Урса Кириллович сидел напротив, все в том же барском кафтане, только теперь над воротником у него беззастенчиво красовалась исполинская медвежья голова. Развалившись за столом в кабинете, он не торопясь заправил салфетку за воротник и дернул кожаным носом, примеряясь к непомерной жареной курице, лежавшей перед ним на фарфоровом блюде.

– Ну что, понял, кто я? – спросил он, отрывая курице ногу.

Лиза перевела, и Петр помедлил, выбирая слова.

– Un métamorphe?

– Не дурак, – хмыкнул Урса Кириллович, сдирая мясо мощными клыками. – И что, останешься? Не забоишься?

Петр поднял бровь.

– Будет ли моя работа оплачена по прежней договоренности?

Урса Кириллович хохотнул.

– Не бойся, в деньгах не обижу.

– Тогда не вижу причины отказываться.

– Ну и молодец, – Урса Кириллович довольно кивнул, впрочем, выказывал ли он одобрение Петру или курице, сказать с уверенностью не получалось. – Вот держи, – он открыл ящик стола и вынул небольшой холщовый мешочек, – десять рублей тебе, авансом.

– Благодарю вас, – кивнул Петр и вдруг с волнением заметил в ящике знакомый предмет: среди костяных трубок, писчих перьев и ассигнаций там лежала мельхиоровая фляжка с орлом и гравировкой «L-A L» – инициалами Лонжерона.

– Теперь иди, – махнул Урса Кириллович и повернулся к Лизе: – Скажи ему, вечером начнет заниматься с Маруськой.

– Если вы позволите, – любезно вставила Лиза. – Я увидела у мсье в несессере лекарства. Возможно, он доктор? Не разрешите ли ему взглянуть на раненую в подвале?

– Да что с ней?

– Я поменяла повязку, но ей все хуже.

– А ну и пусть дохнет, – Урса Кириллович смачно раскусил хрящ, – какое мне дело… Я-то думал, она живая, а она так, – он сплюнул остатки кости в бронзовую вазу, – ведьма.

– И все же допускать ее мучения в доме – разве это человечно?

Урса Кирилович засопел, задергал носом.

– Вечно ты со своей человечностью… Тихон! – крикнул он за дверь.

Послышались ненавистные шаркающие шаги.

– Чего изволите, барин?

– Ну вот что, – протянул Урса Кириллович, когда камердинер, склоняя голову к плечу особенно сильно, появился на пороге. – Отведи обоих в подвал. Да смотри! – тут он сверкнул глазами сначала на Тихона, потом на Петра, и неясно было, на кого он прикрикивает больше. – Чтобы без шуток.

Петр уже выходил из комнаты, когда услышал, как Урса Кириллович добавил Тихону вполголоса: «Если что удумает – обратно его к кровососу».

Что ж, следовало быть начеку и не подавать виду, что он «что-то удумал». На первый взгляд, с таким, как Тихон, это не казалось сложным – и все же беспечность в потустороннем мире не раз оборачивалась для Петра ошибкой. Сейчас слишком многое было на кону, рисковать жизнью Ягины, Лизы и что уж, даже Лонжерона, он не собирался. Главное вызволить всех троих из этого дома, а там уж он придумает, как излечить Ягину и как преодолеть всепоглощающее желание выстрелить Лонжерону в голову – в конце концов, все предыдущее путешествие он занимался именно этим.

Вместе с Лизой они отправились по коридору и дальше – вниз по лестнице в подвал. Лиза несла таз с водой и свежие полотняные ленты, Тихон освещал дорогу лампой.

Взяв Лизу под локоть и отстав на пару шагов, Петр обратился к ней шепотом по-французски:

– Могу ли я рассчитывать на вашу помощь в спасении Ягины?

– Только скажите, Петр Михайлович, я готова.

– Здесь требуется тщательный план, дайте мне немного времени, я подготовлю.

Лиза торжественно закивала.

– Давеча я слышала, как переговаривались егеря: в лесу напали на след шныряющего зачем-то поблизости цепешского вурдалака. А значит, ночью Урса Кириллович отправится туда со сворой и будет гонять бедолагу, пока не поймает и не посадит в ту комнату, где испытывали вас. Зато утром весь дом будет отсыпаться, время для побега самое подходящее…

У Петра появилось нехорошее предчувствие.

– Но ведь в комнате-ловушке уже есть вурдалак – какая судьба ожидает его?

Взгляд Лизы, наполнившийся сожалением, был красноречивее любых слов. Петр сжал зубы. Кажется, время на неторопливые планы только что испарилось.

– В той комнате заперт Лонжерон.

