Приземление было таким резким, что Петра подкинуло в седле, словно полено, и если бы он не держался мертвой хваткой за повод, их с Ягиной выбросило бы на дорогу и непременно размозжило бы о камни. Но они все же усидели. А там – не сбавляя хода, помчались. Так, словно вся потусторонняя империя пустилась за ними в погоню.

Талый снег, чавкая, разлетался из-под копыт Делира колючими брызгами. Деревья, фонари, пустынные аллеи ночного парка – все мельтешило перед глазами, Петр едва отмечал дорогу. Поначалу он переживал за Ягину, опасался, что тряска будет ей в тягость, но вскоре понял, что беспокоится напрасно: руки ее стискивали его пояс с таким остервенением, что никакой силе не удалось бы их разъединить. А потому Петр держался вернее за поводья и позволял Делиру самому нести, лишь натягивая их на поворотах, следуя указаниям Ягины.

После парка они пронеслись по пустынным городским улицам, прогремели копытами по мостовым. Снег здесь почти растаял, так что Петра то и дело обдавало ледяной крошкой из луж, но это даже радовало – каждая капля, ударявшая в лицо, напоминала, что он еще жив, что его тело чувствует холод, боль, усталость. И странное дело – он вдруг понял, как же сильно скучал. По этому миру, где опасность – ярче, чувства – острее, а радость – пронзительнее.

Петр не заметил, как они выбрались из города. Увидел только, как по сторонам побелело – здесь, на окраине, все еще лежали рыхлые, подернутые ледяной пенкой сугробы. Воздух стал чище, морознее, можно было вдыхать полной грудью, чувствуя, как тело наполняется чудесной звеняще-хрустальной силой.

Встретив заставу с опущенной перекладиной, Петр даже не подумал сдержать Делира. Напротив, вздрагивая от азарта, он послал коня в галоп и пригнулся к самой шее. Прыжок на этот раз потребовался не такой высокий, но дыхание все равно сбилось в горле – не от страха, а от восторга. Вот они, свобода и воля, вот о чем рассказывала Сашка, признаваясь, что втайне мечтает вернуться.

Долго еще им вслед раздавались возмущенные крики охраны и даже выстрелы, но Петр теперь уверился, что с таким скакуном им и это не помеха. Так и оказалось. Не задетые ни единой пулей, они успешно преодолели еще пару застав, пролетели насквозь по крайней мере три крупных деревни и остановились лишь на рассвете, когда Ягина заколотила его по спине.

– Остановитесь, да остановитесь же!

Петр осадил Делира, и тот медленно, словно с неохотой перешел на рысцу, а потом замедлился до шага.

Петр спешился. Дышать приходилось через силу. Гонка так взбодрила, что сердце, стуча все это время в такт лошадиному ходу, с непривычки не хотело биться по-человечьи.

– Нет сил… не могу больше… – сказала Ягина как-то совсем тихо, будто гонка отняла у нее не только боевой дух, но и голос. – Помогите…

Петр насторожился. Глянув с беспокойством, он только сейчас увидел, что бок Делира с правой стороны, там, где заканчивалась юбка Ягины, измазан кровью. Лихачество как рукой сняло. Как он только мог позволить глупому мальчишескому чувству так затуманить разум! Сколько она уже страдает? Последняя застава была не менее часа назад.

– Позвольте, я осмотрю. – Петр протянул руки, и Ягина буквально скатилась ему в объятие. С беспокойством он отметил посеревшее веснушчатое лицо, холодный лоб, блестевший потом.

Скинув фрак на снег, он усадил ее спиной к плоскому камню и осторожно приподнял подол зеленого платья. Нога Ягины – ранее здоровая – была теперь над самым коленом пробита навылет. Кожа по краям раны покрылась плотным соляным налетом, кровь била крупными толчками.

– Сейчас-сейчас, – Петр сорвал с шеи платок.

