Слякотное клацанье копыт приближалось столь решительно, что Александра натянула удила и отступила, не зная, чего ожидать от незнакомца. Всадник направлялся к ним со стороны леса, одетый в темное дорожное платье и широкополую шляпу, отпустив с правого плеча конец толстого шерстяного шарфа. Лошадь его устало дышала, снежные брызги разлетались из-под копыт.

Константин прищурился на приближающегося джентльмена, вдруг сдержанно выдохнул и спешился.

– Вы его знаете? – спросила Александра, спрыгивая и вставая рядом.

– Ее, – поправил Константин. – Да, я ее знаю.

Александра вгляделась пристальнее и, когда лошадь остановилась, позволяя человеку спешиться, с удивлением убедилась, что это и в самом деле женщина. Девушка. Одежду она, правда, носила мужскую, волосы стригла коротко, верхом сидела не по-дамски, да и в целом держалась слишком лихачески для леди, но если знать, куда смотреть – а Александра знала, – то правда выбивалась наружу.

– Ваше высочество, – сняв шляпу, девушка тряхнула волосами в небольшом и несколько насмешливом поклоне.

Константин выпрямился.

– Татьяна Даниловна, – кивнул он ответно – нарочито вежливо. – Какими судьбами?

– Из Оксфорда, – усмехнулась Татьяна, доставая из кармана трубку. – Учусь там, представьте, на докторскую степень. Эх, знали бы вы, какое это премилое предприятие, живые. Каждый день – целая энциклопедия противоречий и предрассудков, очаровательно! Теперь вот возвращаюсь.

Константин молчал, пока она зажигала спичку, пока, сжимая янтарный мундштук зубами, прикладывала огонь, пока выдыхала первый горько-приторный вишневый дым сквозь приоткрытые губы.

– Возвращаетесь? То есть вы передумали отказываться от силы?

– Давно бы уже отказалась, если бы тетка не грозила умереть и вечно преследовать меня мстительным духом. Впрочем, пока дело у меня другое. Мать прислала письмо о том, что случилось в столице. Переживает, что Галина, младшая моя, так и не вернулась из Лицея, и просит поехать и вызволить ее оттуда. Ну вот я сразу в путь. Думала взять с собой Алину, да вспомнила, как тетка грозилась вернуть ее в камень, и оставила в Оксфорде, сказала дожидаться, беречь микроскоп и книги. Ну… а вы что же? – Она посмотрела с насмешкой. – Вы разве не должны были дожидаться в Лихом Бастионе справедливого суда – коего вы, наряду с парламентом, столь ярый поборник?

Константин не смутился.

– Эта система еще слишком несовершенна, – сказал он решительно, – так что мне пришлось искать справедливости по-другому. Здесь же мы были с особым поручением… впрочем, это долгая история. Теперь ищем возможности вернуться.

Не выдержав, Александра переступила с ноги на ногу, снег скрипнул под подошвами. Она смотрела то на него, то на незнакомку и, сама того не желая, завидовала легкости их разговора, пусть и наполненного шпильками, тому прошлому, которое явно было между ними. Прошлому настолько важному, что Константин только сейчас вспомнил об этикете.

– Позвольте представить, Александра Михайловна Волконская.

На это Татьяна вскинула брови, взгляд ее немедленно потеплел.

– Ба! Да вы как-никак сестра Петра Михайловича? Вот это да! Мы с ним большие приятели, мне довелось штопать его однажды, а потом едва не заполучить в женихи, ха-ха, вот была потеха.

– Татьяна Даниловна! – наконец догадалась Александра. Ну конечно, Петро рассказывал о племяннице Хозяйки Медной горы. – Мой брат очень тепло о вас отзывался.

Она потрясла крепкую прохладную руку.

– Так значит, ему удалось спасти вас тогда, и вы теперь живы? Приятно слышать, весьма приятно. – Татьяна мимолетно погладила ее ладонь и отпустила. – Куда же вы направляетесь?

– Обратно в потусторонний мир, – сказала Александра. – Нет ли у вас в запасе водяного дыхания?

Татьяна покачала головой.

– Чего нет, того нет. – Она подняла взгляд на Константина. – Зато у меня есть пропуск на кобольдскую чугунку, станция как раз неподалеку.

Константин кивнул.

– Туда мы и держим путь.

Слово «чугунка» насторожило. Александра перевела озабоченный взгляд с Константина на Татьяну.

– Нас пустят с лошадьми?

