На этот раз Петр был готов, так что невесомый полет не вскружил голову, только мягко закачал, словно баюкая. Оказалось, это даже приятно.

Когда ноги упруго вдавились в пол, а туман вокруг прояснился, первым, что он увидел, было мертвенно-бледное, свирепое бородатое лицо. Он отшатнулся и только спустя мгновение понял, что это гипсовый леший в кабинете Иверии. Да, он и правда был в той же нише, где прятался с Ягиной от Марьи Моровны, за кадками с жасмином.

– …и что, что хочет, – услышал он низкий, несколько влажный старческий голос совсем рядом, – твое-то какое дело?

– А такое, Никифор Ершович, что она мне в письмах рыдает – умоляет освободить, – ответил голос, который невозможно было не узнать. Это говорила Иверия.

Петр осторожно выглянул из укрытия. Боком к нему в вольтеровском кресле сидел отец Егора, водяной царь, правда, сейчас поседевший и основательно поплывший. Лицо его покрылось морщинами, а под багряным с золотой вышивкой сюртуком будто поместили самовар. Поглаживая бороду, он смотрел, как хмурая, сосредоточенная Иверия меряет комнату шагами.

Как и в прошлый раз, и в позапрошлый, и в каждую встречу – Петр засмотрелся. Прошло немало времени, и перед ним сейчас была не юная дева, а, несомненно, настоящая императрица. Не осталось в лице, в осанке, в повелительности тона ни капли наивности. И пусть взгляд был еще не льдиной, но уже и не первыми заморозками.

Приглядевшись, Петр задумался: какое сейчас время? Платье Иверии из темного атласа, с плотным корсетом и глазетовым шлейфом, а также камзол водяного, расшитый серебряными волнами, напоминали конец правления Екатерины. Что сейчас творится в Живой России? Сколько Петру? Шесть? А Сашке? Родилась она или еще рано? Отец тогда, кажется, участвовал в английских переговорах против французской республики, а вернулся… уже с младенцем.

– Послушай, Никифор Ершович, – резко сказала Иверия, прерывая его мысли. – Нехорошо это: живого своего, лаптя печного, ты привечаешь-защищаешь, а родственную кровь потустороннюю в беде бросаешь. Она ведь плачет, всю бумагу мне залила. Пишет, жизни он ей не дает, выжимает каплю за каплей.

– «Выжимает каплю за каплей»! – фыркнул водяной. – Словеса-то какие. Вечно вам, женщинам… – он сбился, заметив прищур Иверии, закончил по-другому: – Ну что значит это «выжимает»?

– Откуда мне знать? Она говорит, свободы ей не дает, в башне запирает, до детей не допускает. Ворониха над ней тучей черной висит, следит, без скелетов и шагу ступить не получается. Ну не может она в этой вечной смерти жить, не может.

– Ну, знаешь ли, замужнее дело такое.

– Так не ты ли ее туда сосватал?

Водяной прищурился.

– Что это ты изволишь говорить такое?

– Что-что, правду. Медальон тот не ты Кощея научил подарить Василисе?

– Подумаешь, медальон. Думаешь, я не знаю, что это ты подстроила, чтоб они на том балу танцевали, а потом на конях твоих метельных вдвоем катались?

Иверия на мгновение смешалась. Остановившись у камина, она долгим взглядом посмотрела на огонь.

– Я же не со злым умыслом! Он влюбился, как мальчишка, вот я и подумала – она смягчит его, пробудит в нем тепло…

– Ах, брось. Ты думала, она отговорит его откусывать у тебя Поганое озеро, разве не так? Он тогда как раз принялся пробуждать мертвяков со дна, подошел к самой твоей границе, вот ты и решила подослать к нему Василису, чтобы с ее помощью сорвать его планы. А он первым делом, сразу после свадьбы, запретил ей с тобой общаться.

Иверия все смотрела в огонь.

– А ты боялся, что Кощей зарится на твои выходы к Волге, вот и подумал, что, заполучив приданое болотной царевны, он успокоится – только он еще больше оголодал и бесов стал подстрекать на тебя огрызаться.

Водяной задумчиво покивал.

– У нас под боком чудище разевало пасть – что нам было делать? Мы кинули в него лягушку, надеясь, что оно насытится. Да только просчитались: она ему на ползуба. – Водяной посмотрел еще, положил ладони на живот, поиграл толстыми пальцами. – Я одного не понимаю, отчего она к тебе пришла?

– Оттого, что только я могу выполнить то, о чем она просит.

– Только ты? Да чего ж она просит? Заморозить Мертвое царство? – он недоуменно хмыкнул, но тут же посерьезнел. – Живая… – высказал он догадку, – она просит сделать ее живой, лишить силы… – Он сел глубже в кресло, принялся снова гладить бороду. – «Выжимает каплю за каплей», говоришь?..

Услышав в его голосе сомнения, Иверия наконец оторвалась от пламени, обернулась.

