Лес не походил ни на что ранее встреченное в потустороннем мире: не перешептывались деревья, не мелькали между стволами чудовищные тени, не скрежетали скелеты, не фыркали огнем крылатые кони. Лес, а заодно и поблескивающее за ним озеро были самыми обыкновенными, живыми, это-то и пугало. Куда сильнее мертвецов или духов.

А еще лес был, без всякого сомнения, поздне-весенним. Над головой в изумрудных кронах перекрикивались стрижи и малиновки, под ногами сверкали ландышевые жемчужины, перед самым носом пролетел деловитый шмель.

Куда это он попал? Петр крутанулся, озираясь, но ясности не прибавилось. Проклятая шкатулка, куда она закинула? Неужели она – очередной проход в Живую Россию? Не врата, не заслонка, а на этот раз – что-то вроде оконца?

Но даже живой лес – разве не был бы он сейчас глубоко-зимним? Снежно-белым, трескуче-морозным, скрытым сугробами по пояс? Совсем эта цветастая весна не походила на то, что они оставили в усадьбе.

Да где бы он ни находился – что теперь делать? Как вернуться? Ведь там, в тайной комнате, Ягина вынуждена сражаться с предательским конвоем! И пусть в храбрости и решимости Сашкиной подруге нет равных, в грубой силе она вряд ли сравнится с шестеркой обозленных оборотней.

Еще несколько часов назад план был прост – пробудить Иверию и вернуться, но с каждой минутой, словно нарочно, пунктов в нем прибавлялось: теперь требовалось немедленно найти способ попасть обратно во дворец, спасти Ягину, пробраться к государыне, забрать Сашку, и только потом искать способ отправиться домой. И чем дальше, тем сильнее каждый из пунктов усложнялся: сейчас Петр не знал, как выполнить хотя бы первый. Как вернуться, если даже не понимаешь, откуда?

Петр кинулся в одну сторону, в другую. Есть ли здесь люди? Или нелюди? У кого спросить совета?

Среди деревьев что-то бело-воздушно мелькнуло – платье? Петр вгляделся: да, мимо, в сторону озера, и правда бежала девушка. Кружевной подол клубился у ног, волосы растрепались, соломенная шляпка, сбившись на затылок, трепетала шелковой лентой.

– Оставьте! – вскричала она, закрывая глаза ладонями. – Нет, только не вы, не хочу смотреть на вас! Не хочу вас видеть!

Петр опешил. Это она ему?

– Сударыня, – он в удивлении отступил.

Сзади захрустел валежник, и из леса вырвался дюжий, несколько медведеподобный мужчина в красной рубахе и темном кафтане. Одежда его – с золотой вышивкой и меховой опушкой – была богатой, похожей на купеческую, разве что фасона давно вышедшего из моды, будто у актера домашнего театра.

Не разбирая дороги, он рвался следом, ломая ветки и отчаянно ругаясь.

– Нет уж, постой! – зарычал он, протягивая к девушке руку. – Тебе не убежать! За посрамление мое заплатишь!

Петр дернулся наперерез, но вдруг ближайшее дерево заворочало корнями, выдернулось из земли и шагнуло в сторону. Леший! Петр узнал его: тот самый, в виде бюста с оленьими рогами, хранившийся в тайном кабинете Иверии. Петр обрадовался старику, как родному.

Мгновение постояв, трепеща от натуги листьями, лесной дух принялся молодеть, отрастил косу и сузился станом, и к моменту, когда купец выскочил на поляну, оказался той самой прекрасной девушкой – Петр не слишком разглядел беглянку, но в красоте ее не сомневался. Дождавшись преследователя, Леший сорвался с места и бросился в самую чащу. Там он и вовсе размножился, и три одинаковые девушки разбежались в разные стороны, увлекая за собой совсем обезумевшего молодца, заставляя его метаться по лесу то за одним, то за другим белым платьем.

Убедившись, что несчастный нескоро поймет, кто играет с ним в догонялки, Петр отправился к озеру.

– Сударыня, – мягко позвал он, останавливаясь на почтительном расстоянии. Не хотелось усугублять волнение девушки, ей и без этого досталось на сегодня страданий.