– Ну разве не смешно? – прошептала, нервически улыбаясь, Ягина. Губы ее растрескались и покрылись белым налетом.

– Смешно? – растерянно отозвался Петр, оборачивая ткань над раной.

– Наполовину живая, наполовину потусторонняя… казалось бы, двойная удача… на деле же – двойная никчемность: пулей ранишь, а солью добьешь…

Не слишком вслушиваясь, Петр перевязал ей бедро, затянул торопливый узел.

– В детстве думаешь, везение… – все бормотала Ягина. – Сможешь жить в двух мирах сразу… какое там – в обоих будешь изгоем…

Стиснув зубы, Петр кинулся за несессером. Открыв тканому чудовищу пасть, он лихорадочно заметался взглядом по банкам, склянкам, неизвестным железным приборам и таинственным инструментам, в беспорядке заполняющим красно-бархатную глотку.

– Что мне сделать? – спросил он со всем возможным спокойствием, не позволяя волнению просочиться в голос. – Ягина, что мне дать вам?

Он убрал волосы с ее холодного влажного лба и сжал руку – крепко, надеясь этим возвратить в настоящее. Кажется, получилось. Ягина дернулась и перевела на него поплывший взгляд.

– Зеленую, – с явным усилием выдохнула она. – Ту, со змеем.

В недрах необъятной сумки и вправду нашлась зеленая бутылка с изогнувшейся вокруг горлышка змеиной лентой. Петр схватил ее, сорвал печать и выдернул пробку. Острый гниловатый запах ударил в нос так, что в глазах защипало.

– Держите, – он поднес горлышко к самым губам Ягины.

Она поморщилась.

– Да не сюда, на рану. А впрочем…

Придвинувшись, она хотела было сделать глоток, но вдруг остановилась. Взгляд ее на мгновение затвердел.

– Сначала послушайте, – сказала она так тихо, что Петру пришлось склониться. – Здесь поблизости придорожный камень, на нем надпись… три дороги… Так вот, нам – прямо. Слышите? Прямо. Ни в коем случае не иначе… Ни направо, ни налево – ни к медведям, ни к живой заставе нам нельзя. Прямо, запомнили?

– Запомнил, прямо, – уверил Петр. – Теперь пейте.

Ягина отпила из бутылки, откинула голову.

– Вот теперь туда, – сказала она. – Только… только прижмите.

Петр послушно придавил ей колено и опрокинул содержимое бутылька на рану. Лекарство зашипело, взбилось бело-кровавой пеной. Ягина мучительно вскрикнула, выгнулась и тут же осела. Руки ее опустились, голова безвольно упала на грудь.

Петр проверил мелкий, едва различимый пульс под челюстью, поправил повязку. Опустившись рядом, он подложил несессер Ягине под голову, а после сидел, унимая сердце, то и дело всматриваясь в бледное лицо и вслушиваясь в едва слышное дыхание.

Поднявшийся ветер немедленно обхватил бока, морозя покрытую потом кожу. Петр потянулся было обтереть взмокший лоб, но руки оказались измазаны в крови, пришлось вымыть снегом. Услышав шорох в кустах, он напряженно вскинулся, но это была лишь птица.

Нет, оставаться здесь нельзя. Ягине требуется тепло и забота, найти убежище нужно как можно скорее. Что она там говорила? Дорога прямо? Только где искать этот проклятый придорожный камень? Оглянувшись, Петр увидел только проглядывавшую сквозь снежные холмики землю и голые, обглоданные деревья, которые быстро сгущались до глухого леса. Ничего похожего на камень или указатель. Значит, требовалось отправляться на поиски – и быстрее. Несмотря на опасность оставлять Ягину одну, придется взять с собой Делира.

Но еще прежде другое. Сняв с седла ящик Лонжерона, Петр щелкнул замком. Пистолеты внутри оказались занятными – совсем небольшими, такие можно было незаметно спрятать под сюртук. Сюртука не имелось, так что Петр просто заткнул их за пояс.

