Борис устроился у разбитого молнией дерева, того самого, к которому в прошлый раз был привязан Константин. Теперь сюда вынесли украшенный мехом трон Синицы, на нем-то и восседал болотный царевич. Одет он был по-военному, в зелено-золотое, но на плечо накинул роскошную соболиную шубу.

– Какие гости! – воскликнул он, и Александра в который раз подивилась, как лицо Константина может так холодно, так бесчеловечно улыбаться. Это был он, в каждой черточке, в складках губ, в разлете бровей, в темно-серых глазах и высоких скулах, и все же она сейчас ни за что не перепутала бы двух братьев. Что-то мелькало во взгляде Бориса, что-то непримиримо расчетливое, бесстыдное, и это уродовало красивые черты сильнее любого шрама.

Невдалеке стояла запряженная тройкой и украшенная болотным гербом царская карета, а за ней догорал соловьиный лагерь. Шатры полыхали, самые мелкие уже превратились в пепелище. Свист, крики и ржание стихли, из звуков оттуда теперь доносились только треск обрушения и щелканье лопающихся балок.

– Несколько отрядов вырвались из окружения и ушли в горы, – доложила Борису русалка, вынимая из ушей затычки. – Прикажете догнать?

Борис похлопал по бедру снятой перчаткой.

– Оставьте, мы здесь не задержимся. Птица обезглавлена – а ощипывают ее пусть отцовы стервятники, это их дело.

Александра встала, как могла, прямо. Мороза она почти не ощущала: несмотря на зимнюю пору, воздух был теплым, почти весенним, а от догорающих шатров и вовсе тянуло сухим, колючим жаром. И все же плечи то и дело пробивало дрожью.

Некоторое время братья смотрели друг на друга молча. Борис не выдержал первым.

– Вот уж нежданная встреча. – Когда Константин не ответил и на это, он сделал небрежный жест рукой: – Прости, я бы развязал тебя, но ты ведь, кажется, беглый преступник.

Константин пропустил его издевку мимо ушей.

– Зачем ты здесь?

– Я мог бы спросить у тебя то же, – Борис пригладил мех на воротнике. – Разве не следует тебе сейчас стоять перед толпой и ждать приказа палачу? Каким чудом ты выбрался из бастиона?

– Каким чудом ты пробрался в столицу?

Борис поднял брови и улыбнулся.

– Знакомство с нужными людьми творит чудеса. – Он перевел насмешливый любопытный взгляд на Александру: – Ну да ты это знаешь…

Константин шагнул вперед, возвращая себе его внимание.

– Я невиновен, – сказал он мрачно, – и рано или поздно об этом станет известно.

– Лучше поздно, – Борис плавным движением вывернулся из шубы, – у меня еще много дел. Например, вот, – он потянулся к бедру и продемонстрировал наградную шпагу с изумрудными листьями на эфесе.

Рядом замычали, и Александра только сейчас разглядела, что с другой стороны трона на коленях стоит связанная Синица. Рот ей заткнули красной тряпкой.

Константин тоже увидел, и лицо его затвердело.

– Пытаешься выслужиться перед отцом?

– Разве это осудительно для наследника короны?

– Зря стараешься. Я уже говорил, отец выбрал Катерину…

Борис прищурился.

– А я уже говорил: это мы еще посмотрим. У него есть время выбрать того, кто по-настоящему достоин. Сколько отец пытался избавиться от этой воровской шайки, и все без толку, а я пришел – и одним махом. Погляди, – он поднялся и широко обвел пожарище рукой, – хорошо горит, хорошо! Ну и кто после этого настоящий продолжатель дела Кощея? Блаженный фразер, полоумная девчонка или тот, кто привезет ему желанный подарок?

Позади раздалось яростное, возмущенное ржание. Три русалки, еле удерживая, тянули Кудая. Тот вставал на дыбы, отчаянно бил копытами и рвался. Как и в прошлую встречу, Александра с восхищением смотрела на изогнутую речной волной шею, на черную с голубым отливом шерсть, на тяжелую смоляную гриву. Какая стать, какая гордость! Нет, такого не усмирить, Борис может быть хоть трижды наездником, а на такого ему не усесться.