* * *

Чугунку Александра услышала задолго до того, как увидеть. Свист сигналов, ритмичное постукивание, словно от кузни, грохот и человеческий гомон. А еще под ногами то и дело дрожала земля.

По крупным каменным ступеням они спустились под землю. Путь освещали большие светильники, пахло углем и горячим железом. Вокруг еще сильнее загрохотало, зашипело, откуда-то из стен вырывался пар.

Они остановились на площадке, похожей на причал, только внизу вместо воды блестели мелкие камни и прорезавшие их две толстые чугунные ленты. Вот это да! Вот это Петр бы подивился. Он как-то писал из Лондона, что видел там уличный аттракцион: телегу с паровым котлом, которая катает публику на всеобщую потеху, но, читая подобные строки и удивляясь, Александра и подумать не могла, что увидит сей механизм воочию, и более того – прокатится на подобном чуде!

Александра склонилась, разглядывая светящиеся полоски, как вдруг земля под ногами заходила ходуном, и она упала бы, если бы Константин не перехватил ее поперек и не дернул на себя, уберегая от красноглазого чудовища, с ревом вырвавшегося из горного тоннеля. Да уж, тут не до аттракционов – в таком гвалте никакой потехи!

Закрывшись рукой от обжигающего ветра, Александра с восхищением и ужасом смотрела на качающиеся фонари, на исходящие искрами колеса, на длинное гусеничное тело, состоящее из огромных неповоротливых вагонов. Добравшись до причала, махина зашипела, фыркнула фонтанами сизого дыма и остановилась.

Лязгнули двери, брякнулись на причал лестницы, и приезжие заторопились.

– Пойдемте, – окликнула Татьяна и направилась к человечку в синем мундире и серебряной фуражке. – У меня пропуск, – сказала она, предъявляя бумагу.

Человечек проштудировал документ, осмотрел их компанию и кивнул.

– Пропуск на двоих, – сказал он по-немецки, кусая ус и надвигая фуражку глубже на брови. Правый рукав у него был пуст и приколот к плечу булавкой. – Пройти могут только двое.

Татьяна нахмурилась.

– Мой пропуск утвержден самим начальником горной дороги.

– И он на двух пассажиров.

– Но нас трое.

– Я умею считать, фройляйн Бажоф.

– Но перед вами император-консорт Потусторонней России!

Человечек окинул Константина хмурым взглядом.

– Кобольдская чугунная дорога не делает исключений, без билета я не посадил бы и восставшего короля Артура.

Константин попробовал вмешаться.

– Господин кондуктор, в таком случае мы хотели бы приобрести третий билет.

– Боюсь, это невозможно. У меня на этой станции садится целый эскадрон, свободных мест нет.

– Мы потеснимся!

– А лошади ваши поедут на крыше?

Александра сжала уздечку, и Делир, словно ощутив ее беспокойство, ткнулся мордой в плечо, сочувственно пожевал эполет.

– Решайтесь, господа, – поторопил их человечек. – Наша остановка вот-вот закончится.

– Нас трое, – твердо сказал Константин, – и мы не можем оставить одного на перроне.

Человечек безразлично посмотрел на него и дернул плечами. А там и вовсе принялся принимать билеты у других пассажиров.

– Мы вас не оставим, – повторил Константин Александре, но чем сильнее он пытался убедить ее в этом, тем более никчемной она себя ощущала. Разве она не обуза? Разве не легче было бы им, давнишним приятелям, вдвоем ехать в чугунке, а по пути спорить и шутливо поддевать друг друга?

Александра отступила, не зная, что делать.

– Стойте, стойте, шельмы! – раздалось вдруг по-русски, сопровождаемое грохотом копыт. – Attendez-vous![10] Тьфу ты, haltet! Haltet an, Herr Konduktor![11]

Александра обернулась – и не поверила своим глазам: ведя на поводу сопротивляющихся лошадей, по лестнице торопились самые настоящие гусары! Правда, потусторонние. Александра засмотрелась на снежные султаны, сверкающие серебристые киверы, голубые с белым мундиры. Лошади их тоже были белы или серы, вся сбруя и седла – светлых тонов, с мелькающей то тут, то там, красной оторочкой или черным мехом. По спине побежали мурашки. Красавцы!

– У нас пропуска! – закричал, на ходу вытягивая из-за пазухи пачку документов, шеф полка – невысокий ротмистр с пышными усами, раскрашенными сединой почти в полоску.

Сунув бумаги кондуктору, он принялся считать полк по трепещущим султанам.

