Очнувшись все так же на кровати, Петр осторожно опустил затихшую шкатулку в несессер и взялся за голову – там гудело, будто вот-вот взорвется граната.

«Сандра… Сашенька…»

Разум потемнел от увиденного, мысли никак не собирались воедино. Благо, Сашка ждала и ответила немедля.

«Петро! – послышалось где-то в правом виске. – Ты узнал, Петро? Василиса?»

Петр вспомнил дорогую карету.

«Герб с шестью кольцами, расположенными друг под другом: три, два, одно, – подумал он и повторил громче: – Три, два, одно!»

«Я слышу, слышу… – Сашка помедлила, будто почувствовала мрак в его душе. А потом торопливо, как-то отчаянно-прощально, закричала. – Ты… сердце, Петро, сердце… Ягина не говорила… отдашь сердце, слышишь?..»

Да, да, сердце… Стучало оно так сильно, что грудь пылала.

Сашка, милая Сашка, неужто ты и в самом деле дочь той отчаянной мавки? Что ж, теперь ясно, откуда в тебе столько безрассудства. Он-то, дурак, пытался усмирить ершистый характер, да разве подобное наследство утихомиришь…

Петр взъерошил волосы, потер лицо, пробуя прийти в себя. Нельзя думать об этом, не время и не место. Ягина, Лиза, Лонжерон – вот о ком сейчас должны быть мысли, об их спасении, о побеге из медвежьего дома. За окном лаяли, надрываясь, собаки, раздавались отрывистые команды и щелчки кнута – верный знак начала охоты. Для Петра же – сигнал готовиться к отчаянной авантюре.

Переждав визги, суровые крики и стук копыт, он поднялся, подхватил несессер и повторно взвесил в руке бронзовый угломер. Кажется, все готово. Стоило ему застегнуть блестящие пуговицы ненавистного попугайного сюртука, как в дверь коротко постучали.

На пороге стояла Лиза – в ночном платье, чепце и накинутом на плечи пуховом платке. Оглядевшись по сторонам, она вложила в его ладонь связку ключей.

– Будьте осторожны. И постарайтесь не встретиться с Тихоном. Он всегда обходит дом ровно в полночь.

Петр проверил часы на цепочке – у него в запасе целый час.

– Идите к себе, Лизавета Дмитриевна, и собирайтесь, я же пока навещу Ягину. За вами приду в половину первого, будьте готовы.

Быстро оглядевшись, он прихватил свечу и осторожно выскользнул из комнаты. По дороге к подвалу ему не встретилось ни одной живой души.

Он боялся застать Ягину спящей, но она приподнялась, стоило ему ступить внутрь каморки.

– Как вы? – спросил он, приближаясь к кровати.

Ягина поправила ночное платье.

– Как амбарная мышь, случайно попавшая в молотилку, – ворчливо ответила она, немедленно протягивая руку за несессером и придирчиво инспектируя его содержимое.

Петр усмехнулся.

– Я рад, что чувство юмора к вам вернулось, это хороший знак – говорю вам, как доктор с однодневным опытом, – сказал он. И присовокупил уже без улыбки: – Ваша серьезность там, у камня, меня напугала.

Ягина подняла на него извиняющийся взгляд.

– Ноги – мое слабое место, – призналась она, возвращаясь к банкам и инструментам. – С увечьем сухой я еще справляюсь, но потерять здоровую было бы для меня слишком тяжким испытанием.

Вспомнив о словах Иверии, Петр осторожно кивнул на больную ногу.

– Вы и правда в детстве не ходили?

Ягина глянула на него с удивлением, но вопроса об источнике его осведомленности не задала.

– На беду мне досталось наибольшая доля семейного проклятия, – сказала она, смешивая несколько микстур в железной мензурке. – Мать и гран-мама едва хромали, я же родилась совсем калекой. До семи лет Коко приходилось катать меня на колесном стульчике.

– Что же произошло, когда вам исполнилось семь?

Ягина выпила получившееся снадобье и поежилась от отвратительного вкуса.

– Я нашла в сарае старые кузнечные инструменты.

Как уже не в первый раз, Петр не смог понять, серьезно она говорит или шутит.