– Лев Августович? – охнула Лиза, в последний момент понизив голос. Светлые брови ее сошлись в досаде. – Ох, если бы я только знала…

Петр не сомневался, что она и Лонжерону – вопреки всем опасностям – носила бы еду и одеяла.

– Раз охота означает его смерть, медлить нельзя. Придется бежать ночью.

Лиза немного подумала.

– Я могла бы выкрасть ключ от подвала, я знаю, где он хранится… А вот отпереть комнату Льва Августовича будет сложнее: Тихон не выпускает ключ из кармана.

Петр глянул вперед – на кривобокую, сгорбившуюся, словно в вечном ожидании атаки, фигуру.

– Значит, он сам мне ее и откроет, – сказал он мрачно.

Тихон меж тем остановился перед тяжелой, темного дерева дверью. Трижды повернулся ключ, скрипнули петли. На Петра дохнуло уксусом, затхлым холодом и отсыревшим сеном. Несколько свечей горели в небольшой горнице, позволяя рассмотреть в скудном свете деревянный пол, хлипкий стол и сложенный из поленьев топчан, на котором лежала больная.

– Я попросила принести одеяла, – извиняющимся тоном сказала Лиза, заходя внутрь. – Это все, что я смогла сделать.

Одеяла на кровати и вправду были навалены горой, и Ягину под ними Петр едва увидел.

– Как вы, милая? – спросила Лиза, приближаясь. – Я привела вам доктора. – Она повторила, выделяя последнее слово: – Доктора, слышите?

– Слышу, – слабым голосом отозвалась Ягина, приподнимаясь. Лицо ее осунулось и посерело, губы высохли, рыжие кудри свалялись метелкой. И все же, увидев Лизу, она попыталась улыбнуться. – Но право, я не думаю, что во всем потустороннем мире есть хотя бы один доктор…

– Добрый день, мадмуазель, – поспешил вставить Петр, приветственно склоняясь. – Позвольте представиться: Серж Лефорж, учитель, выписанный мсье Троебуровым. На удачу я также имею некоторую осведомленность в области медицины.

Сказав это, он бросил мимолетный взгляд на Тихона, пытаясь выяснить его познания во французском, однако выражение камердинера застряло между презрением и скукой. Так и не определившись и решив на всякий случай продолжать игру, Петр продемонстрировал несессер.

– Мне сообщили, что вы ранены, я мог бы осмотреть вас, если позволите.

Ягина глядела на него, будто на ангела, явившегося к ней в самую отчаянную минуту. Правда, следовало признать, не менее теплым взглядом она наградила и родной несессер.

– Мсье Лефорж, – сказала она, прижимая кружевной рукавчик ночного платья к уголку одного глаза, а потом другого, – как же я рада видеть вас. Именно такого доктора мне не доставало.

Лиза поставила на табурет у кровати таз с водой и окунула в него повязку.

– Вот, мсье Лефорж, взгляните, – она сдвинула одеяла и край ночной сорочки, обнажая больную ногу.

Петр посмотрел с беспокойством: рана и правда стала хуже. Соль сошла, крови почти не было видно, но вот кожа вокруг почернела и вздулась. Если бы Петр увидел такое в Живой России, он бы посчитал, что судьба больного решена, но здесь, с гениальными лекарствами Ягины, все обязано было завершиться по-иному.

– Надежда есть, – сказал он, кашлянув как можно увереннее. – Пожалуй, вам помогло бы… – он помедлил, разглядывая разнообразные крышки.

– Вот то серебристое? – подсказала Ягина. – И еще белые капли?

– Именно, – торжествующе подтвердил Петр, вынимая две небольшие банки. – Нанесите на повязку и закрепите. И я вас уверяю, – он взял Ягину за руку и посмотрел ей в глаза, – уже скоро вы будете в порядке… и полны сил для больших свершений. Уже сегодня ночью.

– Сегодня ночью, – она благодарно сжала его пальцы. – Вы правы, с большими свершениями нельзя медлить. Только как же… – она коротко обернулась на Тихона, – как же вы планируете… осуществить сии свершения?

Насупившись от ее взгляда, Тихон затоптался на пороге.

– Скажи ему, чтоб заканчивал, – прикрикнул он на Лизу, поднимая выше лампу. – Лекарства дал, больше нет ему нужды нюхаться с ведьмой. Пора на урок, княжна ждет.

Вот проклятый.

Петр ободряюще сжал Ягине руку.

– Я приду к вам позже, мадмуазель. Ждите.

Прихватив несессер, он развернулся и вышел в коридор. Тихон, плетясь следом, дышал ему в затылок до самой учебной комнаты, где Петр хлопнул дверью прямо перед его подозрительной рожей.

