Оживать оказалось гораздо приятнее, чем гибнуть. Тепло возвращалось радостно и жарко, разгоняя кровь по венам и укрепляя надежду. С удовлетворением оглядев порозовевшие ладони, Петр проверил пистолеты, надежно спрятанные под сюртуком, устроил поудобнее под мышкой ягинин несессер и зашагал по снежной дороге направо.

Усадьба Урсы Кирилыча Троебурова оказалась настоящей крепостью. Главный дом, массивный и угрюмый, застыл на холме, погруженный в глубокую спячку. И все же, даже задремавший, он всем своим видом предупреждал: «Не соваться!» Стены темного кирпича мрачнели на фоне сугробов, узкие окна желтели глазами-фонарями, снежные карнизы щерились клыками-сосульками. Из труб валил дым – плотными серыми клубами, а с вершин сторожевых башен строго глядели начищенные пушки. Над центральными фронтоном красовался резной герб: медведь, ломающий ствол векового дуба.

Несмотря на окружавшие со всех сторон глухие леса, толстые деревянные ворота усадьбы оказались гостеприимно открыты. Впрочем, кого бояться, живя в подобной твердыне?

Петра завидели издалека. Охрана – пара мужиков в распахнутых курчавых тулупах и высоких шапках, с ружьями через плечо и топориками за поясом, вышла навстречу. Один был молодой, смуглый и темноволосый, второй – гораздо старше, с проседью в щетине. Выглядели они совершенными людьми – разве что мощнее обычного, да и бороды их топорщились жестким медвежьим мехом. А еще оба были косолапы.

– Учитель, что ли? – спросил молодой хмуро.

Старый толкнул его локтем.

– Этот, как тебя, дьявола, профэссёр?

– Professeur, oui, – кивнул Петр, доставая из внутреннего кармана документы.

Молодой взял бумаги и, повертев в руках, передал старику. Тот смерил Петра подозрительным взглядом, дернул массивным носом с бородавкой аккурат на самом кончике и сунул листы обратно. Махнул следовать за ним за ворота.

Внутри было людно. По чистым от снега каменным дорожкам сновали крепкие мальчишки в тулупах, молодые увальни с поджарыми собаками, краснощекие девицы с вязанками хвороста, деловитые мужики и бабы. С любопытством оглядывая Петра, они пробегали мимо, и потом еще долго слышалось хихиканье или сдавленный шепот.

Поднявшись по главным ступеням, Петр задержался на пороге, стряхивая снег с ботинок, и увидел, как охранник сказал кому-то в темноте: «Вот, Тихон Пантелеевич, новый учитель» и, почтительно поклонившись, сбежал обратно по ступеням на улицу. Как Петру показалось, с облегчением.

Названный Тихон Пантелеевич, тяжело, по-старчески шаркая туфлями, вышел на свет. В потертой камергерской ливрее с потускневшим золотым шитьем и мятом жилете он смотрелся не старым, но каким-то потасканным. Ростом он был невелик, волос, кроме бакенбардовых кисточек, не имел, а маленькие глаза, почти полностью скрытые складками пухлой желтой кожи, смотрели подозрительно. Но самым примечательным в нем было то, что голова его неестественно клонилась к правому плечу – насильно, будто медвежья лапа когда-то сдавила шею да так и не разжалась. Шрам, толстый и белесый, выныривал из жесткого воротника ливреи и тянулся до самого уха, точнее, до сморщенного лоскута, который от него остался. А еще Тихон Пантелеевич был, вне всякого сомнения, живой – от него так и пыхало злым внутренним жаром.

– Учитель, значит, – хмыкнул он, смерил Петра колючим, недоверчивым взглядом и, не отдав никаких распоряжений, зашаркал вглубь дома. – Учитель, – бубнил он, не переставая, – еще один рот, сколько ж вас, дармоедов, медом тут, что ли, намазано… Снег нанесут, всю рогожу истопчут… Комнату теперь дай, ужин неси, а этот-то – сам уж поперек себя шире… Барин добрый, барин никому отказу не даст, а они и рады…

Петр отправился следом, не в силах оторваться от перекошенной тени, трепыхавшейся по стенам безлюдного коридора до самого рабочего кабинета.