Синица, увидев своего боевого друга во вражьих руках, задергалась в путах, но не смогла даже подняться.

Борис сделал несколько шагов к своенравному угольному карпату.

– Ну, ну, – сказал он, выставляя руку. – Выпей.

Одна из русалок поднесла ведро с водой. Борис провел ладонью, и прозрачная поверхность подернулась тиной. От нее потянулся тяжелый болотный дух.

– Пей, пей, – повторил Борис, убеждая сильнее.

Кудай мотал головой, перекидывая блестящую гриву то направо, то налево, но шея его, против воли, клонилась все ниже. Александра в смятении следила: еще, еще. Вот наконец морда ткнулась в воду, он сделал несколько глотков – и тут же стих. Успокоился. Прошло дрожание мышц, опал хвост, потухли глаза. Поднялся он покорным, смирным.

– Вот и молодец, – Борис похлопал его по влажной морде. – Вот и умница.

Синица, глухо воя, согнулась, упала головой в снежную слякоть. Александра ощутила ее боль, как свою – что бы с нею было, если бы проклятый цесаревич сотворил подобное с Делиром?!

Она обернулась на Константина. «Ну что же ваша дипломация? – хотелось ей закричать. – Вы же говорили, что с любым возможно договориться?»

Константин встретил ее взгляд и кивнул, будто прочитав мысли.

– Послушай, – сказал он, делая шаг навстречу брату. – Ты получил, что хотел, взял шпагу, тебе уже есть, с чем вернуться к отцу, чтобы заслужить его расположение. Больше не нужно крови – отпусти ее.

– Отпустить? – Борис насмешливо обернулся на Синицу. – И упустить такую возможность? Отец украсил ворота головой Соловья, а я добавлю украшение не хуже. Ну уж нет, пусть птички посвистят вместе.

Губы Константина нервически дернулись, прежде чем он смог выдавить слова:

– Я… я прошу тебя…

Борис удивленно вздернул брови и хохотнул.

– Плохо просишь, – он достал из-за пояса пистолет, щелкнул курком. Грохнул выстрел, и Константин, неловко дернув плечами, упал на колено. Над самым сапогом задымилась рана.

С грозным писком на Бориса устремилась крошечная крылатая тень, но на этот раз он ждал ее и точным ударом ладони смахнул в снег.

«Живодер!» – мысленно выругалась Александра, глядя, как Руссо болезненно трепыхается в сугробе. Если бы только не связанные руки, она сейчас же достала бы саблю, кинулась бы с темляком – сделала бы хоть что-то! Бессилие сводило с ума хуже любого страха.

У стоявшей неподалеку кареты хлопнула дверца, внутри послышались возня и недовольный старушечий голос.

– Коко, что там за стрельба? – раздалось оттуда, перемежаясь бормотаниями: «Нет, вы, матушка, оставьте меня». – Коко! – «Нет уж вы отпустите, голубушка, иначе запрыгаете отсюда жабой!» – Коко, мы скоро поедем?

Внутри гулко ударилось, кто-то ойкнул, и тут же сама Яга Францевна гордо вышагнула на подножку.

– Гран-мама! – окликнул Константин и тут же сквозь зубы сказал брату: – Имей благородство отпустить хотя бы ее!

Обменяв у русалки пустой пистолет на заряженный, Борис поднялся. Откинул волосы на сторону, на мгновение прикрыл глаза, потом обернулся и – Александра ахнула! – превратился в Константина: взгляд потеплел, а губы кротко, немного по-детски улыбнулись.

– Конечно, гран-мама, – сказал он с самой искренней добротой, приближаясь и беря Ягу Францевну за руки, – осталось немного, сущий пустяк. Буквально через несколько часов вы встретитесь с Ягинушкой, даю вам слово. Вы, главное, оставайтесь в карете, никак нельзя допустить, чтобы вы простудились.

С этими словами он заботливо поправил у нее на плечах шубу – так, чтобы высокий воротник отгородил происходящее перед троном. Александра посмотрела на старуху с надеждой. Ах если бы только удалось открыть заслонку, сбежать у русалок прямо из-под носа!