– Нестужева? Где, проклятье, Нестужева? Да чтоб ее…

– Здесь, господин ротмистр! – крикнула, спеша вниз по ступеням, девушка в такой же бело-голубой форме: одной рукой она удерживала ранец, другой – козырек кивера, то и дело грозящего сползти на самый затылок. На портупее, свисая к бедру, болтался деревянный футляр для флейты.

Александра так засмотрелась, что не успела отступить, и девушка врезалась в нее плечом.

– Не путайся под ногами, нежить скелетная! – сказала она, сердито глянув на мундир Александры.

Александра так оторопела от встречи и так не желала разочаровать флейтщицу Нестужеву в ее красивой форме, что вопреки осторожности объявила:

– Я не из скелетных!

Остановившись, девушка нахмурилась и пригляделась – даже, кажется, принюхалась – и вдруг схватила Александру за руку.

– Ваше благородие, живая, что ли? – опешила она. – Да будь я проклята, и вправду живая. Эй, постойте! Тут вот… офицер, из наших, – живая!

Гусары обернулись, те, кто уже успели зайти в железную коробку, высунули головы.

– Вы что же, живая, тоже на войну едете? – спросил кто-то.

– Еду, – подтвердила Александра, все еще краснея от щедрого титула «из наших». И тут же жалостливо развела руками. – Только не пускают.

– Как это не пускают? – возмутился присоединившийся гусар с эполетами поручика. – В бой и не пускают?!

– Говорят, мест нет…

– Иван Антонович! – крикнул поручик усатому ротмистру. – Неужели не возьмем живого гусара?

– Оставь, Белизарский, куда нам? – отмахнулся ротмистр.

– Как куда? А на место Пальнова? По пропуску все сойдется.

Александра склонилась к флейтщице Нестужевой.

– Что случилось с Пальновым?

– Дуэль, – ответила девушка тоном, который подразумевал, что Александра и сама могла бы догадаться.

Ротмистр нахмурился, покрутил роскошным полосатым усом, а потом повернулся к кондуктору.

– Эта с нами.

Не меняя выражения, кондуктор принял документ, ступил на подножку вагона и поднял руку к колокольчику.

Александра почувствовала, как в груди все трепещет, словно вздернутое на ветер знамя – такого безудержного задора она не ощущала давно… как же, с тех самых пор, как ее полк погиб от рук кощеевых скелетов.

– Как мне отблагодарить вас? – спросила она у Белизарского.

– Гусар всегда поможет гусару, разве вы не сделали бы то же? – усмехнулся тот и протянул для пожатия руку. – Лучше приходите в наш вагон, когда устанете от штабных, расскажете про свою живую службу.

* * *

Устроив всех трех лошадей в специальном отсеке, Александра вернулась туда, где на широкой скамье в переполненном вагоне обосновались Константин и Татьяна. Они подвинулись, и место освободилось рядом с Татьяной. Пришлось сесть.

– …та же говорильня этот твой парламент, – тянула Татьяна, перекатывая янтарный чубук трубки между зубами, то и дело выдыхая на Александру терпко-вишневым. – Барин в кресле, купец на скамье, а мужик без силы пухнет.

– Это редукционистский взгляд, Тата, будьте выше. – Константин достал из-за пазухи голубую папку: – Послушайте же, вот здесь я описываю реформы…

– Полумеры все эти твои реформы, только продлевают агонию. Искусственное дыхание трупу.

– А что вы предлагаете взамен? Вы ведь не можете отрицать, что истинный прогресс достигается только через укрепление законности. Правильно составленная конституция…

– Вот опять бумажка эта твоя. Она подорожник к гангрене, а тут нужен скальпель!

– Да что ж вы все кровожадничаете! Скажите, это вы в университете нахватались идей о том, чтобы «все сломать» и на пустом месте «заново строить»? Так легко дойти и до революционного террора…

– А что? Если цель – здоровье организма, то стоит ли беспокоиться о судьбе отдельной клетки?

– «Победа, полученная насилием, превращается в преступление…»

– Да пропади он пропадом твой Руссо, реакционер, балабол и нытик…

– Тата!..

Александра слушала их, а сама то и дело оборачивалась на двери соседнего вагона, из-за которых доносились хохот, свист и крики. Когда ударили струны гитары, ее ноги сами спружинили, подкидывая с сиденья.

Оборвавшись на полуслове, Константин внимательно посмотрел на нее, а потом кивнул на железную дверь.

– Идите к ним, Саша.

Хотелось туда, к гусарам, так, что сердце рвалось. И все же легкость, с которой Константин отпускал ее – даже прогонял – колола.