– Ну вот что, Никифор Ершович. Как ни крути, а Василисино горе – и твоя, и моя вина, а значит, и исправлять нам. Не знаю, как ты, а я увертываться не стану. Только одна не справлюсь. Помоги мне: я сделаю ее живой, ты дашь проводника, чтобы довел водными путями до назначенного места в живом мире, а там ее и след простыл – Кощей ни в жизнь не отыщет.

Водяной сидел, раздумывая, а потом покачал головой.

– Не могу я, пойми ты, не могу и не хочу войны с Кощеем.

– Отчего сразу войны?

– Ты думаешь, он такое простит? Да найдет он Василису или нет, но в тот же день на лесной границе окажется мертвое войско – и не за жену, ему ведь только повод нужен, а ты ему этот повод на блюде дашь. И ты, что же, за нее биться будешь?

Иверия снова нахмурилась.

– А если и буду?

– Ну и бейся! – досадливо бросил водяной. – Но я тебе в этом не помощник. И когда мертвое войско столицу лесную жечь будет – тоже в стороне постою.

– И у кого из нас здесь ледяное сердце…

– При чем тут сердце! Ты думаешь, мне ее не жалко? Жалко, только я серебряно-черепастые стяги над своим дворцом не хочу. И детей моих у скелетов на побегушках тоже. Были бы у тебя дети – поняла бы.

Иверия резко остановилась. Лицо ее вспыхнуло гневом, она хотела ответить, как вдруг – поймав тень или движение – уставилась туда, где Петр скрывался среди жасминов. Мгновение она молчала, тяжело выдыхая. На шее у нее, под скулой, выступило голубоватое пятно.

Замешательство ее длилось недолго. Несколько раз моргнув, она сухо спросила:

– Не дашь, значит, проводника?

Водяной покачал головой.

– Не дам. – Тяжело поднявшись, он подошел и положил руку ей на плечо. – А ты, друг мой, помнишь ли мой урок?

Иверия не подняла взгляда.

– «Сердцем трон не удержишь».

– Вот видишь. Повторяй это себе, пока не поверишь. А там – возвращайся на бал. Как-никак праздник. Скоро фейерверки.

Подождав немного, он убрал руку и неловкой, переваливающейся походкой вышел из кабинета. Двери закрылись, и Иверия отошла к письменному столу. Усевшись, она начертала на листе бумаги несколько строк и только тогда подняла взгляд.

– Я уж думала, что выдумала вас, – она изучающе посмотрела в его сторону, – Петр Михайлович.

Петр вышел из укрытия и поклонился.

– Ваше величество.

Она помедлила, разглядывая его. Поднявшись, обошла кругом, прищурилась на щетину, усмехнулась при виде горохового сюртука и попугайно-зеленого платка.

– Я долго думала, кто вы и как тогда оказались рядом. В потустороннем мире от вас нет и следа, да и в живом о вас не слышали. На призрака вы не похожи. Раньше мне казалось, одежда ваша иномирная, теперь же вижу, она, скорее, иностранная. Так что, полагаю, вы попали ко мне колдовством – здесь явно есть место заклинанию или магическому артефакту. Так что же, это правда?

Петр подивился ее проницательности.

– Правда, ваше величество.

– Откуда же вы прибыли, да еще и пробрались в мой тайный кабинет?

Петр силился отыскать способ сообщить ей это и не исчезнуть.

– Боюсь, я не могу ответить.

– Отчего?

– Это разрушило бы чары, которые позволяют мне здесь находиться.

– Ах вот оно что, вы ко мне, значит, неспроста?

– В прошлый раз – по случайности.

– А в этот раз нарочно? Зачем же?

Петр выбрал слова с осторожностью.

– Мне требуется узнать кое-что… только, боюсь, это еще не случилось, но, кажется, скоро случится. Мне остается ждать – если вы позволите остаться.

Иверия снова оглядела его.

– Позволю, Петр Михайлович, оставайтесь. – Она положила ладонь ему на грудь. – В прошлый раз вы помогли мне…

– Но я ничего не сделал, – удивился Петр. – Я ведь ни для кого, кроме вас, не видим.

Иверия поправила ему шейный платок, коснулась пальцем булавки.

– Помощь – не обязательно геройство. Вы были рядом в тяжелый момент, и за это я вам благодарна. – Она отпустила руку, вздохнула. Посмотрела долго, пытливо, а потом подошла к креслу и кивнула на брошенную там меховую пелерину. – Пойдемте, – сказала она, когда Петр накинул шубку ей на плечи.

– На бал вы, стало быть, не вернетесь?

Иверия взялась за воротник, заворачиваясь в тепло сильнее.

– Не до бала мне сейчас. Обойдусь без фейерверков.

Выйдя из кабинета, она остановила жестом конвой и отправилась дальше по коридору.

– Значит, вы поможете Василисе? – спросил Петр, стараясь не отставать от ее стремительного шага. – Как вы думаете это сделать?

– Что мне остается? Только искать способ переправить ее водой – летательных механизмов, к сожалению, в моем царстве еще никто не изобрел.