Пропустив его внутрь, Тихон кинул: «Тут стой», – и закрыл за собою двери.

В ожидании хозяина Петр осмотрелся. Все здесь было монументально, просторно, рассчитано на очень большого человека. Стены, обитые темным шелком, крупная деревянная мебель, дубовые стулья и роскошная изразцовая печь. Очевидно, граф Троебуров был заядлый охотник – по стенам висели ружья, а над столом в качестве трофеев красовались черепа. Сначала Петру показалось, человеческие – но нет, присмотревшись, он заметил, что все украшения клыкасты.

– …и платок, говоришь, зеленый? – хохотнули раскатисто из коридора. – Ну и пентюх! Пойдем-ка посмотрим…

Петр обернулся.

Урса Кириллович Троебуров был несомненным медведем. Несмотря на человеческий облик, под толстым бархатным халатом с корольковыми пуговицами угадывалась тридцатипудовая звериная форма. Лицо его, черно-глазастое, носатое, густо-бородатое, без предупреждения переходило в шею, а та расширялась, превращаясь в плечи. Шелковый платок натягивался каждый раз, когда граф поворачивал голову, а янтарная брошка подпрыгивала, грозя отщелкнуть Петру в ухо.

– Давай сюда бумаги, – велел он по-русски, и когда Петр сделал вид, что не понимает, раздраженно скривился. – Бумаги, бумаги! Папьер! – сказал он громче, будто это могло сделать его речь яснее. – Да где же Лиза, – буркнул он и, поворотившись Тихону, приказал: – Кликни мне еще раз Лизу, сколько можно?

Не желая испытывать медвежье терпение, Петр протянул рекомендательные письма и паспорт. Троебуров уселся в кресло, изучая.

– Так-так… Мсье Лефорж, значит, Серж… учился, значит… служил тут, служил там… – Он поднес страницу к носу, принюхиваясь, гулко фыркнул. – Ну вот что, Сережа, – сказал он, сверля Петра тяжелым взглядом из-под нависших век, – не выглядишь ты что-то на двадцать. Да и роже твоей французской я тоже не очень-то верю…

Поднявшись с кресла, он подошел вплотную, так, что Петр ощутил густой селедочный дух на щеке. Серьезно, с какой-то ревизорской скрупулезностью, будто разглядывая подозрительную накладную, хозяин всматривался Петру в лицо, а там и вовсе потянулся толстым, волосатым пальцем, намереваясь пощупать, но в этот момент в комнату вошла девушка.

Петр обернулся – и едва удержался от удивленного возгласа.

Лиза! Лизавета Дмитриевна! Милая, дорогая Лиза! Да-да, перед ним, в клетчатом платье с кружевным передником и белом чепце стояла спутница в его первом путешествии по Потусторонней России, добрая и бесстрашная оборотница Лиза. Петр часто заморгал, прогоняя грозившее выдать его нежное чувство.

Увидев его, Лиза сбилась с шага – но лишь на мгновение. Лицо ее стремительно вернулось к прежнему выражению учтивого смирения.

– Вот, новый француз Маруське, раз лицейская лавчонка прикрылась, – буркнул Урса Кириллович. – Переведи. Скажи мсье Лефоржу, что бумаги у него вроде бы неплохие, но вот рожа мне его прохиндейская не по нраву.

– Так и перевести, Урса Кириллович? – кротко, но с достоинством спросила Лиза.

– Так и переведи, – ответил Троебуров, ласково теребя толстый живот.

Присев в несколько манерном реверансе, Лиза наконец посмотрела Петру в глаза.

– Граф весьма печется об образовании его единственной дочери и желал бы получить подтверждение подлинности ваших квалификаций.