Вернувшись к несессеру, Ягина достала несколько снадобий и занялась своей ногой. Звякнула металлическая крышка, запахло скипидаром и мятой. Глянув мельком, прежде чем отвернуться, Петр с радостью отметил улучшение: смертельная чернота отступила, вздутие спало. Ягина явно шла на поправку.

– Скоро вы полностью восстановитесь – благодаря вашим чудодейственным средствам… и стараниям доброй Лизаветы Дмитриевны.

Ягина снова улыбнулась.

– Ах, Лиза – милый, добрый ангел. Чистое сердце. Представьте, когда она в первый раз пришла помочь мне, то пыталась вылечить сухую ногу. Я проснулась, а она натирает ее камфорным маслом и бинтует…

Закончив с перевязкой, она щелкнула замками своего верного друга и с усилием села.

– Я слышала собак. Кажется, Троебуров уехал на охоту? Каков ваш план? Мы отправляемся немедля?

– Придется обождать, – отозвался Петр, выкладывая на поднос часы, чтобы не пропустить нужное время. – В наш список беглецов пришлось добавить еще одного: в половину двенадцатого я иду освобождать Лонжерона.

Ягина вздернула брови.

– Лев Августович здесь?! – И тут же глаза ее блеснули: – Он сказал, где спрятал императрицу?

– В потустороннем лицее.

– Ах, разумеется, мне следовало догадаться, – Ягина задумчиво потерла мочку уха. – Из дворца он прошел по древнему подвалу в лицей, спрятал там государыню, но, вложив всю силу в те самые охранные заклинания, о которых говорил нам, вернулся за кровью. Второй раз в подвал он пройти не смог – или ему не дал цепешский шпион – тогда он отправился сюда, к живой заставе. И тут-то его, ослабленного голодом, перехватили медведи… И что же, вы правда собираетесь вызволять его? Станете рисковать жизнью ради кровососа? Я слышала, в прошлом совместном путешествии между вами возникли не самые благожелательные чувства.

– Наши чувства не имеют значения, – возразил Петр. – Граф – человек чести, а значит, не заслуживает столь мучительной жизни и тем более, столь мучительной смерти.

– Да ведь он в вас стрелял! – настаивала Ягина. – Я видела в несессере, там только один пистолет.

– С кем не бывает, – с раздражением отмахнулся Петр. – Всего лишь недоразумение.

– Это недоразумение будет вам обоим многого стоить.

– Не важно, с этим мы разберемся, когда придет время. Нет, нет, мой долг вызволить графа – о том, чтобы оставить его медведям, не может быть и речи.

Ягина улыбнулась – и он только теперь понял, что подначивала она его нарочно.

– Vous est très chevaleresque[14], Петр Михайлович, – лицо ее озарилось необычайной теплотой. – Право, с каждым часом, проведенным с вами, я убеждаюсь, что не ошиблась.

Петр смутился. Ее к нему ласковость – всего лишь благодарность… или что-то больше?

Ягина уже второй раз одаривала его этим нежным взглядом, и он испытал приступ малодушия – а не дал ли он ей ложную надежду? Вот уже несколько лет, с самого разрыва – с момента, который он заученно описывал словами «был помолвлен, но невеста предпочла другого» – он мало посещал высший свет, да и тогда был предельно осторожен в любезностях, оставаясь вежливым, но и только, не ввязываясь и не позволяя ввязывать себя ни в какой флирт, немедленно пресекая любые двусмысленности и фривольные разговоры. Но сношения с Ягиной казались ему положительно иным делом, платоническим, вроде заботы о Сашке и даже восхищения Кутузовым. Он, конечно, не мог совершенно забыть, что Ягина – дама, не мог игнорировать в ней наличие прекрасных зеленых глаз, белых плеч, обсыпанных веснушками, словно сахарной пудрой, и крошечных, почти прозрачных ушей, обрамленных рыжими волосами, – да и кисточка эта, будь она неладна! – но все это он воспринимал благостно, с братским умилением. И только сейчас он впервые подумал, что Ягина могла истолковать их связь по-иному. И имела полное право: такое близкое общение с девушкой – что они только не преодолели вместе! – накладывает определенные обязательства на мужчину. Но все, что он испытывал к Ягине, была дружба. Самонадеянно было бы предполагать ее интерес, но если все же это правда, не низость ли позволять ей укрепляться в безответном чувстве?