– Ну так и быть, читай про твои реформы, – распорядилась Татьяна, тыкнув пальцем в папку.

Обернувшись в последний раз и увидев, как они склонились над страницей, Александра зашагала по проходу в соседний вагон.

– А вот и живая! – воскликнула Нестужева, стоило двери открыться, будто только и делала, что ждала прихода Александры.

– Проходите, садитесь, господин корнет, – гостеприимно протянул голубоглазый поручик Белизарский. – Ну, ну, Левцов, открывай-ка новую бутылку!

– Я, право, не пью, – покраснела Александра, усаживаясь на скамейку рядом со Нестужевой.

– Неужто живые не пьют? – с непритворным ужасом спросило сразу несколько голосов.

– Да нет же, пьют, пьют! – Александра замахала руками, испугавшись, что едва не возвела напраслину на сослуживцев. – И шампанское, и вино, и жженку…

– Что такое ваша жженка?

– Это когда ром льют на голову сахара и поджигают.

– О! Мы делаем то же с куском соли.

– Да разве соль вам не неприятна?

– В этом-то самая и радость!

Александра рассмеялась, узнавая настоящий гусарский характер.

Сев поудобнее на лавке, она прислушалась к разговорам и присмотрелась. Занимались здесь тем же, чем и у живых. Кто-то, разложив на колене доломан и держа в руках грубую иглу и обрезок серебряной нити, починял оторванные пуговицы или дырки, кто-то методично натирал саблю точильным бруском, кто-то вязал носок, кто-то бренчал на гитаре, кто-то негромко играл в углу в карты.

Женщин в эскадроне было трое. Кроме флейтщицы Нестужевой обнаружилась статная Ларина, поглощенная письмом, которое она писала карандашом, подложив под бумагу плоскую ташку, и хорошенькая белокурая Морозейкина, выделяющаяся удивительным смехом – в груди у нее каждый раз рассыпался мешочек медных копеек, невозможно было не заразиться. Первая была поручиком, вторая – унтер-офицером.

Нестужева тем временем открыла деревянный футляр, достала флейту и принялась чистить ее ершиком из конского волоса. Глядя на нее, Александра в который раз убеждалась: не может это быть совпадением. Флейтщица, императорский полк, да и лицом они и вправду схожи.

– Скажите, Нестужева, не Настенька ли вы? Не служит ли ваш отец в Лихом бастионе?

В глазах девушки отразилось крайнее удивление.

– Откуда вам это известно?

Александра почесала затылок, искренне надеясь, что бастионный надзиратель не слишком пострадал в учиненных ею беспорядках.

– Мы там с ним и познакомились, – сказала она неопределенно. – Хороший он у вас. И очень вами гордится, только о Настеньке своей и говорил.

Покраснев, Нестужева глянула с теплой, бережной грустью, и Александра улыбнулась. Приятно было видеть любовь отца, отраженную сейчас в ее глазах – эти двое стоили друг друга.

Последние неловкости отступали, а душа стремительно таяла в теплой компании – от знакомых, пусть и переиначенных на свой манер шуток, от добрых подтруниваний, беззлобной гордости и чистейшего, безогляднейшего безрассудства. Она почти вернулась в полк, к друзьям, с одним отличием: здесь никто и не подумал бы поднять на смех ее безусость или припугнуть балом, а главное – здесь она отзывалась не на Быстрова. Она могла гордо отзываться на Волконскую – что ей сейчас как раз и предстояло сделать, ведь пылкий Белизарский, с морозно-синими глазами, лихой волной снежных волос и чуть кривоватой из-за шрама улыбкой окликивал именно ее.

– Волконская, а Волконская? А наш Студёнко, знаете ли, имел однажды сношения с живыми.

– Неужели? – Александра улыбнулась.

– Сущая правда, а, Студёнко?

Названный Студёнко, увалень, похожий на доброго белого медведя, сейчас, правда, покрасневший по оттопыренные уши, покорно кивнул.

– Что ж там вышло? – полюбопытствовала Александра.