Княжны, вопреки сказанному, в комнате не оказалось. Оно и к лучшему: ожидая ученицу, Петр походил вокруг конторки, обдумывая план побега, проверил на остроту циркуль, взвесил секстант и астролябию, с торжественной мстительностью выбирая способ совладать со злобным камердинером. Остановился он на массивном бронзовом угломере – таким можно было, пожалуй, отбиться и от медведя.

Дверь позади скрипнула, и Петр, торопливо вернув угломер на место, обернулся.

Дочка Урсы Кирилловича оказалась славной, хоть и весьма насупленной девицей. Солнечно-медовые волосы ее курчавились, словно от горячих щипцов, а большие темные глаза смотрели хмуро, исподлобья. Выражением этим она была точь-в-точь Сашка в ее возрасте – та подобным же образом куксилась в то лето, когда Петр по распоряжению отца учил ее геометрии. Ничего путного из их уроков тогда не вышло: она противилась учению, он злился. Когда же он попробовал увещевать криком, получил под утро лягушек в кровать – до сих пор вспоминались отвратительное мокрое копошение под одеялом и на неделю захвативший спальню запах болота. С возмущением он пришел тогда к отцу, заявляя, что девятнадцатилетнему адъютанту Кутузова не пристало просыпаться с лягушками усердием двенадцатилетней девчонки, на что отец распорядился вдобавок к геометрии тренировать ее и в езде верхом. Петр в ужасе счел это двойным наказанием, на деле же вышло по-иному: ради скачек или новых трюков Сашка была готова на любые жертвы, даже пытки циркулем и теорией Лежандра.

Теперь же Петр лихорадочно вспоминал прошлые уроки и надеялся, что за одно занятие не успеет скомпрометировать себя перед юной ученицей. А впрочем, если все сложится успешно, завтра его здесь уже не будет, а значит, лягушек можно не бояться. Если же грядет провал… лягушки будут наименьшим из зол.

– Добрый вечер, мадмуазель, – поклонился он.

– Добрый вечер, мсье, – отозвалась она по-французски и, глянув с вызовом, представилась: – Маруся Урсовна Троебурова.

«Маг’уся Уг’совна Тг’оебугова» – так это звучало, если быть точным, и Петр сжал зубы, сдерживая улыбку, – кажется, это было проверкой, и он намеревался во что бы то ни стало выдержать ее с честью.

Удовлетворившись его серьезностью, юная княжна уселась за стол.

Некоторое время Петр молчал, собираясь с мыслями, а потом принялся расхаживать по кабинету.

– Пожалуй, мы начнем с вами с того, что обратимся к возвышенной науке геометрии. – Он прошелся от конторки до небольшой грифельной доски и обратно. – Вы, конечно, знакомы с теоремой о сумме углов треугольника?

– Пожалуй… – Маруся побарабанила по столешнице. Озабоченный взгляд ее говорил, что урок для нее – занятие постороннее и что мысли ее витают в другом месте. – Сумма, кажется, равна двум прямым углам?

– Excellent![12] Осталось разобраться с собственно доказательством теоремы. Давайте же обратимся к трудам мсье Лежандра – оно весьма изящно.

Княжна глянула на него исподлобья.

– Зачем доказывать то, что и так очевидно?

– Очевидность – враг строгого ума, княжна. А доказательство теоремы показывает, что геометрия – не просто свод правил. Это зеркало мироздания, помогающее нам понять мир лучше.

Маруся задумчиво повертела перо в пальцах.

– Вряд ли она поможет понять, как мне помочь Водолопу, – буркнула она, и Петр насторожился:

– Что, простите?

– Ничего, мсье, – замотала головой княжна, придвигая лист вощеной бумаги. Казалось, она предпочла бы сейчас перенестись куда угодно, лишь бы быть подальше от Петра с его треугольниками. – Вы ведь хотели обратиться к доказательству?

Петр кивнул. Подхватив линейку и мел, он принялся чертить на грифельной доске.

– Итак, возьмем, скажем, треугольник ABC. Нам необходимо доказать, что сумма его углов равна двум прямым. Для этого проводим линию параллельно… вот так отмечаем полученные углы… обратите внимание, вот эти два и эти равны как накрест лежащие при параллельных… А теперь посмотрите, эти три угла составляют развернутый угол, и сие означает…

– …и сие означает, что они равны двум прямым. – Княжна задумчиво разглядывала чертеж на листе бумаги. – И что же, это верно для любого треугольника?

– Précisément[13], – кивнул Петр. – В этом и есть гений Лежандра, он показал универсальность теоремы. Каким бы мы ни нарисовали треугольник, результат будет одинаков.

– Одинаков… – Она постучала пером по губам. – Неужели это правило никогда-никогда не нарушается?