– Ягина Ивановна… – начал он и сразу понял, что не сможет сказать то, что нужно, и так, как подобает, и что голос его стал искусственным, будто даже механическим, на манер расстроенной музыкальной шкатулки. – Позвольте мне говорить откровенно… – Он сцепил и расцепил пальцы. – Вы, чей ум столь ясен и проницателен, разумеется, давно заметили, что ваше общество для меня перестало быть обычным соседством, я нахожу в нем искреннее удовольствие. Но я беспокоюсь, что моя дружеская привязанность могла быть истолкована вами иначе. Я… я умоляю не счесть это охлаждением, напротив, я больше всего опасаюсь потерять ваше доброе расположение – и все же, как честный человек, я должен предостеречь вас от возможного заблуждения…

Ягина слушала его внимательно, не прерывая, но при последнем его замешательстве сжалилась.

– Петя, – сказала она, протягивая ему руку. – Я благодарна за вашу обходительность, но будьте уверены: вам не о чем беспокоиться, вы не интересуете меня в подобном плане. – Она подняла бровь с кисточкой – в шутливой, но не насмешливой манере. – Право, мне даже совестно разочаровывать вас, надеюсь, ваше самолюбие не пострадало.

Петр почувствовал, что краснеет, но внутренне выдохнул с облегчением.

– Нисколько, дорогая Ягина, – он мягко пожал ее пальцы. – Я рад, что все разъяснилось.

Смерив его пытливым взглядом и убедившись, что тема исчерпана, Ягина кивнула.

– Ну коли разъяснилось, то вас не смутит помочь мне.

Повинуясь приглашающему жесту, Петр подставил ей плечо и придержал за талию, помог подняться. С его содействием Ягина сделала два неуверенных, болезненных шага. Остановившись перевести дух, она еще крепче обхватила его сзади за шею.

– Ну а теперь рассказывайте, что с вами.

– О чем вы? – Петр посмотрел с недоумением.

– Я же вижу, что-то тяжелое занимает ваши мысли. Раз уж мы теперь друзья, извольте делиться.

Первым порывом было отговориться, но взгляд Ягины хирургически вытягивал правду. Да и если подумать, кто еще в обоих мирах знает их с Сашкой так близко? С кем он смог бы поделиться? Осторожно опустив Ягину на край жесткой кровати, он сел рядом, вдохнул резкий лекарственный запах.

– Я открыл вторую шкатулку, – признался он и тут же добавил: – Это было необходимо.

Ягина посмотрела без осуждения.

– Вы снова встретили государыню?

– И узнал правду о Сашке, о ее настоящей матери.

– И что там? Ну же, не тяните!

– Вам что-то говорит имя Фаины, царской адъютантки?

– Неужели… – начала Ягина в изумлении. И тут же хмыкнула: – А впрочем, узнаю характер. Во дворце шептались, что именно Фаина Назаровна Оболотская повредила главнокомандующей ногу – до их столкновения мать едва хромала.

Петру не терпелось узнать побольше.

– Кажется, с вашей матерью они были знакомы и прежде?

– Они вместе учились в кадетском корпусе. После выпуска Оболотская вернулась служить при Болотном дворе и скоро вошла в доверие Василисы, способствовала ее дружеской переписке с Иверией. Что же до матери – она отправилась в Мертвое царство, быстро дослужилась до личной адъютантки Кощея. После свадьбы Василиса намеревалась взять Оболотскую с собой, но ей запретили – Кощею хотелось как можно скорее прервать все сношения с Лесным двором. Некоторое время Оболотская служила Иверии, говорили, что она продолжает доставлять письма подруг тайными путями, но спустя несколько лет исчезла. О дальнейшей ее судьбе я ничего не знаю – кроме того, что мать однажды вернулась с пробитой ногой и с тех пор не расстается с тростью. – Она поглядела на Петра: – Вы что же, были там, когда это случилось?

Петр передал, что видел, утаив, правда, то, как сидел с Иверией в беседке. Выслушав его, Ягина некоторое время молчала.

– Оболотские – из старых фамилий, – задумчиво проговорила она. – Кажется, всем наследством сейчас управляет престарелая бабка – мать Фаины.

Петр, впервые столкнувшись с мыслью, что у Сашки могут быть другие родственники, почувствовал, как внутри отчего-то заскреблась досада.

