эта шляпка была бы рядом навечно, лежала бы на диванчике в гостиной, как в вазе всегда стоял бы пучок ландышей, а в легких бы распускался малиновый запах…

Сколько прошло времени – невозможно было сказать, да и не хотелось. Странная назойливая мысль в самом затылке все копошилась, мешала полностью отдаться лени, и Петр как мог отгонял ее подальше. Что-то там было, что-то важное, что Петр никак не мог вспомнить – подумаешь! Куда лучше смотреть, как хихикают Лиза и Ягина или как Лонжерон ласково улыбается своим мыслям и едва заметно шевелит губами.

Петр напряг слух, пытаясь разобрать, что он шепчет.

– Дома сейчас готовятся к празднику, – бормотал он, – уличные фонари обвиты еловыми ветвями… в витринах магазинов мерцают свечи… на прилавках пирамиды из марсельских апельсинов и петербуржского зефира…

Петербуржского зефира? В Париже? Что за вздор?.. Петр мысленно усмехнулся, а после встрепенулся. Мысли в голову и в самом деле лезли самые что ни есть глупые, будто чужие.

Да что это с ними со всеми? Что с ним самим? Отчего руки и ноги кисельно упали на кресло, отчего противятся движению?

С огромным усилием он поднялся. Шатко переставил ноги.

– Ягина, – сказал он, подходя ближе, – Ягина, нам пора.

– Ах, Петя… – она мечтательно улыбнулась, отправляя в рот зефирное облачко. – Что ты, куда нам? Разве нельзя после всех мытарств отдохнуть? Перевести дух? Ты расстраиваешься по пустякам.

– По пустякам?! – язык казался слишком толстым, неповоротливым, будто приметанным к гортани. – Но импреца… импертри… Иверия! Что с ней?

– А что с ней будет? Ну поспит еще немного…

Петр встряхнул головой.

– А Кощей? А битва? Лесная империя?

Все мускулы дрожали от напряжения, к шее бросился жар.

– Ну чего ты, – Ягина ласково погладила его по плечу. – Посиди, голубчик, выпей еще чаю. Съешь вот зефиру, – она откусила и протянула ему остатки, – право, тебе сделается лучше.

В отчаянии Петр обернулся в Лизе.

– Лизавета Дмитриевна!

Не сразу добившись ответа, он вгляделся в посветлевшее от приятного воспоминания лицо.

– Рыженький… – сказала она, улыбаясь. – Вы помните, какой он был рыженький мальчик? Милый добрый друг. Как защищал меня… А как страстно рассказывал про ту летательную машину…

– Лиза, милая, – повернулась к ней Ягина, – съешь вот, тебе не помешает…

Лиза послушно откусила зефир и с полным ртом продолжила бормотать: «Рыженький какой, какой добрый, заботливый…» Склоняя голову Ягине на плечо, она прикрыла глаза в теплом воспоминании.

Петр пришел в полное смятение.

– Граф! – рявкнул он на Лонжерона. – Лев Августович!

– …улицы пахнут жареными каштанами, глинтвейном, апельсиновой коркой, – шептал тот, подняв на Петра зачарованный, блестящий взгляд. – Из салонов гремят вальсы и менуэты, из парфюмерных магазинов пахнет бергамотом, лимонной вербеной, розовым маслом… В кондитерской на углу Сент-Оноре продают пралине в золотой обертке, марципан и шоколадные шишки…

– Какие шишки! – Петр затряс его за плечи. – Очнитесь, граф, какие шишки!

– Шоколадные… – Лонжерон поднялся и ткнул ему в лицо надкусанный зефир. – Съешьте, Волконский, вы сами увидите… вы увидите…

– Съешь, Петя, – вторила ему Ягина. И даже Лиза присоединилась с заботливо-настойчивым «съешьте».

Попятившись к стене, Петр схватился за голову.

– Да вы все помешались!

– Так-то сразу и помешались, – раздалось от двери. Там стоял хозяин дома и добродушно улыбался. В руках он держал серебряный поднос, на котором поблескивала крупная, размером с яблоко, рыжеватая-прозрачная икринка. – В самом деле, Петр Михайлович, съешьте что-нибудь, вам полегчает.