– Осталось дождаться Ягины, – усмехнулся Петр.

Слова эти выскользнули, прежде чем он успел их обдумать. Испугавшись, что шкатулка посчитает это нарушением правил, непозволительным рассказом о будущем, он принялся оглядываться – но нет, ему разрешили остаться.

– Ягина? – удивилась Иверия. – Дочь Марьи Моровны? Пять ей, кажется? Да ведь она не ходит…

Пришел черед Петра удивляться.

– Не ходит?

– Сухая нога, я слышала, – подтвердила Иверия. – Хуже, чем у всех в ее роду. Девочка с рождения не встает с постели.

Подобрав юбку, она заторопилась по темной аллее вглубь дворцового сада. Старые липы, торжественно склонив ветви под тяжестью снега, едва пропускали лунный свет, отбрасывали кружевные тени на черную бархатную ленту дорожки. Воздух стоял неподвижный, хрустально-хрупкий, и Петр вдохнул сквозь щекотку в легких.

– И все же… нет ли менее опасного способа спрятать Василису?

Иверия ответила не сразу.

– Никифор прав, если я помогу ей, скорее всего, будет война, – сказала она, проходя мимо обледенелого фонтана и украшенных роскошными снежными шапками мраморных фавнов. – Но он прав также и в том, что раньше или позже Кощей найдет повод. Он давно смотрит на Поганое озеро на нашей границе, хочет прибрать к рукам. Говорит, по закону это его земля, говорит, раз века назад там целый живой город ушел под воду, то мертвецы – его добыча. Врет, разумеется, запятые в древних трактатах в свою пользу истолковывает, но есть те, кто очень уж хотят поверить. Сколько уже висит надо мной эта туча – не легче ли дать дождю пролиться? Не ждать более, не мучиться угрозой, не бояться внезапного, выбранного им случая напасть, а сделать выбор самой? Да, возможно, мы проиграем, но если будет победа? Если вдруг удастся усмирить Кощея, избавиться от вечно взведенного над нами меча Дамокла? Если бы вы знали, Петр Михайлович, как я устала оглядываться, на каждом шагу только и думать: когда же я получу известие о том, что Кощей перешел границу – за завтраком или на вечернем приеме.

Впереди блеснула ледяная гладь озера. Избрав узкую нетоптаную дорожку, Иверия отправилась не к мосткам, а дальше, к беседке, белой лилией мерцающей в сумерках.

Когда ее каблуки застучали на каменных ступенях, в глубине беседки зашевелились. Женская фигура, скрытая огромной меховой шубой, приподнялась, откинула воротник – и Петр, узнав ее, сбился с шага. Красота Василисы, лишь усилившаяся с годами, потрясала, заставляла вглядываться еще и еще, наслаждаясь правильностью черт – изгибом ярких губ, свежестью кожи, мягкостью взгляда глубоких зеленых глаз. Даже то, что веки покраснели от недавно пролитых слез, не портило ее, а, наоборот, придавало трагической грации образу. Если Иверия была острой, словно вытесанной изо льда, то Василиса вся состояла из плавных изгибов – волны волос, тонкости стана, округлости плеч, изящности шеи.

Когда Петр смог оторваться, он заметил, что Иверия наблюдает за ним. Смутившись, он отвел взгляд.

– Что там? – спросила Василиса, глядя на Иверию полными страдания глазами. – Что он сказал?

Иверия деловито скинула пелерину, будто приготавливаясь к тяжелой физической работе.

– Что справляться нам придется самим.

Грудь Василисы заходила ходуном, из горла стали вырываться тяжелые хрипы.

– Ну что ты, что ты… – Иверия несколько растерялась. Неловко взяла ее за плечо, пригладила волосы. – Полно тебе так убиваться, слышишь? Не у одного старика проводники имеются, я найду того, кто поможет.

– Ах, что ты говоришь, Иверушка, к кому мне еще бежать? – воскликнула в полном отчаянии Василиса. – Кощея все боятся, болотная родня под ним ходит, maman страшится его хуже смерти, кроме тебя у меня никого не осталось!

– Сама говорила, есть тот, кто тебе верен.

Василиса подняла на нее заплаканное лицо.

– Фаина? – спросила она изумленно. – Так ведь она…

– А что она? Она мне должна – вот и пришла пора вернуть должок. – Предупреждая споры, Иверия спросила о другом: – Скажи лучше, кожу ты оставила, как я наказала?

– Оставила, – обреченно кивнула Василиса и послушно уселась обратно на покрытую одеялом скамейку.

– Значит, если и у живых дело плохо будет – сможешь вернуться.

Не говоря более ни слова, Иверия прошагала по мосткам и у самой воды опустилась на колено. Глянула вниз, туда, где лед сковывал озеро, но был исчеркан белыми трещинами, словно венами под глянцевой кожей. Стоило ей провести ладонью над поверхностью – как лед отступил, разошелся, оставляя чернеющую полынью, края которой все разрастались, поскрипывая и исходя тонким туманом. Бормоча неразборчиво под нос, она достала из-за пояса небольшую шкатулку, вроде той, что Петру когда-то дарил Егор, и высыпала ее содержимое в воду.