– Бабка, которая отреклась от своей дочери, когда та полюбила живого, – мрачно напомнил он.

– Бабка, у которой после войны не осталось других наследников, кроме, кажется, неугодной Наины, – с намеком вставила Ягина.

– Какая разница? – воскликнул Петр. – На кой сдалась ей бабка в потустороннем мире?

Ягина посмотрела на него, потирая мочку уха, и спросила странное:

– Саше уже есть восемнадцать?

Отчего-то простой вопрос отозвался нехорошим предчувствием, Петр насторожился.

– Исполнится на днях.

– Значит, в ней до сих пор течет смешанная кровь, но это ненадолго: жить на два мира может лишь наша семья. Для Саши это невозможно, в день восемнадцатилетия ей предстоит выбрать.

Петр нахмурился.

– Выбрать… что? – спросил он не слишком проницательно.

– Вернуться в Живую Россию или остаться.

– Остаться?! – Петр рассмеялся бы от подобной мысли, если бы сердце от нее не перевернулось. – Что за вздор! Отчего бы ей здесь остаться? Она живая! Ее место дома! То есть… не дома, но…

Не в силах сидеть, Петр принялся ходить по комнате. Ягина следила за ним пытливым взглядом.

– Вы совершенно правы, Петя, вам гораздо лучше знать, где ее место.

Петр застыл посреди шага. Ее шпилька – несправедливая! – возмутила. В праведном гневе он обернулся.

– Это… это совершенно другое! – возразил он. Но совесть уже зудела: другое?.. – Ну… ну допустим, – принялся рассуждать он. – Допустим, у нее здесь… бабка. Но что до службы? Что до места, которого я добился ради нее в полку Александрова? Разве не в этом ее мечта? Неужели она все бросит… ради чего? Ради мира, в котором она чужая? Ради наследства? Ради… – он ужаснулся собственной мысли, – Константина?..

Ягина отвела взгляд.

– Вы думаете, Саша из тех, кто отказался бы от мечты ради мужчины?

Петр поискал в душе ответ.

– Не знаю, я уже ничего не знаю, – признался он, опускаясь в растерянности на кровать подле Ягины. – Я не помню, чтобы Сашка думала или говорила об этом, хотя и слепой заметил бы ее чистое, искреннее чувство, но ведь… это несбыточно! Константин женат! И на ком! С императрицами не разводятся! Она ведь не забыла? И Константин – он ведь не забыл?

Ягина поджала губы.

– Даже если они забыли, я уверена, найдутся те, кто напомнит. А значит, вам не о чем беспокоиться. Что же касается выбора – просто скройте от Саши то, что узнали, и она сделается живой, даже не подозревая, что стояла на развилке.

Утаить правду? Сделать выбор за нее? Будет это благом – или предательством? Мысли заметались, Петр будто снова оказался на распутье у придорожного камня: направо пойдешь – женатым будешь, налево пойдешь – голову потеряешь…

– Я знаю одно, – решительно сказал он, – причастность вашей матери я точно скрою: не ровен час, Сашка вобьет себе в голову мысль о мести.

– В этом вы, пожалуй, правы, – торопливо согласилась Ягина. Посидев еще немного, она болезненно поморщилась: – Ах, я не Коко и не склонна брать на себя грехи родителя, и все же то, что именно моя мать оставила Сашу сиротой…

– Бросьте, Ягина, – Петр утешительно взял ее руку, – вы невиновны. У вашей матери – простите за откровенность – черная душа, у вас же – светлое сердце. Язык, правда, ядовитый, но это не преступление.

– Вы так хорошо думаете обо мне, оттого что многого не знаете, Петя, – Ягина слабо улыбнулась. – Я ведьма и могла уморить на своем веку сотни. Тысячи. И даже вас я, возможно, веду сейчас в ловушку, а вы и не догадываетесь.

Петр вгляделся, но снова не смог сказать верно – шутит она или говорит серьезно? Расспросить не получилось: прежде чем он открыл рот, Ягина кивнула на часы.

– Вам пора.

Петр рассеянно кивнул и поднялся.

– Спрячьте от меня Лонжеронов пистолет, – сказал он, подхватывая угломер. – И готовьтесь, я скоро приду за вами.