Петр глянул с ненавистью.

– Что вы им подсыпали?

– Ну! Скажете тоже, «подсыпал», – шутливо оскорбился Емельян. – Русское гостеприимство, всего-то. Разве им плохо?

Сзади раздалось животное чавканье. Обернувшись, Петр увидел, как все трое – Лонжерон, Лиза, Ягина – склонились над тарелкой с зефиром и с жадностью заталкивают в рот кусок за куском, а те все не заканчиваются, тут же возникают заново.

– Отчего вы к ним не присоединитесь?

– Благодарю покорно, – процедил Петр, – к вашему гостеприимству у меня с собой была солонка. – Оглянувшись на друзей, он испытал смесь жалости и досады. – Это низко, отпустите их.

– Да ведь я их не держу.

Сражаясь со слабостью, Петр отобрал у Ягины и Лизы тарелку и кинул в угол. Ударил Лонжерона по руке, выбивая кусок зефира. Все трое посмотрели на него растерянно, с обидой. Емельян не препятствовал ему, будто зная: что бы он ни делал, изменить ничего невозможно.

– Зачем вам все это, мучиться, сбегать от оборотней, рисковать жизнью? Ягина еще слаба – не лучше ли остаться? Мой дом неприступен, никому не пробраться через водяное войско. Да и Лизавета Дмитриевна, пристало ли ей разъезжать на дровнях, с этим… – картофельный подбородок с презрением дернулся в сторону Лонжерона. – Право, Петр Михайлович, все к лучшему. Тут ничего и не поделать, смиритесь. Они счастливы!

Счастливы?! Да нет, какое уж тут счастье. Шагнув к столу, Петр ухватился за скатерть, дернул что было мочи. Чашки, блюдца, самовар – все взметнулось… и исчезло. На пол опустилась цветастая расшитая тряпка.

Емельян охнул. Мгновение длилась тишина, а там комната наполнилась горестными стонами.

– Я… это я все виновата… – Лиза уронила лицо на ладони, и плечи ее задрожали от всхлипов. – Ведь он из-за меня… из-за меня пошел в это ужасное место, в проклятую соль…

– Никогда, – простонал Лонжерон, – никогда мне больше не прижать к груди мать и бедную Жюли, не переступить порог родного дома, не стоять в тени виноградников в Тулузе…

– Я ведь их всех, всех… – зашептала, широко раскрыв глаза от ужаса, Ягина. – Всех одним махом, Петя… если бы я только могла, если бы могла расплатиться…

Петр смотрел, и сердце сжималось от сострадания.

– Вот чего стоит ваше счастье. Пьянит – да пробуждаться от него слишком тяжко. Помогите им!

Емельян развел руками.

– Дайте время, пройдет само. Ягина права: волшебство это временное. А еще безвредное, вы зря подозреваете меня в злодействе.

Петр не поддался ласковому тону: друзья не опаивают без спроса.

– Хотите сказать, это веленье вы принесли, чтобы исполнить нашу просьбу и отправить нас к императрице?

Емельян опустил взгляд на икринку на подносе. Губы его поджались, а картофелина на подбородке заволновалась. Все было ясно и без слов. Следовало немедленно убираться из этого сонно-болотного места, места, которое отгородилось от жизни и находило в этом счастье. Жизнь от подобного затворничества никуда не девалась – люди все так же гибли, мерзости совершались, зло уходило безнаказанным. А значит, укрываться тут, за спинами чудесной охраны, было низко. Пора возвращаться.

Петр оглянулся на друзей. Все трое медленно, болезненно приходили в себя: Лиза тихонько стонала, опустив голову на подушку, Ягина дрожащими пальцами терла лицо, позеленевший Лонжерон цеплялся за край стола, явно сражаясь с собственным желудком, возмущенным неподобающей человеческой пищей.

Нет, ждать более нельзя. Сколько они пробыли здесь, в пароксизме больного воображения? А вдруг уже поздно? Вдруг Марья Моровна добралась до Иверии первой? А вдруг Кощей перешел границу?