Девушка сидела на траве, обнимая колени. Петр теперь в деталях видел английское платье в тонкую голубую полоску, газовую косынку на шее и уложенную на траву соломенную шляпку. Наряд в своей намеренной простоте был полон изящества, но старомоден – как и у купца, словно из постановки о прошлом веке.

Услышав его голос, девушка обернулась и охнула. Петр и сам не удержался от неподобающего вскрика. Но как тут не удивиться? Ведь перед ним была Иверия! Никаких сомнений, эта девушка с бледно-васильковыми глазами и растрепавшейся косой была императрицей Потусторонней России – только совсем юной! В ее образе не виднелось и намека на привычную жесткость характера: скулы хранили девичью округлость, а памятный шрам еще не оставил отметину на подбородке; в нежном лице и мягком взгляде читалась какая-то трепетная беззащитность.

Проклятый купец! За грубые попытки удержать силой его хотелось едва не растерзать.

Торопливо поднявшись, Иверия подхватила шляпку и выставила перед собой для защиты.

– Кто вы? – спросила она, отступая к озеру.

Что за странное колдовство? Или это сон, видение? Дверь в былое?

– Вы не узнаете меня? – Петр сбился, понимая, что спрашивает глупость. А там от смущения и вовсе добавил то, что никак не походило сейчас на правду: – Государыня…

– Оставьте шутки, сударь, – Иверия нахмурилась. Она разглядывала его со странным прищуром, будто что-то искала. – Имейте благородство раскрыть ваше имя.

– Простите мне мою бесцеремонность, – поспешил исправиться Петр. – Князь Волконский, Петр Михайлович.

Все еще изучая его, Иверия сделала шаг ближе.

– Одеяние ваше… вы не здешний, – догадалась она. – Да и прочее… щеки ваши бледны… дыхание скудно… и лесной дух, мой защитник, пропустил вас без задержки… – Она еще раз окинула его с головы до ног долгим взглядом и вдруг коснулась щеки, мимолетно, но обжигая теплотою кожи. – Вы оттуда? Из потустороннего мира?

Вот это игра судьбы! Петр усмехнулся. Мог ли он предугадать, что однажды станет «потустороннее» самой императрицы?

– Так и есть, сударыня, – он проглотил «ваше величество». – Я и в самом деле прибыл оттуда.

Иверия не испугалась, наоборот, рассматривала его теперь с любопытством.

– Вас прислала матушка? – спросила она. И вдруг словно вспомнила что-то и спохватилась: лицо вспыхнуло, брови сошлись в гневе, обращенном, правда, не к нему, а к кому-то невидимому. – Обманула, послала потустороннего! – вскричала она, прижимая ладони к щекам. – Исполнила желание – но повернула все себе на радость! Своенравная матушка! Дала свободу – и тотчас взяла обратно!

– Отнюдь! – поспешил заверить Петр. – Сударыня, поверьте, с вашей матушкой я не имею удовольствия быть знакомым.

Иверия посмотрела, выпытывая правду, и нахмурилась сильнее – теперь уже обращая досаду совершенно точно к нему.

– Тогда зачем вы здесь? – она притопнула мягкой туфелькой. – Не дали мне насладиться счастьем, отняли единственную надежду на чувство.

В глазах ее заблестели слезы, и Петр устыдился, хоть и никак не мог догадаться, в чем виновен.

– Сударыня, уверяю, я не имел такого намерения, – он прижал ладонь к груди. – Я здесь не по своей воле и вряд ли по чьему-то желанию. Скорее – это неумышленная, роковая случайность.

– Случайность? И все же вы именно здесь? И знаете меня?

Петр длинно выдохнул.

– Я знаю вас, Иверия Алексеевна.

Скрывая огорчение, Иверия отвернулась. Опустилась на траву, в облако белого муслина.

– Сударыня, если бы только я мог вернуть то, что, как вы говорите, я отнял… – начал Петр и после ее кивка сел рядом. – Молю вас, расскажите.

Иверия протянула руку, пригладила кончиками пальцев хрупкие ландышевые колокольца.

– Вы назвали меня при встрече величеством… стало быть, вы осведомлены, что я наследница большого трона?

– Осведомлен.

– Стало быть, знаете и о свойствах моей ледяной силы?

– Кажется, знаю.

– А слышали ли вы, что вместе с силой я унаследовала холодное, лишенное чувства сердце?