* * *

Прежде чем зайти в кабинет Урсы Кирилловича, Петр глянул на часы: без десяти двенадцать. Самое время. Он шагнул внутрь, освещая путь свечой, и, оставив дверь приоткрытой, направился к столу. Верхний ящик оказался не заперт, так что легко скользнул, стоило потянуть за бронзовую медвежью лапу.

Постойте… а где же фляжка?

Петр перебрал содержимое ящика: старые костяные трубки, писчие перья, ассигнации, туго набитые мешочки – все это не представляло ни малейшего интереса. Растерявшись, он дернул один ящик, второй, третий. Пусто! Едва он успел перейти к другой части стола, как услышал приближающиеся шаги – такие мышиные, что если не ждать, то и не заметишь. Кто бы мог подумать, что кривой шаркальщик способен на подобные фокусы.

Но он незваного гостя ждал, так что услышал. Чего он не ждал, так это того, что Тихон из мыши обратится быстроногой ланью. Вот мягкая поступь шуршала за дверью, а вот в затылок Петру что-то орлино клюнуло. Комната вспыхнула и потемнела.

Очнулся он, когда его уже тянули за ноги к комнате с запертым Лонжероном. Голова горела, в глазах плыли разноцветные круги, а главное – он не мог пошевелить и пальцем. И все же одно он видел ясно: как раскачивается, привязанная к поясу Тихона длинным шнурком, плоская мельхиоровая фляжка.

– …говорил же я, говорил, – бубнил старик, обивая Петровым затылком каждый порожек, – неспроста кровосос пожалел, спелись они, это ж ясно… Тоже мне, учитель, рожа наглая, глаза блудливые, и пахнет ведьмой… и Лизка с ними заодно, мерзавка хвостатая, все расскажу хозяину – пусть шкуру сдерет, барышне на воротник пустит…

Так под угрюмое бормотание Тихон дотащил его до комнаты-ловушки и бросил перед порогом. Загремела связка с ключами. Пока он возился, Петр напрягал мышцы, старался вернуть владение телом, но оно валялось, словно тряпка, и не слушалось приказов. Вскоре тяжелая дверь скрипнула, и на Петра дохнуло густым, настоявшимся кроваво-гнилым смрадом.

Кряхтя, Тихон подхватил его за подмышки и потянул внутрь. Ну же! Ну же! Петр сжался, умоляя повиноваться хоть руки, хоть ноги. Время! Ему нужно немного времени! Единственным, чего он добился, было небольшое движение пяткой. Ах, да хоть бы и пяткой! Петр приспустил ботинок Птичкина – великоватый, тот легко снялся – и зацепился за порог. Почувствовав, что тело застряло, Тихон дернул. Еще и еще раз, а убедившись, что дело не идет, отправился проверить. Подошел, нагнулся.

Громоподобный медвежий рык, вдруг раздавшийся сверху, был такой мощи, что сотряслись стены. Тихон замер, пораженный.

– Кирила Потапыч! – ахнул он и торопливо склонился.

Этого мгновения Петру и недоставало. Пальцы его ожили. Он с усилием потянулся, ухватил свисающую с пояса Тихона фляжку – и ударил в злобную рожу. Получилось не сильно, это больше удивило, но выторговало время – как раз чтобы сунуть едва слушающую руку за пазуху и выдернуть заветный угломер. А там – полоснуть острой стороной линейки по шее.

Кровь щедро хлестнула из раны. Тихон замычал, покачнулся. Попробовал ударить в ответ, но азарт уже бросился Петру по венам, пробуждая от спячки. Он вскочил, схватил Тихона сзади за ворот и втолкнул вместо себя в комнату. Дернул с торжеством рычаг и выскочил наружу.

Истошный крик за дверью скоропостижно оборвался, заглушился влажным хрустом, словно там прихлопнули огромного таракана. Петр подождал и осторожно заглянул внутрь. Над трупом сгорбилась белая тощая фигура. Лонжерон обернулся, глаза его в темноте вспыхнули красным.

Стоило переступить порог, как он оказался рядом, железно сдавил горло. Петр не растерялся: поспешно сунул в свирепое лицо фляжку.