Петр с усилием бросился вперед и схватил рыжеватый шарик с подноса. Тот оказался влажным, чуть пружинистым, и нестерпимо пах рыбьим жиром.

– Немедленно отнеси нас в потусторонний лицей! – приказал он, сжимая пыльцы.

Ничего не произошло, проклятая икринка лежала на ладони неизменной и даже не думала исполнять его волю.

Воля! Ах да, это же веление!

– Велю отнести нас к императрице!

И это не помогло, с тем же успехом он мог приказать самовару или куску зефира. Злость поднялась горячей, тугой волной, кулак сжался. Да что ж такое!

Емельян смотрел на его усердие с участливым любопытством.

– Боюсь, там другие слова, князь, – произнес он вполне дружелюбно. – Да и по правде сказать, и это не поможет: веление слушается лишь моего голоса, так что сколько бы вы ни приказывали…

– Ну так я раздавлю его! – закричал Петр в приступе бессильного бешенства. Он размахнулся икринкой, намереваясь бросить об пол, под самый ботинок.

К его удивлению, Емельян от этих слов затрясся и задергал подбородком.

– Не губите, князь! – взмолился он, падая на колени. – Одна возможность счастья, последняя надежда, умоляю, не губите!

Не испытывая ни капли жалости, Петр намеревался выполнить задуманное, но его остановил оклик Ягины.

– Постой, Петя, – попросила она хрипло. И обратилась к Емельяну: – Последняя? Неужто и вправду последняя? Неужто ты девяносто девять велений спустил на тряпки да игрушки?

Емельян глянул на нее горестным, виноватым взглядом.

– Да как же ты… – Ягина поморщилась, – как Захар это допустил?

– Помер Захар давно, – сокрушенно признался Емельян. – Долголетие не успел ему пожелать, все откладывал. Тот, – он дернул головой в сторону дверей, – это ведь я ему повелел из могилы встать и мне прислуживать. Вот он и прислуживает – только человеком не сделался, ни речи, ни чувств не имеет. А мне… – он поднял взгляд на Ягину, – знала бы ты, как тошно одному, тоска такая – хоть в печку! – признался он и ударил себя в грудь пухлым белым кулачонком. – Все опостылело, все, – и гусли, и куклы, и скатерть; деревья говорящие так и вовсе вырубил бы, если б топор волшебный нашел в беспорядке.

Ягина тяжело привалилась к диванной подушке.

– И что, нас за это вечность у себя держать собрался?

– Скажешь тоже, вечность! Погостили бы, повеселились, а там и отпустил бы всех… – глаза Емельяна при этом последнем слове забегали.

Ягина тоже заметила.

– Всех? – спросила она тихо.

Емельян густо покраснел.

– Всех, кроме… – не договорив, он принялся кусать большой палец, и взгляд его, стыдливый, словно мышка, вдруг шмыгнул на Лизу.

Ягина с трудом приподняла плечи.

– Да ты что, ты что это задумал? – начала она возмущенно, но Емельян оборотился к Лизе.

– Лизавета Дмитриевна, – заговорил он, подползая к ней на коленях, путаясь в завязках домашнего костюма. – Вы самое чистое, самое доброе существо. Припадаю к вашим ногам и надеюсь, что вы составите мое счастье…

Глаза Лизы раскрылись. Отодвинуться она была не в силах, просто посмотрела на него испуганным взглядом.

Петр едва верил низости этого человека, а когда Емельян потянулся к Лизе рукой, дернулся навстречу, чтобы перехватить бесстыжую ладонь, вот только тело не послушалось. Ноги подвернулись, и он тяжело упал на попавшийся под руку стул. Сзади так же разъяренно – и так же бессильно – зарычал Лонжерон.

На счастье их, помощь и не понадобилась: Ягина, словно фурия, одной силой своей ярости не позволила – отбросила его ладонь.

– А ну не смей! – рявкнула она.

– Да я… я право ничего… – залепетал Емельян.