Мгновение полынья оставалась спокойной, а потом пошла рябью, вздыбилась волнами, забурлила и наконец взрезалась мощным плавником. Мелькнул в темноте серебристый рыбий бок. Кажется, крупный окунь? Прошло еще несколько секунд, и за край мостков ухватились длинные белые пальцы.

Иверия выпрямилась и отступила, наблюдая, как на деревянный настил из воды поднимается женщина – высокая и крепкая, с темной косой и военной выправкой. Одета она была в обвешанный орденами мундир, а в руках держала генеральскую двууголку с высоким плюмажем. Руки ее прижимали шляпу так крепко, что Петр не сразу заметил: мундир, застегнутый на воротнике, расходился под грудью, давая необходимую свободу выпирающему животу.

Иверия мимолетно прищурилась на эту деталь.

– Ну здравствуй, Фаина, – сказала она, распрямляя плечи.

– Ваше величество, – женщина глубоко поклонилась.

Некоторое время обе молчали.

– Ну вот что, Фаина. – Иверия сжала кулаки большими пальцами внутрь. – Годами ты верно служила нам с Василисой, тайными путями переносила наши письма, несмотря на опасность, и в уплату за высшие заслуги я выполнила твою просьбу: не препятствовала твоему выбору, против всех законов. Сколько я тебе дала? Три?

– Четыре, ваше величество, – подсказала Фаина.

– Вот, четыре года я тебе с твоим живым дала. Скрыла вашу связь, позволила ему жить среди потусторонних. На многое, – она подняла бровь, – глаза закрыла.

Женщина не глянула на свой живот, но рука с двууголкой дернулась, прижимаясь плотнее, и белый султан дрогнул.

– И я бесконечно благодарна…

– Благодарность мне твоя ни к чему, – перебила Иверия, – пришло время отплатить делом – я ведь предупреждала, что однажды это случится. Ты готова?

Фаина выдержала строгий взгляд.

– Готова, ваше величество.

– Вот и отлично. – Иверия соединила ладони, а когда разжала их, на одной лежала ледяная табличка с белыми письменами, начертанными изморозью. – Держи приказ.

Нисколько не удивившись подобному посланию, Фаина взяла его и принялась читать. Споткнувшись взглядом о строчки, она напряженно обернулась к беседке.

– «Доставить живой»? – спросила она. – Но ведь ее величество…

– Ты прочитала правильно, – отрезала Иверия.

Не задавая более вопросов, Фаина вернулась к приказу. Закончив, она передала табличку обратно – та мгновенно растаяла в руках Иверии – и торжественно кивнула.

– Все будет сделано, ваше величество.

– Отправляетесь сейчас же. Когда сила Василисы высвободится, возьми ее, и временно ни один живой не ослушается твоего приказа. Плыви в тени – я дам вам ледяной туман в подмогу, но помни, что он рассеется от света, и если Кощей уже отдал приказ мертвякам, вас сразу заметят. И Ворониха не заставит себя ждать. А там… – она тяжело вздохнула, – я ничем не смогу помочь.

– Не извольте беспокоится, государыня. Ваш приказ будет выполнен ценою жизни.

– Ты уж постарайся выжить, – отозвалась Иверия. – Выполнишь последний долг, вернешься ко мне – отпущу навечно, и тебя, и живого, и…

Они долго смотрели друг на друга. Уверившись в том, что ей было нужно, Иверия направилась в беседку.

– Вот видишь, – сказала она, помогая Василисе подняться и высвобождая ее из шубы, – все складывается лучшим образом, нечего лить слезы. Собирайся.

– Иверушка, – зашептала, неловко подбирая подол Василиса, – я не забуду, я никогда не забуду…

– Заклинание забвения поможет, – грустно улыбнулась Иверия. Она оправила Василисе платье, убрала волосы с лица. – Готова?

Обессиленная Василиса смогла лишь кивнуть.

Иверия достала из складок юбки кинжал – длинный и кривой, похожий на турецкий – и, примерившись, точным тугим движением воткнула его Василисе в сердце. Та даже не вскрикнула, просто осела, но Иверия не дала ей упасть. Подхватила, приложила руку к ране и крепко сжала. Вокруг них стал подхватываться мороз, воздух становился белее и белее, пока плотный снежный кокон не окутал две женские фигуры, окончательно скрывая, так что невозможно было разглядеть, что там, внутри, творится. Поднялся ветер. Он закружил ледяную бурю, взвихрил к небу столб густого тумана – и тут же опал. Оставил в беседке Иверию и всхлипывающую у нее на плече Василису. Волосы ее растрепались, а зеленца пропала из кожи – от нее теперь веяло живым теплом. Оглядев свои порозовевшие ладони, она расплакалась еще горше.