Теперь он повернулся к Делиру.

– Ну вот что, друг, – сказал он, поглаживая мягкую, покрытую плотным ворсом темную шею. – Спасибо тебе за спасение, без тебя нам бы не выжить. Знаю, устал, знаю. Но если не доставить ее в тепло и сухость прямо сейчас, будет только хуже. Один я буду плутать по снегу до ночи, а с твоей помощью быстро найду дорогу. Когда доберемся до безопасного места, сможем перевести дух, я отпущу тебя к хозяйке, обещаю.

Делир выдохнул облачко горячего пара и дважды кивнул. Похлопав его благодарно по горячей шее, Петр поднялся в седло и направился по колеистой, явно давно неезженой дороге в сторону деревьев. Лес вокруг быстро сгустился и стал совсем уж мертвым: скелеты лип и берез стояли, поскрипывая ветвями; даже ели – огромные, с черными стволами и ржавыми осыпавшимися иголками – напоминали трупы. Вскоре могучие высохшие мертвяки обступили плотнее, и поляну с Ягиной стало едва видно.

Делир шел торопливо, вороша копытом холмики снега, но это оказывались кусты или муравейники. Петр то и дело оглядывался, опасаясь уезжать слишком далеко. Все это время странное, вязкое чувство потихоньку закипало в душе: оно было горячее беспокойства за Ягину, растерянности от злобной тишины мертвого леса и тревоги за Иверию – внезапно вырвавшись, оно обожгло, обрушилось ослепляющей клокочущей лавой.

«Петро!» – голос Сашки полнился нечеловеческой болью.

Превозмогая колотье в затылке, Петр попытался отозваться, но Делир вдруг заржал, поднялся на дыбы, запрокинул голову. Дернулся так резко, что Петр не удержался в седле и вязанкой дров опрокинулся, перелетел через лошадиный круп и тяжело рухнул на землю. Сугроб уберег его от переломанной шеи.

«Саша!» – крикнул он, но чад в голове мешал думать.

Отплевываясь от снега, Петр вскинулся и успел увидеть, как Делир, не выбирая дороги, промчался мимо – в ве́домом только ему направлении, туда, где страдала его хозяйка. Петр проводил его взглядом, мысленно умоляя поторопиться. Лишь бы успел. Лишь бы вовремя добрался…

– Что ж, камень прав, – сказали вдруг неподалеку по-французски. – Коня вы и в самом деле потеряли.

Петр, пошатываясь, поднялся. Голова гудела. Взгляд размывался, но он разглядел темно-гороховый сюртук, попугайно-зеленый шейный платок и высокий цилиндр. Молодой человек, одетый броско и даже с вызовом, стоял на самой кромке поляны и с любопытством смотрел вслед Делиру.

– Камень? – переспросил Петр, раздумывая, пора ли доставать пистолет или можно повременить. Что подобный франт делает здесь, посреди леса?

– Там написано: «Направо пойдешь – коня потеряешь». – Франт дернул подбородком туда, где осталась Ягина. – Пойдите прочитайте сами.

– Это невозможно, я только что оттуда, и никакого… – Петр на мгновение остановился. Задумался. А потом хлопнул себя по лбу. Ну конечно! Ведь он сам усадил Ягину спиной к проклятому камню! И даже не заметил! Только крайняя сумятица в мыслях и беспокойство за друга могли служить ему оправданием. И то слабым.

Увязая ботинками в снегу, Петр стал пробираться обратно к поляне. Снова и снова он взывал к Сашке, но соседство подозрительного типа мешало. Что-то в нем было странное, что-то, чему пока не удавалось найти названия. Прежде всего, неясно было, кто он. Ни на вурдалака, ни на оборотня он не тянул, отчего-то Петр был в этом уверен.

– Князь Волконский, – представился он, протягивая руку.

– Лефорж, – молодой человек с энтузиазмом ответил на пожатие.