Еще год назад Петр ответил бы однозначно, сейчас же не торопился.

– Доказательств у современной науки нет, и все же следует помнить: геометрия лишь описывает мир, в котором существует. Если допустить существование мира с другими правилами… – он помолчал, – геометрия бы и им подчинилась.

Маруся вскинула на него сосредоточенный взгляд.

– Мир с другими правилами? – повторила она, покусывая губы. – Да, да, это оно, другие правила, – вдруг пробормотала она и соскочила с места. – Вы правы, мсье! Тут и геометрия подчинится!

– Куда вы, княжна? – оторопел Петр. – Мсье Руссо рекомендует занятие не меньше пятидесяти минут…

– Завтра, мсье, завтра! – крикнула княжна, выбегая из учебной комнаты, словно Петр погнался за ней с линейкой.

Хмурое лицо Тихона выглянуло из-за двери.

– Урок окончен, – объяснил ему Петр и, прихватив учебник и бронзовый угломер, отправился под неотступным вниманием камердинера в отведенную ему комнату.

Только заперевшись, он наконец с облегчением выдохнул и в полном изнеможении опустился на кровать. На отдых было не более часа, так что он не озаботился даже раздеться, просто упал на подушку и немедленно провалился в видения. Снились фантасмагории: огромный медведь в ночной сорочке, Лонжерон в шаркающих камергерских туфлях, падающий на голову бронзовый угломер. Потом вдруг все смел образ рыжего мальчика со вздернутым лисьим носом – он смешно, клыкасто улыбнулся, но через мгновение развеялся, рассыпался белой пылью. И уже в самом конце в руках оказалось письмо. Он знал – по знакомой бумаге, по запаху, по увиденному на просвет почерку знал, что внутри, – ненужные ему извинения от «невесты, которая выбрала другого», но когда открыл, буквы соскочили со строчек, закружились, заплясали и истошно, закладывая уши, закричали: «Ты! Все ты виноват! Не успел вынести! Заморочил голову, а потом бросил умирать! Отдал на расправу проклятой соли!»

В страхе Петр проснулся и все никак не мог двинуться, его словно парализовало.

И вдруг: «Петро!.. – позвали его издалека, едва слышно. – Петро!..»

Голос Сашки придал сил, заставил подняться. В висках забило колоколом, по затылку стрельнули мурашки. Как же сердце обрадовалось родному голосу и даже сопровождающей его знакомой тянущей боли!

«Сандра! – Как всегда в такие минуты, под веками заклубился туман, мысли потекли густым медом. – Сандра? Как ты?»

Голос Сашки был глухим и далеким, а слова слышались обрывками, будто едва ли не с другого конца света.

«…во дворце?.. надо… подле императрицы?..»

Вот же, ни «Жив ли ты еще?», ни «Не съел ли тебя вурдалак?», ни «Не откусил ли оборотень тебе ногу?» – сразу «Надо». Да хоть бы понять, что именно ей «надо»!

«Погоди ты, погоди, не мельтеши! – Петр сел, крепко обхватил голову, стараясь удержать в ней куски Сашкиных мыслей. – Думай четче!»

«Императрица! …узнать, куда… Василиса!»

Василиса?! Петр напряг память. Ах да, болотная царевна, жена Кощея, мать Константина и Бориса. Сашка рассказывала душещипательную историю о том, как она пропала – то ли по своей воле, то ли против – оставив только лягушачью кожу, но зачем бы сейчас тратить силы на то, чтобы говорить о давно минувшем?

«Письма… – не унималась Сашка, – в кабинете…»

«Да ты скажи, что тебе нужно! – с усилием подумал Петр. – Что именно нужно!»

«…Василису в Живой Англии! Куда ее отвезли? Куда! Куда, ты понял?»

Петр все больше запутывался, но внутренне крикнул: «Понял», лишь бы прекратить ее бормотание. Когда в голове ненадолго стихло, мысли потекли яснее. Зачем Сашке это знать? Раз уж она вызвала его, должно быть срочное, важное дело. Но как помочь? Петр не во дворце и уж тем более не в силах спросить императрицу.

И вдруг его как иглой прожгло. Не в силах? Разве? Ведь в несессере сейчас лежит вторая шкатулка Иверии – и на ней как раз изображена лягушка в короне. Это ли не знак? Только… вправе ли он снова заглядывать в дневник? Теперь уже намеренно, без всяких отговорок?

«Насколько это важно, Сандра?»

Сашка сказала что-то неразборчиво, а потом выпалила:

«…остановить Кощея!»

Петр подобрался, будто на охоте. Дольше решаться ему не потребовалось.

«Дай мне минуту», – сказал он твердо. И открыл несессер.