– У вас мало времени, – сказала Иверия, отрывая ее от себя. Взглянув на Фаину, она присовокупила: – Помни: выполнишь – отплачу. – Она помедлила. – Не тебе, так ребенку.

Коротко поклонившись, Фаина взяла Василису под руки и потянула к мосткам. У самого берега выдохнула ей в лицо, так же, как когда-то Егор – Петру, делясь водным дыханием. Василиса вскрикнула и схватилась за горло, а Фаина, не давая ей опомниться, бросилась в чернеющую глотку полыньи.

Посмотрев, как круги разошлись по озеру и стихли, Иверия опустилась на колени. Провела ладонью над поверхностью воды, еще и еще раз, и круглое стаявшее пятно затрещало, сцепилось тонким льдом и лунно заблестело. А скоро в этом мутноватом зеркале показались две плывущие фигуры: одна – в мундире, другая – в платье слоновой кости.

Они стремительно двигались в мглистой темноте, то зарываясь в песок, то прячась в водорослевых зарослях, то протискиваясь в узкие подводные пещеры – а мимо сновали подводные существа всех видов и размеров, летели кареты-раковины, маршировали отряды солдат на морских коньках, и никто не замечал двух осторожных беглянок, оставляющих после себя лишь редкое волнение ламинарии или пару быстро тающих отпечатков на мелководье.

Через некоторое время фигуры их побледнели, а образы размылись. «Подплывают к границе с Потусторонней Англией», – пояснила Иверия, с усилием стискивая края мостков. Петр и сам чувствовал, как в груди все завязывается узлами.

Две едва заметные рыбки скользнули дальше, к плотной стене красных водорослей: те сплетались, не давая прохода. Беглянки подплыли ближе, выискивая ворота, ткнулись в одну сторону, в другую. Та, что была в мундире, методично обследовала преграду, а та, что была в платье, устало отплыла – и не заметила, как на мгновение оказалась в мягко мерцающем луче лунного света. На дне, в густой пыльной мути, немедленно закопошились полусгнившие мертвяки. С нарастающей тревогой Петр следил, как трое утопленников – все еще в суворовской форме – неохотно, словно против воли, поднялись и окружили Василису. А схватив, потянули к поверхности.

Фаина почуяла их, обернулась – и ринулась в атаку. Ударила одного, другого, но третий навалился сзади и схватил за горло. Фаина повернула клинок и всадила в него из-под локтя. Он отпрянул. Застыл, щерясь, глядя белесыми глазами на блестящую саблю. Фаина бросилась к остальным, как вдруг скривилась и схватилась за живот. Замерла, не в силах превозмочь боль.

Мертвяки немедленно потянули свою добычу прочь.

Далеко увести ее они не успели: из самой гущи водорослевой стены вдруг выскочил темноволосый юноша. За плечами у него колыхались потрясающей красоты сверкающие крылья, а в руках блестел необычный, стеклянный на вид пистолет. Пуля, прошив гладь воды, попала одному из утопленников в голову, и тот немедленно упал; к остальным же юноша бросился со шпагой. Мертвяки развернулись, отвечая на внезапную атаку, кинулись на него, целясь зубами в шею, а Василиса, воспользовавшись неразберихой, вырвалась из плена.

«Уходите!» – махнул юноша Фаине, и от его жеста водорослевая завеса расступилась.

Оправившись, Фаина подхватила Василису, и вместе они нырнули сквозь открывшийся проход – едва успев, прежде чем водоросли за их спинами снова сомкнулись.

Петру отчаянно хотелось убедиться, что отважный юноша выжил, но зеркало Иверии следило лишь за беглянками. Они плыли дальше и дальше, сквозь воду мутно-зеленую, серо-коричневую, тревожно-черную, до тех пор, пока вокруг них не засияла ясная, насыщенная синева.

Фаина уверенно направилась вверх. Ударив несколько раз эфесом сабли, она взломала лед у берега и выкарабкалась, удерживаясь за покрытые инеем ветки. Выбравшись, она помогла и Василисе, а там передала ей перламутровый флакон.

Стоило Василисе выпить содержимое, как глаза ее закатились, а руки безвольно упали вдоль тела. Фаина удержала ее, осторожно опустила на снег. А там издала красивый стон, отчаянно женский и зовущий, и Петр почувствовал, как все его тело завибрировало, пошло гусиной кожей. Он даже дернулся, не в силах противиться странному, непобедимому желанию ответить, прийти на помощь нежной мольбе, но Иверия положила холодную руку ему на ладонь, и он опомнился.

– Это просто зов мавки, – пояснила она. – Не поддавайтесь.

Петр кивнул – с ладонью Иверии, сжимающей пальцы, это было несложно.

В ледяном зеркале замелькали огоньки, а вскоре раздался перестук копыт. Приближалась карета – Петр разглядел на ней герб с шестью кольцами, расположенными друг под другом: три, два, одно. Не дожидаясь, пока извозчик остановит лошадей, пассажир распахнул дверцу. Едва движение замедлилось, он выскочил наружу. Не слушая беспокойные окрики возничего и не жалея ни начищенных ботинок, ни богатого торжественного костюма, он бросился на зов Фаины. Поскользнулся, но, не замечая, продолжил бежать к воде.