«Это неправда!» – хотелось возразить Петру, но он вовремя спохватился, что для этой Иверии у него нет доказательств – она еще не приняла Егора как родного, не освободила Сашку, не помогла Живой России. Так что он просто посмотрел на нее со всем вниманием:

– Расскажите.

Иверия сорвала ландышевую веточку и завертела в руках.

– Матушка сокрушалась, что вместо ее теплоты я с младенчества проявляю только батюшкин холод. Страшась, что, выросшая с этой силой, я смолоду стану ледышкой, она выспросила дозволение отдать меня на воспитание живым, в доброе семейство. Напитаться их теплом, пока время не придет вернуться; пожить в их тягостях, испытать их веселье – дружбу, любовь, заботы. «Пусть солнце отогреет сердце», – так она говорила.

Петр смотрел, как нежные белые венчики в ее ладони дрожат и кивают.

– И у вас получилось?

Иверия вздохнула.

– Сначала казалось, никакому лучу не пробиться в мой ледник. Живые винили меня в холодности: что ласково не улыбаюсь, не дарю поцелуев, что мягкости от меня не дождешься. И тогда я решила учиться – примечала других, старалась подобать им в манерах – смеялась, шутила, кружилась в танцах. И удивительное дело – я и впрямь теплела… – Она подставила руку: – Проверьте, ну же.

– Я вам верю…

– Нет уж, проверьте.

Петр бережно дотронулся до кожи на запястье – она и в самом деле была человеческой, теплой. Разглядев в задравшемся рукаве бледное предплечье, покрытое крошечными белыми волосками, он поспешил отвести взгляд.

– Вы правы, сударыня.

Иверия разгладила подол и уложила руки сверху, сберегая ландыш в ладони.

– Я узнала, что такое веселье и дружба… И все же одного так и не успелось: испытать то самое чувство, о котором по вечерам шепчутся девушки, о котором поют песни, пишут тайные письма… Мне казалось, оно нагрянет само собою – но дни шли за днями, а любовь так и не являлась. А на днях предо мною предстал посыльный от матушки, сказал, что время мое здесь на исходе. Что вскорости мне следует подойти к этому озеру, сказать нужные слова, и меня встретят провожатые в потусторонний мир: я войду в свою полную силу, сяду на трон и стану Лесною царицей. Во мне все сжалось от страха – вот-вот навеки покину живых, навеки утрачу тепло, а главного так и не испытаю. И я взмолилась, упросила матушку сжалиться – помочь мне хоть однажды познать любовь. Настоящую, пламенную, земную…

Любовь? Петр едва верил своим ушам. Разве можно было, вспоминая ледяную Иверию, представить, что когда-то она мечтала о земной любви? Роняла слезы оттого, что сердце пустует? И все же сейчас перед ним сидела не императрица и самодержица Всероссийская Потусторонняя, а юная невинная душа, не закаленная властью и ответственностью за целое государство.

Невиданное доселе волнение поднялось в груди от ее рассказа, Петр понял, что сидит, не шелохнувшись, ожидая развязки.

– И что же вышло?

– Матушка дала позволенье влюбиться – лишь однажды. В первого, кого увижу.

– Кого же вы увидели? – спросил Петр, подаваясь вперед.

Иверия посмотрела на него, будто он был туговат на мысли.

– Вас! – сказала она, ткнув для верности в его сторону указательным пальцем. – Не живого, теплого сердцем и щедрого на чувство, а вас!

Петр на мгновение потерял дар речи. Мысль о том, что Иверия могла бы проникнуться к нему чувством, обожгла так внезапно и своевольно, что затылок взмок, прежде чем разум воспротивился. Влюбить ее в себя просто потому, что первый попался на глаза, – разве в этом есть заслуга?

– И что же, вы… – пробормотал он, не веря, – вы… меня…

Иверия склонила лицо и вгляделась. Близко-близко, не мигая, посмотрели на него прозрачно-голубые глаза, а теплые кончики пальцев погладили щеку. Свежий аромат малины – чистый, без примеси холода – окутал, отуманил голову. Петр застыл. На мгновение показалось – поцелует?..