– А вот что, – заговорщицки склонился к ней Белизарский. – Одним вечером, пока мы стояли лагерем, наш Студёнко… ну, скажем так, приятно откушал. И так ему стало хорошо, что отправился он искать уютное место для спячки и, отыскав, возьми да и усни под кустом, прямо на своем барабане. А нас посреди ночи возьми да и атакуй неприятель. Уж мы: «Студёнко! Студёнко!» – молчит, проклятый. Не появился, негодяй, ни когда мы кликали его всем полком, ни когда снимались с лагеря, ни когда под трубы шли в атаку. И только спустя час наш Студёнко пробудился. Увидел чужие флаги, усовестился, что проспал, и забарабанил наступление так, чтобы в Мертвом царстве было слышно. Только выяснилось, что не наш это враг – это Студёнко ночью прошел случайно потустороннюю заставу и, проснувшись в темноте, поднял в атаку полк живых!

Белокурая Морозейкина залилась таким чистым медно-копеечным смехом, что Александра не могла не присоединиться. Да что там, весь вагон затрясся, захохотал, захихикал – хотя наверняка слышал эту историю не впервые.

– Вот уж, бедные, натерпелись страху! – продолжал сквозь смех Белизарский. – Посреди ночи, откуда ни возьмись, идет на них этакий Студёнко с безумным взглядом – глаза горят, лицо с перепития цвета мерзлой мертвечины, барабан громыхает, будто Илья пророк выезжает на огненной колеснице… Ох-хо, долго, небось, заснуть еще не могли после такой побудки.

– Мертвый барабанщик! – вдруг осенило Александру. Она с улыбкой глянула на вконец оробевшего Студёнко. – Мне сказывали о том случае, и не единожды – от полка к полку какие только легенды о том вашем появлении не ходят!

– Ну слышишь, Студёнко? Ты у живых знаменитость, вроде оперной певички.

– А и хорошо, – с гордостью заявила Нестужева, – пусть и по ту сторону заставы знают ледяных гусар.

Слова ее поддержали рукоплесканиями, плеснули еще содержимого в бокалы.

– Не так я представляла себе ледяных гусар, – хмыкнула Александра. – Не слишком ли вы горячи для морозной силы?

– А ты думаешь, раз ледяные – так сразу сосульки? – шутливо возмутился Белизарский. – Да у нас под глыбой льда пылает знаешь какое пламя?

– Так-таки пламя? Под глыбой льда?

– Не веришь? – Белизарский блеснул морозно-синими глазами. – А ну, Зимин, полно мучить гитару, подавай-ка сюда, пока не расстроил.

Ухватившись за гриф, украшенный франтовским бантом, Белизарский устроил гитару на коленях и, сделав лихой перебор, размашисто, как и подобает в романсе, с небольшой хрипотцой, запел:

Заслышав первые ноты, гусары принялись поднимать головы от работы. Одни кивали в такт, другие беззвучно вторили словам, третьи просто переглядывались или горделиво улыбались. Последние же строчки многие пропели в голос.

Воодушевившись поддержкой, Белизарский ударил по струнам с еще большей страстью.

«Под глыбой льда» подхватил теперь весь эскадрон, громогласно перекрывая лязг колес по чугунным рельсам. Александра без сопротивления поддалась общему веселью, отбивая ритм ногой, а на последних строчках повторяя вместе со всеми.

Необъятная радость вспыхнула в груди Александры, и когда по громогласным просьбам всего эскадрона песню заиграли еще раз, она повторила с душой, отдаваясь музыке, пропевая слова самым сердцем.

– Хорошо поешь, Волконская, – ухмыльнулся Белизарский, выдержав паузу после финальной ноты. Хитро глянув, он вдруг протянул гитару: – А играешь ли?

– Играю, – кивнула Александра, у которой пальцы уже едва не чесались.

Инструмент лег в руки привычно, волна обечайки удобно устроилась на колене. Примерившись к струнам, она подкрутила колки, взяла несколько пробных аккордов, неторопливо знакомясь, давая гитаре привыкнуть к ней так же, как сейчас привыкала она. Удовлетворившись, Александра набрала в грудь воздух – и осторожно выпустила.

Песня давно крутилась в голове – еще со времени, когда Александра сутками лежала в постели, восстанавливаясь от раны, а Петро запрещал ей выходить из комнаты. Впрочем, она и сама не рвалась наружу: ноги тряслись от малейшей прогулки, дыхания не хватало. И вот в те однообразные недели воспоминания то и дело тянули ее обратно, в Потустороннюю Россию, и выливались сначала в мелодию, а после и в слова. Слова, которыми она еще ни с кем не делилась.

Она пела, а в голове все проносились картинки прошлого: кощеево поле с поднявшимися мертвецами, глухая темница, удушье болота, нестерпимая боль от картечи, а главное – острая, пронзительная тоска по брату.