У озера он не успел открыть рта: Фаина положила одну руку ему на грудь, а другой указала на спящую Василису.

– Послушай меня и запомни, – сказала она таким тяжелым, колокольным голосом, что даже у Петра волоски на затылке встали дыбом. – Женщина эта – высоких кровей. Пережила великое горе, потерялась и не помнит, что было с ней раньше. Укроешь ее у себя, представишь всем как дальнюю родственницу. Будешь боготворить ее, заботиться, никогда не спросишь, откуда она и от кого скрывается. Выполнишь любое желание, будешь обращаться, как с королевой. Повтори.

– Укрою, – принялся бормотать он, – буду боготворить… заботиться… любое желание. – Он остановился, а потом благоговейно посмотрел на спящую Василису и четко сказал, глядя ей в лицо: – Как с королевой.

Затем он осторожно, словно хрустальную, поднял ее с земли и понес прочь. Фаина смотрела им вслед.

Выждав, чтобы они уселись в карету, чтобы возница щелкнул кнутом, чтобы завертелись колеса, она попятилась к озеру. Нырнув, она попыталась обернуться: плавно забила ногами, словно хвостом, кожа ее засеребрилась, покрылась чешуей. Но тут по лицу пробежала судорога, тело изогнулось. Она снова схватилась за живот.

Этот приступ длился недолго. Пережив его, Фаина поплыла назад, так быстро, что зеркало едва поспевало, через воды темные и светлые, сквозь легко пропустившую ее водорослевую границу, рядом с которой Петр с удовлетворением увидел лишь растерзанные останки утопленников.

Убедившись, что крылатого юношу не видно, он теперь с облегчением ждал, что и миссия Фаины завершится успешно. Вот-вот она скользнет в родное течение и бросится в обратный путь – что могло воспрепятствовать ей, такой решительной и ловкой? Петр совсем недолго знал водную проводницу Василисы, но отчаянно желал ей быстрейшего возвращения и заслуженной свободы.

– Скорее же, скорее, – пробормотала рядом Иверия, так же тревожась за судьбу храброй мавки.

Словно услышав их, Фаина и в самом деле поплыла прочь от границы. Вот только не быстро, как прежде, а неуверенными рывками, словно вслепую. Первым таким движением она попала в путаные, словно волосы, стебли синих водорослей, вторым – вырвалась, ненадолго застряв ботфортом, а третьим… угодила в сеть.

В сеть?! Петр с волнением склонился к самой поверхности льда. Нет, ему не показалось, в воде распускала тонкие щупальца-тенета прочная крученая сетка – и именно в ней, не заметив, запуталась Фаина.

Обнаружив западню, она не сдалась: попробовала выбраться, выскользнуть, перерезать веревку саблей – все напрасно. А сеть неумолимо затягивались, тащила ее на поверхность, и вскоре она уже барахталась в талом снегу, тяжело дыша сквозь жабры и оглядываясь в поисках того, кто загнал ее в ловушку.

Долго искать не пришлось. Позади нее, на небольшом плоском камне, стояла женщина в черном платье-амазонке, а на плечах у нее сидело по вороне. По правую ее руку мертвец держал концы сети.

– Изволь отпустить меня, Марья, – сказала Фаина сквозь зубы. Видно было: она сдерживалась, чтобы не выдать боли.

– Нет уж, – угрюмо отозвалась Марья Моровна. – Мы слишком долго тебя искали.

– Меня? Я польщена. Только зачем тебе царский адъютант в отставке? – Она коротко зашипела от боли. – Боюсь, я сейчас не в том положении, чтобы передавать чьи-то письма…

Марья Моровна нехорошо прищурилась.

– Ты думаешь, со мной можно шутить? Думаешь, я буду сентиментальничать? Зря – здесь тебе не кадетский корпус.

Она махнула мертвецу, и тот, бросив сеть, шагнул ближе. Теперь его ясно было видно в ярком лунном свете. Голова его возле виска была проломлена, а глаза смотрели мутным, невидящим взглядом.

Из груди Фаины вырвался страшный, животный крик.

– Сережа! – взвыла она, протягивая к нему руки между веревками сети.

Мертвец продолжал стоять, а на короткий приказ Марьи Моровны послушно отступил на место.

– Не слишком-то мудро было прятать живого в Потусторонней России: найти его не составило труда. Так что если ты думаешь меня разжалобить, подумай еще раз. Приказ Кощея – вернуть супругу, чего бы это ни стоило. Ты можешь отдать мне ее добровольно, или я могу приказать ему, – она кивнула на мертвеца, – вырвать тебе жабры.

Фаина перестала биться, только смотрела на возлюбленного, и по лицу ее текли слезы.