– Нет, – Иверия отстранилась. – Хороши вы, Петр Михайлович: и осанка гордая, и взгляд добрый, и ресницы, – она усмехнулась, – совсем девичьи. Но смотрю на вас – и сердце не трепещет, любуюсь – а грудь не полнится. Но это и ладно: значит, встретить потустороннего мне не страшно, значит, я еще успею увидеть и полюбить живого.

Петр кивнул с облегчением и все же – не без досады.

– Зачем вам такая любовь? – спросил он, осаживая разбушевавшуюся щекотку между лопаток.

– Какая «такая»?

Петр поискал слово.

– Напускная. Внезапное чувство к тому, кого не знаешь, с кем нет родства взглядов, мыслей, с кем никогда не говорил… это и не любовь, а так – наважденье.

В лице Иверии отразилась растерянность.

– Что же делать, если это моя последняя возможность испытать заветное чувство?

– Отчего вы так говорите? Разве вам запрещается полюбить в потустороннем мире?

– Стоит мне вернуться туда – и мое сердце окончательно заледенеет. А если я все же когда-нибудь полюблю… – Иверия опустила взгляд, рассматривая траву у кромки пруда, – я растаю.

Петр не сразу понял, что означают ее слова.

– Нет, это несправедливо! – возмутился он. – Это слишком жестоко!

– Я давно смирилась. В обмен я получу мою силу… стану наследницей лесного престола. Я лишь хотела успеть – пока есть время, понимаете?

Петр кивнул. Он и в самом деле понял.

– Возможно, это и к лучшему, – сказал он. – Любовь… она далеко не всегда ландыши и сердечный трепет…

Иверия заглянула ему в лицо.

– Отчего вы говорите такое? Разве вы любили?

Будто что-то поднялось со дна болота, илисто всколыхнулось. Казалось, отболело, но нет, затянулось, заросло ряской – и гнило. А теперь со всей гадостью всплыло на поверхность.

– Любил. – Петр запустил пальцы в волосы, взъерошил. – Правда, недолго.

– Недолго? Разве если однажды полюбишь – это не навечно? Что может встать на пути такого чувства?

Петр стал смотреть, как одинокий муравей тащит на спине огромную, вдвое длиннее его самого соломинку.

– Гордость…

Иверия коснулась его ладони. Будто бы погладила, но когда она отвела руку, оказалось – оставила веточку ландыша.

– Она полюбила другого?

Петр аккуратно сжал пальцы.

– Если бы полюбила… если бы встретила достойного, того, кто смог дать ей больше счастья, если бы пришла и рассказала… я с готовностью остался бы другом, отпустил бы без дурной мысли! Но бросить ради подлеца, ради низкого, развратного человека… едва не сбежать с ним – постыдно, скрытно, под прикрытием ночи… поверить лживым речам, решиться на предательство! – Дыхание сбилось, над губой выступил пот. Петр сжал кулак – и вздрогнул. Посмотрел на пальцы, туда, где в них белело цветочное крошево. Он встряхнул и обтер руку. – Впрочем, все это в прошлом, я почти забыл.

– Забыли – но не простили. – Иверия смотрела, склонив набок голову, и глаза ее чуть блестели.

– Простить… – Петр желчно усмехнулся. – Да, да, падшую женщину следует простить, но я не могу, не могу, сколько бы ни было извинений, сколько бы ни было виноватых писем…

– Что она писала?

Петр дернул плечом.

– Не знаю, я не стал открывать. Сандра… моя сестра читала, но я запретил ей говорить об этом. – Он снова взъерошил волосы и снова пригладил. – В любви никак не защититься от разбитого сердца – даже если чувство обоюдно и развивалось со временем, позволяя узнать и привязаться друг к другу. Что же до вашего заклинания – оно и вовсе не принесет ничего, кроме страданий. Кто знает, какой человек встретится вам – а если он будет не достоин? К примеру, тот купец – отчего вы от него бежали?

Иверия отвела взгляд.

– Грубый он. Приехал в деревню, с первой встречи убеждал, что влюбился, а как отказала, рассвирепел. Хотел силой взять то, что не давала добровольно.

– Видите? А если попадется мерзавец, вроде этого купца? Поверьте, есть много вещей, которые помогут испытать искомое теплое чувство. Красота природы, волшебство истории, очарование музыки…

– Музыка… что ж, тут вы правы, – сказала она. – Есть у нас пастух… рядом с ним и правда душа светлеет. Ну вот что, спойте мне? – попросила она вдруг, ища его взгляда.