Петр снова и снова разглядывал знакомые черты. Все это время он мучительно гадал о судьбе юной смелой Лизы. Научилась ли она обращаться? Смогла ли найти себе пристанище? Оправилась ли после гибели Елисея?

Очевидно, ответы на первые два вопроса он получил, ответа же на третий она – так же, как и сам Петр, – возможно, и сама не знала или спрятала глубоко в сердце.

Петр посмотрел ей в глаза, надеясь разглядеть прежнее тепло, но пока увидел только услужливое ожидание.

– Прошу вас отвечать мне исключительно по делу, – Лиза степенно сложила руки на аккуратном кружевном переднике.

Петр обернулся на Троебурова. Тот стоял, разглядывая их со всем вниманием, вслушиваясь в разговор, как это делает человек, выискивающий знакомые слова и по их наличию судящий о сказанном. Любая неосторожная реплика могла вызвать подозрение, а, значит, все вопросы следовало оставить на более позднее время.

Он посмотрел на Лизу понимающим взглядом.

– Передайте графу, что он может проэкзаменовать меня на предмет словесности, математики, латыни – чего угодно.

Петр говорил уверенно, а внутри отчаянно молился, чтобы графу не взбрело в голову проверять его искусность как учителя пения.

Лиза перевела, и Урса Кириллович несколько смутился.

– Нет уж, на этот раз обойдемся без проверок, – засопел он. – Спроси лучше, женат?

– Был помолвлен, – привычно ответил Петр после перевода, – но невеста предпочла другого.

– Помолвлен, значит, – протянул Троебуров и поднес пудовый кулак к самому Петрову носу. – Ну так скажи ему, что ежели он, скотина такая, ресницами своими бабьими хлопать будет, девок у меня портить начнет…

– Урса Кириллович! – Лиза покраснела.

Троебуров постоял еще, наблюдая, тыча своей волосатой пятерней в лицо, но убедившись, что Петр не ведет и бровью, удовлетворился.

– Скажи, вечером приступит, – сказал он, опуская кулак. – Пока же – отведи его на кухню, пусть накормят. – А потом добавил Тихону вполголоса: – Только скажи, чтобы сильно не щедрились, вон и так в собственный сюртук не влезает.

На этом аудиенция закончилась.

Выйдя из кабинета, Петр отправился вслед за Тихоном, а тот, по своему обыкновению, не переставая бубнил о дармоедах и истоптанных рогожках. Лиза шла рядом, держась все так же холодно, как вдруг у одной из дверей остановилась.

– Ты ступай, – сказала она, отвечая на вопросительный взгляд обернувшегося Тихона. – Я покажу месье Лефоржу учебную комнату и книги, а потом мы тебя догоним.

Подняв лампу, Тихон глянул на нее с таким недоверием, что даже Петр заколебался – а Лиза выдержала, не моргнув и глазом. Кажется, эти двое не в первый раз мерились силой духа, и на этот раз Лиза победила.

– Недолго, – буркнул Тихон, дважды дернув голову к плечу и страшно поведя челюстью. Повернувшись, он зашаркал дальше по коридору, продолжая вести сам с собой непрестанную беседу.

Убедившись, что он скрылся за поворотом, Лиза отворила дверь и пропустила Петра вперед – в комнату с учебным столом и стульями, конторкой, грифельной доской, книжным шкафом и плотным запахом жженого воска. И только плотно запершись, она наконец улыбнулась и посмотрела с приглушенно-радостным узнаванием.

– Петр Михайлович, – шепнула она, и глаза ее наполнились слезами. – Как я рада!

– И я, я так рад видеть вас, Лизавета Дмитриевна, – Петр с замирающим сердцем поцеловал ей руки. – Все это время я боялся… в последний раз я видел вас в зверином облике и боялся, что вы… Ах, Лиза, вы что же, способны обращаться?

Лиза зажмурилась, легонько встряхнулась – и в следующее мгновение перед ним стояла, одетая в клетчатое платье и кружевной передник, очаровательная чернобурая лисица. Даже чепчик удержался.

Петр сжал тонкую мохнатую лапу.