Пропев последнюю строчку, Александра грустно улыбнулась. Вспомнилось, как она когда-то вдохновленно мечтала оставить эти круги, доказывала Петру, что обязательно станет важной и заметной, получит орден из рук самого императора! – но тут же думать забыла обо всем этом, когда узнала, что в Потусторонней России беда, что Константину грозит опасность.

Что же теперь? Будет она снова стремиться к геройствам и почестям, когда вернется в мир живых, или угомонится? Взбаламутит воду или увязнет в запруде?

Она позволила последнему аккорду проплыть по вагону, коснуться каждого гусара, замершего над своим делом, и беззвучно раствориться.

– Где же сейчас твой полк, Волконская? – спросил в тишине Белизарский.

Александра протянула ему гитару.

– Погиб. Убит предательством Кощея.

– Так я и знал! – вскричал он восторженно. – Ты – та самая живая, которая сбежала из Мертвого царства, выскользнула из-под носа Воронихи и смогла отпустить души своих товарищей на волю!

– Не может быть, – возразил кто-то, – мне говорили, там был мужчина.

– Юнец!

– Нет-нет, кажется, полковник.

– Вроде какой-то князь… или барон?

– Гигант, я слышал! Исполинского роста!

Александра молчала, не зная, что и сказать: она никак не могла представить, что ее историю будут рассказывать в Потусторонней России, что солдаты будут передавать ее друг другу у костров на бивуаках.

– Так что же, – спросил Белизарский, когда все крикуны затихли. – Ты это или не ты?

Этим людям не страшно было признаться.

– Я, – только и ответила Александра.

Что тут поднялось! Шум и гам, галдеж и гогот.

– А правда, что Кощей сам ростом-то с вершок?

– А правда, что когда Ворониха гневается, то перья летят?

– А правда, что в подвале Мертвого дворца заживо замурован папаша нашего Кощея?

Словно галки, гусары накинулись с вопросами, и Александра совсем растерялась. Но только она попробовала хоть кому-то ответить, раздался протяжный и сердитый гудок чугунки.

– Станция, – поднялся ротмистр Зимин. – Собирайтесь, ребята.

Поезд и в самом деле запыхтел и замедлил ход. Александра выглянула из окна и увидела такую же площадку, какую и в начале путешествия. Там тоже сновали пассажиры, вышагивали кондукторы в синей форме, виднелись чемоданы, коробки, саквояжи…

– Что ж, Волконская, наш путь теперь на границу, – сказал Белизарский, окидывая ее новым, непривычным для нее восхищенным взглядом, – присоединиться к остальным беловоградским эскадронам. Ты что же?

– Сейчас у меня другая миссия, а дальше… – она помедлила. – А дальше я и не знаю, что со мною будет.

Опять повисла тишина, только на этот раз гусары переглядывались друг с другом, явно ведя безмолвную беседу, а потом все перевели взгляды на ротмистра. Тот устало вздохнул, а там махнул рукой: мол, бес с вами.

– Ну вот что, Волконская, – сказал Белизарский. – Когда закончишь свое дело со штабными, если захочешь – найди нас на границе. Знай, что в 3-м Беловоградском полку у тебя есть место.

С ними? Встать плечом к плечу с безрассудными, гордыми гусарами? Биться с Кощеем? Защитить Лесную Империю от проклятой мертвечины? И при этом остаться Волконской? Ох, да разве это не было бы мечтой?

Не раздумывая ни минуты, Александра кивнула.

Колеса заскрежетали, и гусары шумно повскакивали с мест. Шутливо перекрикиваясь, они натянули сапоги, надели киверы, накинули на плечи ментики, подхватили дорожные ранцы и заторопились к выходу.

Когда поезд окончательно остановился, они принялись соскакивать с железных ступеней. Александра тоже спустилась и, как и они, побежала выводить из загона Делира, Кудая и гнедую Татьяны.

– Ну прощай, Волконская! – закричали ей гусары, рассаживаясь по седлам.

Вскоре копыта звонко отбивали дробь по камням мостовой.

– 3-й Беловоградский! – отсалютовала ей Настенька Нестужева. – Мы вас ждем!

Ответно улыбнувшись, Александра отдала честь, а потом с неясным тревожным чувством проводила Настеньку взглядом.

Затылком она почувствовала приближение Константина.

– Как же мы попадем отсюда в лицей?

– Отправимся горным ходом, – объяснила Татьяна. – У меня есть свои пути.

В воздухе поплыл запах ее табака – настырный и приторный, терпко-горьковато-вишневый – и Делир с недовольством всхрапнул: ему было не по нраву.