– Спеть? – смутился Петр. – Да я, право, и голоса-то не имею. Моя сестра, Александра, поет так, что обо всем забываешь, я же…

– Спойте, прошу вас. Раз любви мне не узнать, так на прощанье с сердцем хоть однажды насладиться…

В жемчужно-голубом взгляде было столько робкой просьбы, что Петр сдался. Прочистив горло и сдвинув для уверенности брови, он затянул:

Иверия сидела молча, склонив голову, слушала внимательно и не прерывала, и это придало силы голосу.

На этих словах Иверия отвернулась и спрятала лицо в ладонях. Плечи ее вздрогнули.

– Вы плачете? – в смятении Петр подался ближе. Хотел было коснуться, но не посмел. – Ваше в-в… Иверия Алексеевна, я расстроил вас? – Мысленно он обозвал себя чурбаном и болваном: надо же было выбрать про любовь! И перед кем – перед той, кто страдает от неспособности испытывать это чувство. – Сударыня, позвольте, я выберу другое – про соловья? Кажется, Сашка что-то такое пела… Или про коня? Постойте, как там… «Конь боевой с походным вьюком… у церкви ржет – кого-то ждет…»

– Остановитесь, стойте, не нужно! – запротестовала Иверия, и Петр только сейчас понял, что трясется она не от слез. Она смеется!

– Сударыня?! – спросил он, чувствуя, как молодой заливистый смех иголочкой колет в гордость.

– Простите меня, Петр Михайлович, простите, – Иверия прикрыла улыбку ладонью, но глаза все еще блестели. – Боюсь, пением вам точно не пробудить во мне сердечного трепета.

Она впервые смеялась – и Петр залюбовался. Невозможно было насмотреться на искры в лукавом взгляде, на радость смешливых морщинок, на тепло, украсившее щеки.

– По крайней мере, вы развеселились, – улыбнулся он, чувствуя, как у самого что-то тоненько дрожит в груди. – А что до любви… поверьте, она у вас обязательно будет. Может быть, не такая романическая, но она наполнит вас и подарит счастье.

– Откуда вы знаете? – удивилась Иверия. – Вам ведомо грядущее?

Петр спохватился, что сказал лишнее. Мысли заметались. Можно ли говорить о таком? Может ли он открыть, кто он и откуда? А если это все испортит, нарушит чары?

– Вот же ты! – раздалось вдруг со стороны леса. Обезумевший, багровый от исступления купец выскочил из-за деревьев и бросился навстречу. – Всю ночь ищу тебя! Довольно убеждений!

Иверия вскрикнула и закрыла лицо ладонями.

– Не хочу! – взмолилась она. – Не хочу напускной любви! Наваждения, страданий, ничего не хочу!

Петр вскочил.

– Не страшитесь, ваше величество! Я ему не позволю!

В груди бушевало пламя. Никому он не позволит украсть сердце холодной императрицы. Уж лучше пусть оно льдиной лежит в груди, чем станет игрушкой в руках того, кто не достоин. Об одном он жалел – что не имеет при себе дуэльных пистолетов.

– Сударь, – сказал он с тихой, но ощутимой угрозой, – если вы только цените свою жизнь – убирайтесь.

Лицо чужака, вспухшее и налившееся кровью, перекосилось, зубы оголились в животном рыке. Казалось, он на грани помешательства – и едва ли услышал хоть слово. Вытаращив глаза, он бросился навстречу.

– Я не шучу! – Петр повысил голос. – Убирайтесь!

Видя ослиную упертость детины, он приготовился вопреки принципам опуститься до мужицкой потасовки. Он даже сжал кулаки, намереваясь держать удар, но купец бежал на него, не думая защищаться. А подобравшись вплотную попросту пробежал насквозь, будто Петра не было вовсе! Мгновение – и вот он позади.

Но далеко не убежал. Петр едва успел обернуться, как детина застыл, глядя вверх с животным страхом.

– Демон! – крикнул он, пятясь. – Демон!