Лонжерон фыркнул, разжал пальцы. Захлебываясь, принялся пить – и с каждым глотком в полуприкрытых глазах его проступал разум. Вскоре он стал почти прежним – разве что все еще выглядел до крайности изможденным. А еще – словно потерял всякую волю к жизни. Оглядев трупы на полу, он с видом полного отчаяния застонал, упал на колени и закрыл лицо руками.

– Послушайте, Лев Августович, – Петр требовательно ухватил его за костлявый локоть. – Будете потом оплакивать свершенное, слышите? Сейчас не время. Ягина ранена, ее и Лизавету Дмитриевну требуется срочно вывезти отсюда, а там – пробираться к государыне. Мне нужно, чтобы вы обеспечили транспорт. Карету, коляску, что найдете. Мне неважно, как вы уведете ее из конюшни, как запряжете лошадей, что сделаете с охраной, но через пять минут транспорт должен быть у главного входа. Прежде, чем Урса Кириллович вернется с охоты и застанет нас врасплох. – Он дернул Лонжерона, но тот посмотрел мутно, словно в беспамятстве. – Вы поняли меня? Лев Августович, вы услышали?

– Понял, – сказал Лонжерон глухо, опуская руки. – Услышал.

Он нагнулся над Тихоном – сначала Петр подумал, что он снова примется за еду, но нет. Он потянул с мертвеца мокрую от крови одежду.

* * *

Петр бросился к комнате Лизы. На условный стук она открыла – одетая, держа в руках короткий тулупчик и небольшой чемодан. Вместе они побежали к Ягине. Та сидела на кровати, сосредоточенно сжимая несессер. Лиза помогла ей накинуть тулуп и спустить ноги на пол.

Снаружи, где-то вдалеке, залаяли собаки.

– Вернулись, – сдавленно сказала Лиза.

Петр подхватил Ягину, и они заторопились по коридору. Лиза возглавляла побег, заглядывая за повороты и подавая сигналы Петру. Наконец показался выход. Петр побежал быстрее. Как только он ступил на порог, двери распахнулись. Увидев оборотня, он отшатнулся, думая только, как уберечь Ягину. Но оборотень вместо того, чтобы наброситься, захрипел, держась за изувеченную шею, и упал на снег.

Лонжерон, взъерошенный, дикий, в черной от крови рубахе, дернул головой назад, указывая на пару бивших копытами лошадей, запряженных в массивные, заполненные рядами рубленого дерева дровни.

– Не могли найти ничего поудобнее? – не удержался Петр.

Он не ждал, что Лонжерон ответит в его теперешнем состоянии, но услышав хриплое: «Не было времени выписать церемониальную карету из Петербурга», удовлетворенно кивнул.

Сбросив несколько поленьев из середины, Петр уложил туда Ягину. Обернувшись к Лизе, он увидел удивительную сцену: пожертвовав белым кружевным платком, та перевязывала отпечатки собачьих клыков на руке Лонжерона – а тот стоял, не решаясь торопить ее, положительно растроганный заботой. Но стоило ей закончить, как он пришел в себя.

– Садитесь! – рявкнул он, вскакивая на козлы.

Петр подал руку Лизе и вскочил сам. Только он успел ухватиться за край повозки, как Лонжерон зарычал так чудовищно и резко, что лошадки взвились и кинулись со двора, будто внезапно обретя крылья.

На всех парах дровни вылетели из ворот поместья, а со стороны леса на них уже мчались всадники.

– Держи! – послышалось оттуда визгливо. – Держи их, проклятых!

Засвистели пули. С треском они врезались в дрова, разбрызгивая хищные щепки и являя в просветах бешеные морды мощногрудых черных собак и горящие глаза стегаемых всадниками лошадей. Самую же страшную картину представляли чудовищные бурые тени – исполинские медведи, мчавшиеся, словно ожившие пушечные ядра, разъяренные, неотвратимые, сметающие все на пути. Земля гудела под их ногами, будто под залпом картечи. Скоростью они не уступали лошадям, а неуклюжие дровни могли нагнать и того быстрее.

Ягина приподнялась, выискивая что-то в несессере.

– Ягина, умоляю вас, не показывайтесь! – ужаснулся Петр, когда пуля просвистела у нее над головой.