– Яга Францевна! – крикнула она в отчаянии, но Борис едва уловимым движением сдернул стальной рожок со старушечьего уха. Прежде чем подняться в карету, он повернулся к главной русалке и бросил: – Закончите с воровкой, я вернусь за остальными.

Только он скрылся внутри, русалка достала из-за пояса пистолет – легкий и изящный, гораздо миниатюрнее тех, к которым привыкла Александра, – и принялась методично заряжать его.

– Наина Назаровна, – негромко, но настойчиво сказал вдруг Константин.

Русалка посмотрела на него искоса.

– Ваше высочество? – вернувшись к зарядке, она достала из коробочки на поясе небольшую пулю.

Константин попробовал подняться, но снова завалился на простреленное колено.

– Наина Назаровна, – порывисто начал он, не спуская с нее взгляда, – не совершайте ошибки. Я вижу, вы высоко цените моего брата – так уберегите его от оплошности. Не дайте ему попасть в окончательную немилость отца.

– Что вы хотите этим сказать? – пуля с мягким стуком вошла в трубочку на стволе пистолета.

– Послушайте, Наина Назаровна, вы рассудительнее Бориса. А еще вы служили когда-то у моего отца и знаете, что он всегда строит планы на много ходов вперед. Так вот, разве он отдавал приказ уничтожить Каганат? Да, он требовал привезти ему шпагу, но о соловьях речи не было. Не значит ли это, что у него особый расчет? Возможно ли, что действия Бориса нарушат его планы?

Русалка выслушала его молча, плотно сжав губы, и подняла пистолет на Синицу.

– Ваше высочество, царевич отдал мне приказ и… – скрипнул, взводясь, курок.

– Наина Назаровна! – от волнения Константин заговорил быстрее и громче. – Борис думает, что заслужит расположение, привезя мертвую Синицу, но разве это не покажет отцу, что сын старается превзойти его? Что считает отца старым и неспособным? «Сколько отец пытался избавиться от этой воровской шайки, и все без толку, а я пришел – и одним махом» – разве не это он услышит? Разве вселят в него отеческую любовь подобные мысли? Как вам кажется: захочет он приблизить такого наследника – или отдалить, чтобы не вздумал занять трон раньше положенного?

Александра слушала, забывая дышать, боясь пропустить хоть слово. С удивлением она видела, как в лице русалки проступает сомнение. Время шло, а она, хоть и не опускала пистолет, но все же не стреляла. Неужели Константин прав и переубедить возможно даже свирепого убийцу?

– Ваши доводы разумны, ваше высочество, – проговорила наконец русалка, – но они лишь предположения.

– И все же они могут оказаться правдой, и в этом случае Бориса ждет еще большая немилость. Вы знаете, Наина Назаровна, любые ошибки исправимы – кроме смерти.

Только бы удалось! Только бы русалка поверила! Александра не отрываясь смотрела то на нее, то на Константина, как вдруг что-то насторожило ее в суровом сосредоточенном молчании Синицы, в неподвижной напряженной позе. Александра пригляделась – и заметила блеск крошечного лезвия. Так вот отчего Синица молчит, вот отчего сидит внешне спокойно: еще немного – и она сможет сбросить путы! А там – выхватить пистолет из рук ничего не подозревающей русалки и освободиться!

Кровь ударила в виски, Александра распрямилась, готовясь к бою. Вот! Уговоры хороши, и все же это вернее! С тем же пылом, с каким только что желала победы Константину и его дипломации, она сейчас жаждала триумфа Синицы. Стараясь не вызвать подозрений, она искоса следила, как лезвие врезается в тугое тело веревки и мысленно подбадривала: скорее, скорее!

– Прошу вас – не ради милосердия, – продолжал меж тем Константин, – я знаю, вам отдали приказ и противиться Борису не в ваших силах, даже если душа ваша не согласна. И все же вы ратуете за моего брата, и я вижу, вы имеете на него благотворное влияние, Наина Назаровна, не дайте ему погубить себя. Убедите его взять шпагу и отпустить Синицу, предоставьте царю самому выбрать судьбу своего врага…

К полному удивлению Александры, русалка опустила пистолет. Но ведь и веревка уже на последней нитке!