На пути у него стоял леший-хранитель. Глазницы лесного защитника горели жутким зеленым пламенем, рога с треском пускали искры, а из челюсти вырывался бурлящий дым. Если бы Петр не видел его до этого в образе гипсового бюста, он, пожалуй, малодушно мелькал бы пятками, как делал это сейчас глупый детина.

Подойдя к лешему, Петр склонил голову.

– Благодарю вас, сударь.

Леший направил на него зеленый взгляд, посверлил мгновение и зашагал прочь, тяжело переставляя ноги-корни.

Петр кинулся к берегу.

– Сударыня, можете быть уверены, он вас больше не потревожит.

Иверия обернулась.

– Я уверена, – сказала она, и в голосе ее слышалось что-то новое. Будто уверенность ее относилась не только к словам Петра, но и к чему-то другому, гораздо более значимому.

Петр встал рядом, помог ей подняться.

– Вы… решились?

Иверия кивнула. Взгляд ее снова устремился к озеру. К легкому туману, молочной пенкой покрывающему воду, к нежному колыханию рогоза, к темнеющему на той стороне лесу.

– Решилась.

Она ступила к берегу, и вода заплескалась у ног, словно приветствуя, притягивая ближе. Петр отчего-то не сомневался: озеро – то самое. Врата в потусторонний мир, через которые провел его Егор.

Иверия достала из мешочка на поясе шкатулку, собрала пальцами щепотку содержимого и бросила в воду.

– Щука, щука, покажись, щука, щука, сон свой сбрось; посмотри, что принесла я: гречку, просо и овес.

Стоило словам прозвучать, как лицо ее побелело. Сдавленно охнув, она прижала ладонь к груди, и когда Петр подставил руку, тяжело оперлась на нее. Несколько раз коротко вздохнув, она подняла голову и – о да, Петр узнал его, холодный, лишенный всякой мягкости взгляд потусторонней императрицы. В малиновый аромат впервые вмешались нотки мороза, и даже бирюза в глазах выцвела, побледнела до хрусталя.

– Мое сердце, – шепнула она, поднимая на него растерянный взгляд.

В то же мгновение поверхность озера взрезал огромный плавник. Щелкнув зубастой пастью и крутанувшись, чудовищная рыба взбила пену, подняла волны, а на берег ступила человеком. Грузным, основательным мужчиной в серебристом камзоле и с проседью в зеленоватой шевелюре. Брови его топорщились, а длинные усы развевались, словно ожившие шнурки от кивера. Никогда прежде Петр его не встречал, но вот глаза узнал: пусть выцветшие, пусть утопленные в морщинах, но это, вне всякого сомнения, были смешливые глаза Егора.

Не замечая Петра, он раскрыл объятия навстречу Иверии.

– Ну здравствуй, Иверушка, – сказал он, расцеловав ей щеки. – Помнишь дядьку Никифора, водяного царя?

Иверия смотрела в ответ внимательно, хоть и не улыбаясь.

– Мое сердце, – повторила она, прижимая руку к груди.

Водяной поднял брови.

– А что сердце? Не жалей его, душа моя, – сказал он, беря ее под локоть. – Твой отец завещал мне учить тебя быть царицей, так вот запомни первый твой урок: сердцем трона не удержишь… Ну пойдем, пойдем, там уже готовят прием в твою честь, все съехались к тебе на знакомство.

Иверия шагнула к воде вместе с ним, как вдруг обернулась.

– Спасибо вам, Петр Михайлович, – сказала она, даря ему на прощание печальную улыбку. – Желаю вам найти в себе силы для прощения. Пока сердце горячо – все возможно.

В груди сжало так, что Петр бросился к ней. Зажмурив глаза на последствия, он схватил ее за руку и торопливо заговорил:

– Ваше величество! Не знаю, что это за колдовство – сон, явь или былое – но я должен хотя бы не попытаться. Послушайте же, вы… вам и всей Потусторонней России грозит смертельная опасность! Кощей…

Удивленное лицо Иверии дрогнуло и вдруг пошло трещинами, словно утренняя наледь под солдатским ботинком. Петр сжал руки сильнее, но пальцы схватили пустоту, а потом и весь мир схлопнулся, смялся бумажным обрывком и исчез, поднимая в небо в слепом, невесомом полете. Последнее, что он запомнил, были соломенная шляпка на берегу и трепещущие на ветру разноцветные ленты.