– Ты опоздала, – прошептала она, обреченно прикрывая глаза. – Ее никогда не найти, никогда не вернуть, так и передай Кощею.

Марья Моровна шагнула ближе, скрипнув блестящим сапожком по свежему снегу.

– Вот и прекрасно, – сказала она, склоняясь. – Я буду только рада вернуться к Кощею Микитьевичу и с сожалением сообщить ему, что следов жены-предательницы не отыскалось.

В глазах Фаины блеснула отчаянная надежда.

– Тогда отпусти меня! – взмолилась она, протягивая руку сквозь сетку и задыхаясь. – Отпусти, слышишь? Ты добьешься Кощея, как всегда мечтала, твой ребенок будет на троне, а я уплыву, я скроюсь – клянусь! – я сохраню эту тайну.

Марья Моровна взяла ее ладонь, притянула ближе.

– Правда – как мертвец по весне, Фаинушка, рано или поздно всплывает.

Она выхватила нож и с силой воткнула Фаине в грудь. Удар был для верной смерти – и Фаина, как и положено умирающему, смятенно захрипела. Только это оказалось притворством. Стоило Марье Моровне отвернуться, как жертва ее ожила, выдернула клинок из груди и ударила, куда дотянулась: пригвоздила им блестящий сапожок к земле. Брызнула кровь. Марья Моровна взвыла.

Фаина отпрянула. Вывернулась из сети, перекатилась по снегу и, оставляя за собой густой бурый след, тяжело перевалилась с берега в темную ледяную воду. Ушла на глубину – и бросилась назад, к водорослевому заслону. Мертвец погнался следом, но не успел. Переплетенные стебли расступились перед ней, открыли на мгновение проход и тут же сомкнулись.

Некоторое время Фаина не двигалась – только вода вокруг нее узорно темнела от крови. Петр испугался, что все кончено, но нет. Найдя силы, она встрепенулась и медленно поплыла к поверхности озера, туда, где проглядывали бледно-мраморные блики луны.

Выбравшись на мелководье, Фаина расстегнула скрюченными пальцами мундир, но осмотреть рану не успела. Другая боль пронзила ее так, что она закричала. Лицо исказила чудовищная мука.

Не в силах смотреть, Петр вскочил. В пылу он совершенно забыл, что все это давно случилось и останется неизменно, несмотря на любые его попытки вмешаться.

– Ей нужно помочь! – вскричал он. – Бездействовать нельзя, это бесчеловечно! Ваше величество, умоляю, сжальтесь!

Иверия медленно покачала головой.

– Я не могу, – отозвалась она глухо. – Мою силу заметят – и тогда все было напрасно.

Фаина закричала еще и еще, и Петр в отчаянии схватился за волосы. Он отвернулся, принялся ходить по мосткам, но так было только хуже, хотелось малодушно заткнуть уши руками. Когда казалось, что больше вынести невозможно, крики внезапно прекратились. Некоторое время стояла тишина, а потом – Петр вздрогнул – за его спиной взорвались фейерверки. В озерном зеркале же, перекрывая новогодние залпы, заплакал ребенок.

Петр бросился к воде, снова прильнул к ледяному оконцу, вгляделся. Прибрежные кусты скрывали Фаину, но она выползла сама, сжимая в руках крошечную, словно игрушечную фигурку.

Вдали послышалось чавканье копыт – кажется, приближался всадник. Заметив мелькание за деревьями, Фаина тяжело встала на колени.

– Дай мне, дай мне немного, – прошептала она, прикасаясь губами к сморщенному красному тельцу.

Погладив ребенка, она смогла ползти – и, содрогаясь, двинулась в сторону того, кто ехал навстречу. Когда лошадь вылетела на берег озера, Фаина поднялась и издала тот самый призывный стон, которому невозможно было сопротивляться. Надолго ее не хватило – голос сорвался, и она в изнеможении рухнула на землю.

Всадник резко натянул поводья, чтобы не ударить ее копытами. Лошадь встала на дыбы, задергала головой. Всадник спрыгнул с седла.

– Где вы? – закричал он в смятении по-английски, выискивая в ночи того, кто бросился ему под копыта. – Моя лошадь понесла, я отбился от кортежа… Да где же вы?..

Услышав детский плач, он остолбенел, а потом кинулся к Фаине.

– Мисс, что с вами? – закричал он и вдруг пробормотал по-русски: – Что тут, черт побери, происходит?

Петр почувствовал, как сердце подпрыгнуло от знакомого голоса. Не веря своим ушам, он прильнул к поверхности льда, вгляделся в темные, еще совсем без проседи волосы, в аккуратные короткие бакенбарды, в карие глаза – даже сейчас они глядели строго и по-волевому, несмотря на растерянность и по-женски густые ресницы… Не оставалось никаких сомнений: человек, опустившийся на колени рядом с Фаиной, был князем Михаилом Петровичем Волконским.

Дождавшись, чтобы он приблизился, Фаина схватила его за руку, и глаза ее загорелись нехорошим потусторонним светом. Встретившись с ней взглядом, отец застыл, словно потеряв всякую волю и власть над телом.