– Ничего? – жестко прервала Ягина. – Увидел девушку, которая по доброте человечной тебе улыбнулась, тут же опоил ее, да и решил без ее позволения…

– Ты не подумай! – Емельян замахал в ужасе руками, прижал их к груди и перевел слезящиеся глаза на Лизу. – Я ж не зверь какой! Я все честно, Лизавета Дмитриевна, я жениться… Я вот, – он указал на светящуюся икринку, – я повелю, чтобы вы меня полюбили…

Разочарование наполнило взгляд Ягины.

– Подлец, – верхняя губа ее дернулась в брезгливости. – Оскотинился ты, Емеля.

Емельян вскинулся.

– Не зови меня так!

– А как мне еще тебя звать? Емельяном Ильичом? Много чести, дурня такого именем-отчеством потчевать, ни халат персидский, ни волшебные гусли не сделали тебя умнее. Только раньше хоть безобидным дурнем был, а теперь еще и злыдень. – Она подалась ближе, заглядывая ему в лицо. – Ну приворожишь ее, неужели думаешь, тебе будет от этого счастье? Сколько ты радовался каждой новой игрушке? Через сколько забывал о ней и мечтал о новой? Что ты сделаешь, когда она наскучит тебе? Спрячешь в кладовку?

– Что ты говоришь! Она же не кукла!

– Вот именно, – убийственно проговорила Ягина. – Она человек, не игрушка! А у тебя даже не останется велений, чтобы вернуть ей свободу.

Слезы брызнули из глаз Емельяна.

– Но что ж мне делать, – вскричал он. – Коли не могу я больше один, не могу, понимаешь?

– Выходить из клетки твоей волшебной. Идти в люди, говорить с ними, с настоящими. Отправляться ко двору, быть полезным, там и найдешь свое счастье.

– Что ты! – опешил Емельян. – Кто там на меня посмотрит, из потусторонних? Ты думаешь, всякая сразу за меня выйдет?

– Да за что за тебя выходить-то? Вот скажи, за что тебя выбрать? Интерес, может, в тебе есть? Стремление у тебя имеется?

– Жена – вот мое стремление, – пробормотал растерянный Емельян.

– Дурак! Стремление – это путь, направление жизни. А жена – та, которая шла в похожем направлении, да вдруг посмотрела на тебя и решила, что вместе идти будет веселее и сподручнее. Ну а с тобой вместе – куда идти? К чему стремиться? Ты же плевок, застывший на половице.

Емельян поднял руки, чтобы по-детски заткнуть уши.

– Замолчи, Ягина! – закричал он, и в голосе его задребезжали слезы. – Грубая ты, злая, бессердечная! Твои слова – яд!

– Зато правда, – сказала Ягина, удовлетворенно отстраняясь.

Не выдержав более, Емельян разрыдался. Громко, беспомощно, вздрагивая плечами и то и дело вытирая щеки рукавом. Долгое время он никак не мог справиться с чувствами, выплакивая Ягинину правду.

Наконец он остановился. Высморкался в платок, промокнул ресницы.

– И что мне теперь делать? – спросил он тихо, сквозь горестное икание.

Ягина сложила руки на груди.

– Ну уж ты сам решай, – сказала она беспощадно. – Водяной царь покойный не нам, а тебе оставил свое наследство.

Услышав эти слова, Емельян совсем сник. В последний раз всхлипнув, он повесил голову и затих. Долгое время сидел не шелохнувшись. Петр напряженно вглядывался в сгорбленную фигуру, в теребящие завязки белые пальцы, в собирающиеся на краю картофелины новые слезы – и ждал его решения.

Ждать пришлось, кажется, вечность. И чем дольше Петр ждал, тем сильнее росла в груди тревога. А если все напрасно? Если Ягина ошиблась? Если злое намерение Емельяна пересилит, и он вот-вот повелит Лизе полюбить его навечно?!

Страх придал сил, Петр сжал кулаки, намереваясь подняться и воздействовать грубостью, но было поздно. В глухой, кисельной тишине комнаты раздалось осипшее:

– По щучьему велению… по моему хотению…