– В ваших словах есть разумность, – сказала русалка задумчиво. – Я попробую объясниться с его высочеством…

При этих ее словах из кареты выскочил Борис – взъерошенный, с царапинами на щеке и порядком взбешенный. Кажется, Яга Францевна, лишенная слухового рожка и превратившаяся из милой старушки в безумную ведьму, задала ему жару.

Теперь он быстро приближался, держа в руках тяжелый, ржавый на обухе топор. Увидев Синицу, он зло оглянулся на русалку.

– Она все еще жива?

– Ваше высочество, – сказала Наина осторожно. – Не лучше ли привезти ее вашему отцу пленницей? Тогда его величество сможет сам…

– Это он вам напел? – презрительно спросил Борис.

– В словах вашего брата есть разумность…

– В словах моего брата – предательство и трусость! – выхватив пистолет у русалки, он направил дуло в Синицу.

Путы в этот момент спали, она вскочила – и тут же раздался выстрел. Синица вздрогнула.

Нет, нет, она же свободна! Соловья не сдержать ни путами, ни стенами, ни хитрыми замками! Александра подалась вперед, ожидая, что сейчас Синица воткнет лезвие Борису в сердце и бросится прочь. Но вместо этого она взмахнула руками, покачнулась и завалилась на бок. «Зяблик…» – дернулись ее губы, прежде чем замереть. Пробитый справа синий мундир стремительно чернел кровью.

– Ты… ты… – зарычал Константин, пытаясь подняться. Борис выхватил из-за пояса русалки новый пистолет.

Как же Александра ненавидела его сейчас! Как желала ему смерти! Мерзкое, склизкое чувство затопило внезапно – с головой, так сильно, что под веками загорелось, а на язык из горла брызнуло горьким.

– Опусти! Не смей! – закричала она, сама не зная, чего пытается добиться бессмысленным криком.

Борис вдруг пошатнулся, а рука с пистолетом против воли дернулась вниз. Глаза его вытаращились, он дико оглянулся, нашел неверящим взглядом Александру – и тут же передернулся, словно сбрасывая с плеча чужую руку. Снова поднял пистолет.

Прогремел новый выстрел, Константин повалился в снег. Остекленелые глаза его уставились в небо.

Александра не смогла даже закричать, только захрипела. Не было ни слез, ни боли. Силы покинули ее, будто вылитая из бурдюка вода. Она бы упала, но Борис подошел и схватил ее за волосы. Близко-близко оказались серые глаза с болотными прожилками и тонкий шрам, стрелой рассекающий бровь и щеку.

– А вы что же, – спросил он, вглядываясь ей в лицо, – нашей, значит, болотной крови?

Схватив за эполеты, он потащил ее по снегу. Подтянул к ведру – тому самому, из которого пил Кудай, прежде чем подчиниться, – и бросил лицом вниз.

Голова ушла под воду. Холодно, липко, мерзкая болотная горечь! Отпусти, отпусти, мерзавец! Александра вскинулась, отфыркиваясь, но он снова сжал ее волосы и теперь с силой надавил, так, что не двинуться. Легкие вздулись, в глазах заполыхала боль – будто крысы грызли веки. Держи, держи дыхание, Александра, не сдавайся! Не смей открывать рот, не смей дышать носом. Только бы не превратиться в болотную тварь, только бы не стать как он, только бы не сделаться частью проклятой топи! Но как же горит за ребрами, как же разрывается грудь! Александра забилась в хватке, затрепыхалась скользкой рыбой, стараясь вырваться, но Борис все держал. Нет, нет, лучше умереть, чем принадлежать трясине. Принадлежать Борису. Руки и ноги заколотило, тело потеряло всякое чувство, кроме удушья, Александра целиком превратилась в затаенный, сдавленный вдох.