– Возьмешь себе, – сказала она голосом, от которого дрожало все тело. – Возьмешь себе и воспитаешь как свою, – она вручила ему ребенка. – И вот это, – она сдернула с эфеса темляк и вложила ему в руку, – вот это пусть с собой носит неизменно. А про меня… про меня забудешь… ей никогда не расскажешь… Пусть будет живой, пусть до нее не доберутся ни Кощей, ни Ворониха… Теперь иди! Иди! Иди! – Толкнув его последним усилием, она упала в талый снег у самой кромки озера. – Как же воды… воды хочется…

Отец, словно во сне, сжал в кулаке темляк. Все еще удерживая младенца, он поднялся, подошел к лошади и забрался в седло. Щелкнули поводья, брызнула снежная грязь из-под копыт. Фаина проводила удаляющуюся фигуру долгим немигающим взглядом, а потом глаза ее закрылись. Образ ее, застывшей на берегу, в расстегнутом мундире и багровой рубашке, с разметавшейся вокруг головы темнотой, с блестящими от слез щеками, дрогнул, размылся, потерял ясность, а там все потухло.

Петр смотрел и смотрел, и даже когда ничего кроме черноты в обледенелости не осталось, он все не мог оторваться. Дыхание перехватывало от боли – за Фаину и ее горький конец, за сестру и тайну ее появления на свет, а еще – за отца: его, безвинного, мать до конца жизни упрекала в грехе и на даже на его смертном одре не простила мнимого порока. Думая обо всем этом, Петр не мог сдержать слезы.

Иверия провела ладонью, смазывая обледенелость, и озеро скрыло последнюю память о случившемся.

– Пойдемте, Петр Михайлович, – сказала она, отворачиваясь, – здесь слишком холодно.

Глаза ее были сухими, но в голосе дрожали непролитые чувства, и Петр мгновенно вспомнил, когда в последний раз слышал ее именно такой. Он вспомнил холм в Медных горах, разъяренную Марью Моровну и ее армию мертвяков. Он вспомнил Сашку, умирающую у него на руках, и тяжелый взгляд Иверии. Вспомнил мрачное и тихое: «Уходите. Забирайте ее и уходите».

– Государыня! – воскликнул он. Пусть даже этими словами он нарушит правила шкатулки, пусть она выкинет его, пусть на этом для него время здесь закончится – дать Иверии надежду сейчас было важнее. – Вы помните, как сказали Фаине, что если она выполнит приказ, то отплатите – если не ей, то ребенку?

Иверия посмотрела на него полным горечи взглядом.

– Так вот… вы отплатите, ваше величество. Вы ее спасете.

Он сжал кулаки, едва удерживаясь от того, чтобы коснуться ее. Так хотелось взять за руку, поцеловать в благодарности пальцы, но он не смел. Иверия сама, услышав его слова, потянулась и накрыла его ладонь. Коснулась губами лба – и холодно, и жарко.

– Вы узнали, что хотели? – спросила она, поднимаясь.

– Да, да, узнал, – Петр торопливо обтер щеки и встал рядом.

– Значит, ваше время на исходе?

– Пожалуй. – Петр огляделся, ожидая, что его вот-вот потянет прочь из видения – но пока ничего не происходило. – Вы позволите… проводить вас во дворец?

Иверия тоже оглянулась, словно проверяя, нет ли кого поблизости, и протянула руку.

– Не хочу во дворец. Посидим здесь, – она кивнула на беседку.

Петр устроил на лавке подушки, усаживая Иверию, и сам сел рядом. Она прикрыла колени шубой.

– Значит, война и в самом деле будет? – она подняла взгляд. – Да, да, я знаю, вы не можете сказать… я и не спрашиваю. И все же…

– Вам холодно? – Петр раскрыл ладонь.

Она помедлила, а потом вложила в нее свою руку. Тепла взяла самую малость, у Петра только чуть сбилось дыхание. Так они и сидели, глядя, как горизонт окрашивается бруснично-золотым и, несмотря ни на что, полным надежды рассветом.

Иверия испустила долгий вздох.

– Вы еще вернетесь?

– У меня осталась одна возможность.

– Значит, у меня впереди еще по крайней мере одно испытание, которое изменит всю мою жизнь…

– Отчего вы так решили?

– Подобное случилось уже дважды – вряд ли это совпадение. Вы появляетесь в самую тяжелую минуту, а значит, мне предстоит пережить подобное еще однажды. У вас есть предположение, что это будет?

Петр задумался. Однажды шкатулка уже простила ему неосторожные слова – возможно, позволит и на этот раз приоткрыть тайну?

– Думаю, да, – сказал он. – На третьей шкатулке изображена щука, и…

Сзади его мягко, будто по-кошачьи, взяли за ворот. Тело потянулось, потеряло тяжесть, поплыло в воздух. Петр успел прощально сжать нежную руку в своей ладони, и таинственная сила вернула его обратно.