– Это чудесно, Лиза! – Вид ее, так естественно сочетающий человеческое и звериное, всколыхнул в памяти дорогой образ Елисея, и в горле заскреблось. Петр выдохнул сквозь покалывание в носу. – Расскажите же, что с вами случилось после того, как… мы расстались.

Поведя плечами, Лиза снова обернулась девушкой.

– Елисей всегда предупреждал, что мне нельзя в Артель, там меня приговорят к смерти, так что я вернулась в столицу – и ее величество разрешила мне остаться.

– Как же вы оказались здесь, у медведей?

– По тайному указанию государыни.

– Тайному? Что это значит?

– Государыня давно подозревала, что Волчья Артель могла задумать предательство, и боялась, что волколаки постараются перетянуть на свою сторону медведей. Требовалось убедиться, что Троебуров не изменник – а он в это время как раз объявил, что ищет камеристку для дочери. И вот, узнав, что все время нашего с вами путешествия я представлялась княжной, а ни Елисей, ни граф Лонжерон, ни даже вы меня не раскусили, она предложила мне наняться к Урсе Кирилычу – узнать, кому он предан, и пресечь, если нужно, призывы волколаков к измене.

Петр посмотрел на юную лисицу с восхищением.

– Вы что же, получается, шпионка ее величества?

Глаза у Лизы горделиво вспыхнули.

– Выходит, что так…

– И что же вам удалось выяснить?

– Что граф, хоть и вспыльчив и тяжел характером, но не предатель – посланников от артели он прогнал собаками. Однажды ночью неизвестный пробрался в хозяйский кабинет и оставил письмо, так граф разорвал бумагу и выкинул, не читая. Мне удалось восстановить написанное – письмо оказалось лично от начальника императорского конвоя. Граф Ульваров предатель, вы только представьте! И стоило мне понадеяться переправить сие письмо государыне – как пришли ужасные известия из столицы… Ах, если бы я только успела!..

Лицо ее исказилось искренней горечью.

– Не корите себя, Лиза, – попробовал утешить ее Петр. – Вы сделали все, что смогли, и выполнили вашу миссию с честью. Но отчего после новостей вы остались?

– Я уже собрала сумку, планировала бежать прошлой ночью, но охрана привезла раненую девушку, и я…

– Ягина! – воскликнул Петр. – Моя спутница! Я здесь из-за нее – вместе мы пытаемся найти ее величество и пробудить от мертвого сна.

– Ах вот оно что! – Лиза взяла его за рукав. – Меня допустили перевязать несчастную, и она все бормотала в бреду что-то про государыню, но я никак не могла поверить… Так, значит, это Ягина Ивановна, та самая изобретательница? Елисей ею восхищался…

– Прошу вас, расскажите, что с ней. Она сильно страдает? Выдержит ли переезд? Мне необходимо скорее вывезти ее отсюда.

Лиза сосредоточенно поджала губы.

– Ее держат в подвале, и дверь ее всегда заперта. Что до ее состояния – рана серьезная. Я облегчила боль порошком белладонны, но для выздоровления потребуются лекарства посильнее.

– У меня есть, – Петр продемонстрировал несессер, – нужно только, чтобы Ягина сама указала нужное средство. Вы поможете мне увидеть ее? Передать все нужное?

Лиза задумчиво перебрала оборки передника.

– Вы и в самом деле можете спасти государыню?

– Если отыщем ее.

– В таком случае я что-нибудь придумаю. Ключ от подвала хранится у Тихона – и выкрасть его будет непросто. У проклятого старика собачий нюх на вранье и собачья же верность графу.

– Этот Тихон… – Петр поморщился, вспоминая. – Откуда он здесь, среди оборотней?

– На него в лесу напал медведь – обычный, дикий. И заломал бы до смерти, если бы мимо не проходил Троебуров в своей медвежьей форме. Он отогнал зверя и принес Тихона в усадьбу. Все думали, умрет, а он выжил – только окосел. И теперь служит графу вернее гончей, выполняет любую прихоть и главенствует над живыми.