– Живой?! – не удержался Петр, все еще сжимая ладонь, наполненную мягким теплом.

Молодой человек поднял брови.

– Что, простите? – уточнил он совершенно искренне, явно не имея ни малейшего понятия, где он и что вокруг творится.

– Нет, нет, это я так… – забормотал Петр. – В голове еще шумит от удара…

Ягина, кажется, говорила, что в одном из направлений – живая застава: возможно ли, что он просто заблудился и попал к потусторонним по ошибке? Пожалуй, не следовало пугать его раньше времени. Одно настораживало: если он и в самом деле француз, коим старается казаться, как же он прочитал то, что написано на камне?

– Девушка там, на поляне, – спросил Петр, меняя тему разговора, – не очнулась?

Тоненькие брови молодого человека вскинулись еще выше.

– Какая девушка?

Ледяная волна прошла по телу. Забыв обо всем, Петр бросился напролом через деревья.

– Ягина! – крикнул он, срываясь.

Выбежав на поляну, он выкрикнул имя снова, хотя уже видел, что ему никто не ответит. На снегу, у торчащего, словно толстый великаний палец, серого камня, виднелись фрак и несессер, багровели пятна крови, а вокруг в снегу таяли следы. В остальном же было пусто.

На мгновение поддавшись отчаянию, Петр схватился за волосы. Да что ж за проклятье!

– Что вы с ней сделали?! – зарычал он, хватая франта за накрахмаленный воротник.

– Помилуйте! – вскрикнул тот, от внезапности нападения переходя на чистый русский. – Я никого не трогал! Я полночи блуждаю по лесу, и когда вышел наконец к камню, здесь, кроме вас, не было ни души!

– Клянитесь!

– Даю вам слово!

Петр резко оттолкнул его и ударил кулаком по навершию камня. Позволив себе еще мгновение отчаяния, он с силой выдохнул. Прикрыл глаза, собирая мысли, а открыв – присел на корточки. Теперь, когда Ягина не закрывала камень спиной, на плоской стороне и вправду стала видна надпись. «Направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – голову потеряешь, прямо пойдешь – женатым будешь». Вот, значит, про что говорила Ягина. Да, пожалуй, прямая дорога наилучшая из трех, всего-то – насильная женитьба, Петру не впервой. Только похоже, саму Ягину придется искать не там. Огромные медвежьи следы с глубокими отпечатками когтей топтались вокруг камня, а потом уходили направо. «Голову потеряешь». Час от часу не легче.

Петр тяжело поднялся. Попробовал позвать Сашку и после минутной тишины услышал решительное: «Жива… справлюсь…». На большее сил ни у него, ни у нее не хватило, но сейчас и этого было довольно.

Обтерев лоб, Петр повернулся к мнущемуся неподалеку лжефранцузу.

– Кто вы на самом деле? – спросил он требовательно.

Тот отвел взгляд.

– Птичкин, Сергей Пантелеевич. Студент.

– Что делаете здесь?

Студент Птичкин помялся.

– Еду к помещику Троебурову в усадьбу. Выписан учителем для дочери – математика, пение, французский.

Учитель для дочери? Медведю? Зачем оборотню живой? Да такой, который и не подозревает, где очутился? Все это, без сомнения, было ловушкой, и бедный наивный студент попался, как глупый птенчик.

– Как вы попали сюда?

– Сюда? – попугайчиком отозвался Птичкин.

– Сюда… сюда… – Петр с раздражением подыскивал слова. – В лес! Как вы попали в этот лес?

– Получил указания: проехать по главной дороге, свернуть в рощу. Проехать заставу, а там – идти, пока не наткнусь на придорожный камень.

– Французом зачем представляетесь? – строго спросил Петр.

Молодой человек вжал голову в плечи.

– Платят… больше…

Краснел он тоже по-птичьи – исключительно носом, и в другой раз Петр смягчился бы сердцем от подобного вида, сейчас же малодушие злило.