Сознание начало покрываться темнотой, как вдруг Борис дернул руку вверх. На резкий, холодный, такой чистый воздух. Воздух! Александра открыла рот, чтобы вдохнуть его, проглотить – жадно, широко, будто откусить, будто он был твердый. Но прежде чем она бы успела, крепкая рука снова окунула в воду. Обратно в жгучую черную муть, туда, где плескалось столько боли. Только не это! Не хочу, не хочу! Александра сжала зубы, мысленно закричала, завыла. Чернота опять навалилась, но вода вдруг отхлынула. Резкий ветер обжег в лицо. Он подразнил, посмеялся – и опять сменился тугой непроглядной жижей. Все смешалось, мир превратился в пытку. Больше не могу, не могу! В очередной раз уходя под воду, Александра знала, что сдастся, что сил терпеть больше не найдется.

Вот рот раскрылся, вот язык дернулся, вот ледяное прокатилось по горлу. А вот на шее вспыхнуло так, будто с каждой стороны воткнули по ножу и теперь мерно свежевали.

Когда Борис вновь вздернул ее в воздух, Александра повисла безвольно, словно кукла. Гадкая вонючая вода пошла ртом и носом, хлынула из открывшихся прорезей в шее. Все еще удерживая за волосы, Борис рассматривал ее, будто жука, забравшегося ночью ему в ботинок.

Потянувшись к шее, он коснулся трепетной мокрой кожи. Провел пальцем по самому больному месту.

– Отпусти, – прохрипела она, пытаясь разбудить прежнюю ненависть, заставившую его опустить пистолет.

– Не стоит, – сказал он почти ласково. – В тот раз я не ожидал – больше вам меня не сбить, не старайтесь.

Вздернув голову Александры выше, он еще раз задумчиво ее оглядел.

– Что он нашел в вас? – хмыкнул он. – Вы же… простушка…

– А вы… – Александра подавилась слизью, из горла вырвалось отвратительное хлюпанье. – Я много повидала здесь потустороннего… но впервые вижу настоящую нечисть.

Что ж, по крайней мере, послушной ему она не стала.

Борис рассмеялся. Посмотрел красивыми глазами на Константина, улыбнулся его губами, бесстыже показывая белые зубы. Одобрительно похлопав Александру по щеке, он отпустил ее волосы – так резко, что она упала, ударившись лбом о край ведра. В голове зашумело, мир по краю взгляда расслоился. Подняться она не смогла, только смотрела, как Борис пружинисто встает. Все еще усмехаясь, он подошел к Константину и сдернул с цепочки на груди медальон. А вместо него подвесил слуховой рожок. Рука Константина при этом дернулась, пальцы спазматически сжались.

Тяжелые капли упали с неба на щеку, еще и еще. Холодный злой дождь с силой забарабанил по коже, словно картечь.

– В телегу их, – приказал Борис. – А с этой, – кивнув на Синицу, он подобрал из снега топор и бросил русалке, – вы знаете, что делать.

Подойдя к Кудаю, он лихо вскочил в седло. Конь всхрапнул, дернул ушами, а когда наездник вонзил шпоры ему в бока, беспрекословно подчинился. Захлюпали копыта, все дальше и дальше.

То, что случилось потом, Александра не увидела, только услышала. За спиной тяжело свистнул воздух, и металл с резким хлюпаньем разрубил влажную мякоть, шкрябнув по кости.

Александра едва чувствовала, как руки подхватили ее и потащили по снегу, вздернули в воздух и бросили на мокрую солому. Раздался свист, удар хлыста, мир дернулся и затрясся мимо.

Ледяной дождь все бил по коже, заливался за шиворот, морозил затылок. А под веками горели слезы.

«Петро! Петро, ты слышишь?» – закричала она безмолвно.

Никто не ответил.

И вдруг сквозь визг колес, чавканье снега и кровавый шум в висках Александра услышала хриплый шепот.

– Саша… простите меня, Саша…

Она вывернулась, подтянулась, избегая смотреть на пробитую грудь, уткнула голову в твердое плечо. Почувствовала, как Константин прижался щекой. Как коснулся макушки.

– Он должен поплатиться, – сказала она вдруг, сама удивляясь своей решимости. Но это было правдой: она решилась. – И если расплата не может быть совершена вашей рукою, значит, будет совершена моей.

На мгновение Константин под ней окаменел. А потом его грудь тяжело поднялась – и опустилась.