– Над живыми? – Петру вспомнились барские люди, встретившиеся по дороге – они и тогда показались ему слишком уж краснощекими. – Значит, я и правда не ошибся, здесь они повсюду? Зачем они графу?

– Здесь близко застава – путь в Живую Россию, народ частенько переходит, сам того не зная, теряется в лесу и голодает. Детей граф привечает, взрослым дает работу, стариков кормит и поит. Разве что неугодных использует для охоты – приманкой для вурдалаков.

– Для вурдалаков? – Петр припомнил клыкастые черепа на стенах.

– О да, этих Урса Кириллович ненавидит люто. Я слышала, одного недавно выловили, рыскал около заставы… – Лиза посмотрела с беспокойством. – Петр Михайлович, вам следует быть осторожным. Граф любит проверять живых, прежде чем оставить в усадьбе. Для вас, я думаю, тоже уготовано испытание. Если бы я только знала, что вам предстоит… но меня к такому не допускают. – Она помедлила, а потом добавила: – Имейте в виду, вы третий кандидат в учителя за эти дни, куда делись предыдущие – мне не ведомо. Вряд ли их просто отпустили… А вот это, обратите внимание, учебники математики, – закончила она вдруг по-французски, немедленно перейдя на отстраненный тон, коим пользовалась ранее в присутствии графа и его камергера.

– Благодарю, вас, мадмуазель, вы очень любезны, – подхватил Петр, и сам уже различая шарканье за дверью.

Вскоре в кабинет сунулся Тихон, глянул из-под нависших бровей с недоверчивым недовольством.

– Что, все показала? – спросил он презрительно и добавил под нос: «Шельма…» – Теперь скажи ему, чтобы шел за мной.

– Разве Урса Кириллович не распорядился отвести мсье Лефоржа на кухню? – забеспокоилась Лиза.

– Передумал, – хмыкнул Тихон. – Граф желает показать мусье своих гончих.

– Но мсье голоден и устал…

– После, – махнул Тихон, – успеет.

– Не беспокойтесь за меня, – шепнул Петр Лизе, передавая ей на сохранение несессер. – Главное, помогите увидеться с Ягиной.

Незаметно сжав на прощание ей руку, он отправился вслед за Тихоном.

Указывая путь масляной лампой, тот вел его темными коридорами, пока откуда-то издалека не послышался лай собак. Петр уже решил, что страхи Лизы безосновательны, а радушный хозяин и в самом деле захотел всего лишь похвастаться перед гостем своей охотничьей гордостью, как вдруг боковая дверь открылась, крепкие руки схватили его сзади и втолкнули в какое-то помещение. Хлопнула, закрываясь, дверь. Замок гулко и весело щелкнул.

Петр ухнул в полутемень и отшатнулся к стене. Глаза еще привыкали, а слух уже уловил смертельную опасность: вот в глубине железно зашевелилась цепь, вот воздух с шумом втянулся в огромные ноздри, вот в чудовищной глотке гулко пророкотал голод. Отчаянно вглядываясь, силясь заметить движение, Петр достал из-за пояса пистолет.

Отступив еще на шаг, он споткнулся обо что-то мягкое. Человек. В тонком лунном луче, проникающем сквозь узкое окно, мелькнул иссушенный труп – высосанный до капли, с развороченной шеей и плотно обтянувшей череп кожей. И он был здесь не один. Чуть дальше лежал такой же. «Имейте в виду, вы третий кандидат в учителя за эти дни…» Петр отступил еще на шаг. У стены сбоку показался рычаг, управляющий цепью, но до него было не добраться. Пистолет вернее.

Чудовище рванулось без предупреждения. Петр заметил лишь блеск железных звеньев, и тут же в лицо пахнуло гнилью. Клацнули зубы, на щеку брызнуло горячей слюной. Когтистая лапа полоснула, едва не отхватив ухо.