– Бумаги при себе имеете? Рекомендательные письма? Аттестат? Паспорт?

– Все, все имею, – молодой человек дрожащей рукой достал из-за пазухи пачку бумаг и замахал ими, едва ли не намереваясь взлететь. – Все исправно!

Вот ведь простак. Да оборотни его сожрут и костей не оставят. Что ж, повезло Птичкину – так уж случилось, что спасение его жизни как раз входило в Петровы планы.

– Ну вот что… – Петр помедлил, обдумывая детали. Покусывая губу, он оглядел субтильную фигуру горе-студента – жилет будет, конечно, тесноват, а брюки коротковаты, да и франтоватые цвета и пышность платка не сходились со вкусом, однако выбирать не приходилось.

– Снимайте, – велел он, берясь за собственные пуговицы.

– То есть… позвольте! – оторопел Птичкин. Он прижал бумаги к груди, заслоняясь, и как-то даже приосанился, явно намереваясь защищать свою честь до последнего.

– Послушайте, – сказал Петр терпеливо. – То, что написано на камне, и в самом деле правда. «Налево пойдешь – голову потеряешь».

– Сказки!

– Отнюдь. В той усадьбе засели… разбойники, – объяснил Петр. – Разбойники, понимаете? Они заманили вас обещанием денег, а на самом деле собираются вас же ограбить и убить.

Птичкин насупился. Кажется, Петр говорил достаточно убедительно, чтобы он не сомневался.

– И что же… мне делать? – спросил он.

– Возвращаться.

– Без денег?

– К черту деньги! Отправляйтесь именно так, как пришли, след в след. А там уезжайте подальше и никогда не вспоминайте об этом гиблом месте. Но прежде – обменяйтесь со мной одеждой и отдайте ваши бумаги.

– Это еще зачем?

– За тем, что разбойники похитили мою спутницу. Она ранена, и ей нужна помощь.

Петр посмотрел выжидательно. У него, конечно, оставался крайний аргумент в виде пистолетов, но хотелось обойтись без крови.

Птичкин вскинул взгляд. Тоненькие светлые брови его сошлись на переносице.

– Я пойду с вами! – сказал он с неожиданной твердостью.

Этого еще не хватало. Петр поглядел на горделиво выпятившего грудь воробушка.

– Этим вы сделаете только хуже, – мягко, но убедительно сказал он. – Сергей Пантелеевич, позвольте мне разобраться. Уверяю вас, я справлюсь.

С этими словами он продемонстрировал пистолеты. Птичкин посверлил их взглядом. Засопел, явно все еще не совсем смиряясь с отказом, и принялся расстегивать пуговицы. Ну наконец-то.

Спустя некоторое время Петр стоял возле камня, одергивая манжеты рубашки из-под коротких рукавов горохового сюртука, а студент бултыхался в плечах Петрова фрака.

– Это ваши.

Петр посмотрел на протянутые на ладони бриллиантовые запонки.

– Оставьте себе. – Увидев, как у студента загораются щеки, он добавил: – Считайте это платой за ваши документы. Они ведь стоили вам денег?

У бедного Птичкина теперь вспыхнули и уши. Со скорбным лицом он спрятал запонки в карман. И тут же, нащупав там что-то, достал небольшую склянку. Петр едва снова не ударил себя по лбу: живая вода! Мертвым изображать живого – такой конфуз у медведей грозил бы ему второй смертью.

– Запомните, – наставительно сказал Петр, забирая бутылку. – Отправляйтесь обратно до той самой заставы, слышите?

– Слышу.

– Ну тогда ступайте, ступайте, – поторопил Петр.

Но студент ушел не сразу.

– Князь, – торжественно сказал он, протягивая руку. – Вы – благородный человек.

– Благодарю вас, Птичкин, – хмыкнул Петр. – Удачи.

Некоторое время он смотрел, как его фрак теряется среди деревьев, а потом открыл бутылку. Живая вода пахла марципаном.