– Петя, умоляю вас, не мешайте! – отозвалась Ягина и достала небольшую стеклянную мензурку. – Лиза, подержите, вот так. – Выудив бумажный пакетик, она аккуратно развернула его, стараясь не растерять темно-серый порошок. – Теперь Лев Августович, постарайтесь вести ровнее. Я попросила ровнее! – вскинулась она, когда дровни подкинуло на сугробе. – Не дергайтесь, здесь вам не кадриль! – Лонжерон только рявкнул что-то нечленораздельное, но она не слушала, методично и с предельным вниманием высыпая содержимое пакета в мензурку. – Петя, мне сейчас нужен огонь. Петя!

Занятый тем, чтобы подкладывать новые бревна, отгораживая от выстрелов Ягину и Лизу, Петр не сразу услышал. Очнувшись от своего имени, он зашарил в несессере.

– Только не смотрите во внутреннем кармане! – предупредила она.

Петр отдернул руку: худшего момента пристрелить Лонжерона нельзя было и представить. Лихорадочно перебрав банки на дне, он нащупал коробочку серных спичек.

Помутневшая жидкость в мензурке не выглядела хоть сколько-то угрожающе, но в Ягине Петр давно не сомневался. Поэтому зажженную спичку подносил к горлышку со всей осторожностью, а опустив огонек внутрь, на всякий случай заслонил лицо локтями. И не зря. Бахнуло так, что уши заложило, а воздух позади наполнился липким, серно-вонючим дымом.

Собаки заскулили, лошади встали на дыбы, тени их потонули в тумане. Несколько прорвавшихся пуль просвистели мимо.

А впереди тем временем показалась снежная поляна с глыбой придорожного камня.

– Прямо! – крикнула, перекрывая рев пришедших в ярость медведей, Ягина. – На заставу нельзя, нас перехватят! Прямо!

Лонжерон зарычал что-то, но дернул удила, как было сказано. Дровни резко повернули, остов скрипнул, правый полоз брякнулся о придорожный камень, взрываясь щепками на надпись: «Прямо поедешь – женатым будешь».

Дорога здесь оказалась колеистой, наполненной густой холодной грязью, которая так и летела в лицо. Туман впереди сгустился, но даже сквозь него Петр различил ровный ледяной блеск реки, а за ним, далеко на холме, шпили огромной усадьбы.

– Как нам перебраться? – крикнул Петр, перекрикивая скрип полозьев.

Ягина не успела ответить: лед захрустел, вспучился, и из-под него выступило что-то острое, сверкающее. Оно принялось подниматься выше и выше. Вот уже Петр различил верхушки штыков, торчащих из кремнёвых ружей, вот показались молодые усатые лица, плечи зеленых мундиров с красными эполетами, тесаки с короткими клинками, заткнутые за пояс. Ряд за рядом из воды выступали грозные солдаты-великаны, в пару человеческих ростов, похожие друг на друга, будто штампованные монеты, и встали плотным забором на пути к дому. Вперед, гордо выпятив грудь, шагнул старый черноусый полковник с золотыми эполетами и трехцветным шарфом на талии.

– Пропустите, щучьи дети! – закричала без всякого почтения, Ягина, задрав голову. – Именем водяного царя – пропустите!

Солдаты продолжили бесстрастно стоять, и только полковник перевел на нее блеклый взгляд.

– Хозяин не принимает, – ответил он, надувая толстые рыбьи губы.

Земля затряслась под копытами и лапами погони, Ягина нервно обернулась.

– Скажите ему, это Ягина! – крикнула она с досадой. – Он передумает!

Услышав это, полковник склонил голову набок.

– Пароль, – буркнул он недобро.

– Ах да, – Ягина на мгновение смутилась, – как же…

Медведи были так близко, что Петр узнал Урсу Кириловича. Тот глядел ровно на него и скалился, будто уже примеряясь к шее.

– Скорее, умоляю!

– Да чтоб вас… – застонала Ягина, вцепляясь в волосы. И вдруг вскричала: – Ma solitude, mon hermitage, mon repos![15]

Великаны дрогнули от ее слов. Склонив головы, они опустили штыки и торжественно расступились. Просвет реки между ними заблестел узорчатым ледяным мостом. Стоило им вылететь на другой берег, как охрана снова сомкнулась, поднимая штыки на погоню. Дровни заскользили по хрусткому нетронутому снегу, а позади, мерно стихая, рычали и выли по-медвежьи.