Вжавшись в стену, Петр вскинул пистолет и направил дуло слюнявой мерзости в разинутую пасть. Нажать на крючок – и готово. Он уже намерился вдавить палец, как вдруг чудовище дернулось, лунный свет упал на морду – и отразился в озлобленных, затянутых кровавой пленкой глазах. Петр узнал их.

– Лонжерон? – охнул он, едва веря. – Louis-August, est-ce que vous?

Чудище глянуло на него диким истерзанным взглядом. Придвинулось мордой, натягивая цепь, захлебываясь, передавливая собственную шею, а потом прохрипело:

– Tue… Tue-moi…[6]

Дуло пистолета теперь почти касалось бугристого, изрезанного ранами лба.

– В этом нет необходимости, – заторопился Петр. – Послушайте, я вытащу вас отсюда, а там…

Лонжерон только склонил по-бычьи голову.

– Je ne peux pas le faire… – простонал он, захлебываясь слюной и старой кровью, – tue-moi… pitié…[7]

– Оставьте! Мы выберемся, мы спасем Иверию…

– Tue-moi! – зарычал Лонжерон.

Рассвирепев, он вырвал пистолет и направил на Петра. Бахнул выстрел. С такого расстояния невозможно было промахнуться, и все же единственное, что почувствовал Петр, – жжение в мочке уха. А потом запястье, где все это время оставался дуэльный знак, заломило болью, и уже в следующее мгновение рука сама – сама, преодолевая волю! – выхватила из-за пояса второй пистолет.

Так вот в чем зачарованность этого оружия: если один пистолет выстрелил, второй должен обязательно ответить. Но нет! Что за вздор! Петр вовсе не желает убийства! И все же сопротивляться было едва ли возможно – рука неумолимо поднималась, а палец уже нащупал крючок.

– Sa Majesté… – едва слышно выдохнул Лонжерон, – est dans la cave du lycée…[8]

Рука взметнулась к его лбу – и Петр ничего не мог с этим поделать.

Дверь с грохотом ударилась о стену.

– Выстрелил?

– Выстрелил, французская шельма!

– Неужто убил?

– Не убил, но выжил!

– Так вытаскивайте его оттуда!

Крепкие руки схватили Петра и, выбив пистолет, потянули наружу. От потрясения он даже не сопротивлялся. Только увидел, как в дверь втолкнули другого человека – субтильную фигуру в черном фраке. Прежде чем получилось сделать хоть что-то – вырваться, кинуться наперерез, просто окликнуть – звякнула цепь, раздался хрип и легкий хруст, будто птенцу свернули шею. Обернувшись, Петр увидел, как голый, истерзанный, изможденный до костей Лонжерон вонзает зубы в худую белую шею студента Птичкина.

Мимо равнодушно прошаркал Тихон. Не обращая внимания на торопливо пытающегося насытиться кровососа, он уверенным привычным движением дернул рычаг у стены. Глухо и тяжело взвизгнули цепи. Лонжерона протащило по полу и мгновенно пригвоздило обратно к стене, беспомощно распяло. Он завыл и забился, уже явно зная, что будет, – и зная, что ничего не может сделать.

Вынув из-за пояса широкий охотничий нож, Тихон подошел к трепыхающейся добыче и, деловито примерившись, распорол поперек живот. Свежая кровь хлынула на пол. Лонжерон захрипел, глаза его закатились. Тело принялось корчиться, стремительно теряя человеческий облик. Вскоре он снова обратился воющим, рвущимся, рычащим от голода зверем.

Дверь закрылась, и Петр почувствовал, как его одобрительно хлопают по плечу, а в руки суют пистолет.

– Ну молодец, молодец, – радостно рокотал граф Троебуров. – Теперь можно и кормить наглеца, веди его на кухню, Тихон. И скажи Маруське, нашелся наконец для нее достойный учитель.

Петр шел по коридору, а перед глазами все стоял обескровленный Птичкин. А потом и Лонжерон – его последний взгляд. Дикий, но наполненный такой бесконечной болью, что всяческие сомнения исчезали: пристрелить его и в самом деле было самым человечным выходом.