Старуха продолжала бесноваться, и Константин обхватил ее, прижимая к себе изо всей силы. Она вцепилась ему в плечи, вонзила зубы, захрипела. Александра потянулась оттащить, но он выставил руку. Мол, не надо. Пусть.

Смотреть на них было невыносимо, она отвернулась. Убедила себя, что, по крайней мере, заняв челюсти, старуха неистовствовала молча.

С той стороны занавески в это время шло великое торжество. Выглянув в просвет, Александра увидела прежний шатер Синицы, разве что в еще более богатом убранстве. Не смея высунуть носа, она сквозь щелку разглядывала крепкие войлочные стены с вышитыми птичьими узорами, украшенные перьями амулеты и ленты под куполом, ковры и подушки на полу, празднично накрытый низкий круглый стол. Вдоль стен теснились огромные мешки, туго набитые свежезаполученным добром, а стол ломился от угощений – лепешки и пироги, сушеные яблоки и маринованное мясо, колбасы и рулеты, белый густой суп в пиалах – и даже замысловатые бисквиты с гренадерскими шапочками из сливок, от вида и запаха которых желудок Александры напомнил, что в последний раз откушать она изволила прошлым утром.

Сама Синица сидела на прежнем, покрытом меховыми накидками троне, и все так же на плече ее тяжело лежали темные косы, и так же бездонно темнели раскосые глаза, и так же поднималась справа верхняя губа, поддернутая в углу белым шрамом. А вот одета глава Соловьиного Каганата была по-новому: вместо туники на ней красовался лихо накинутый кощеевский генеральский мундир, на груди же и вовсе сверкали звезды с черепами. Да не может быть! Неужели дочь Соловья-разбойника теперь служит Мертвому царству?! Александра думала так не долее секунды – пока не разглядела, что на коленях у нее лежит наградная шпага с имперскими дубовыми листьями на эфесе, а голову прикрывает генеральская двууголка, украшенная кокардой с лесным гербом: белка в окружении драгоценных орехов.

С десяток соловьев, сидевших вокруг стола на подушках, представляли еще более пеструю картину: тут были и знакомые мундиры, вроде кощейских и болотных, и совсем неизвестная форма – кирасирские шлемы с серебристыми рогами, куртки с шипастыми эполетами, разноцветные почетные ленты. Что за маскарад?..

По правую руку от Синицы сидел юный верткий Зяблик, одетый совсем уже странно: вместо свободных штанов и рубашки на нем был строгий, хоть и небрежно расстегнутый полуночно-синий сюртук с блестящими медными пуговицами, а рядом на столе лежала такая же фуражка. Более всего это походило на ученическую форму – хотя откуда бы? Строгий покрой одежды вытянул мальчишку и будто даже остепенил, и все же духа не сломил: раскосые глаза блестели по-прежнему, лукавыми черными оливками, а лягушачий рот кривился в хитрющей улыбке.

– …а вы? Вы-то что? – спрашивал он, похихикивая, у беззубого старика, сидевшего по другую сторону от Синицы. О, этого персонажа Александра тоже узнала: Сыч, тот самый злыдень, который требовал сделать Константину «звезду во лбу» и которого она вместе с Баюном усыпила соловьиной песней. Его-то она больше всех и боялась. Правда сейчас он вовсе не выглядел злобным: наоборот, попивая из кружки, ухмылялся хоть и плутовато, но весьма дружелюбно.

– А мы чего, мы ползем, – отозвался он, оглядывая остальных слушателей – их сверкающие черные глаза и спрятанные в бороды улыбки. – Справа я, слева Синица, позади остальные. Темно, мокро, холод такой, что чую – у меня последние пальцы отвалятся, – он продемонстрировал морщинистые обрубки, – а мы все ползем по снегу этому треклятому, ровнехонько мимо кощеевой заставы.

– Неужто вас скелеты не заприметили? – завороженно слушая, Зяблик не забывал, впрочем, отправлять в рот один за другим волшебные бисквиты, которых осталось теперь всего три жалкие штучки.

– Так они, дурачье, будто нарочно все в другую сторону смотрели. Вот ползем мы, руки от мешков гудят, спины стонут, но лошади-то близко, я уж вижу за деревьями Синицыного Кудая, моего Кайкарана и остальных. И тут вдруг понимаю… – он ударил себя кулаком в грудь, – что вот-вот чихну.

Зяблик ахнул, разинув полный сливок рот. Бисквитов тем временем осталась уже только пара.

– Как есть чихну, – продолжал Сыч, – хоть режь меня, хоть по кускам Тугарину в пасть брось – а все одно сперва чихну и скелетов накликаю. Я уж и рот себе зажал, и нос, и в снег уткнулся – не спасло!

– И чихнул?!

– Да еще как! По-каганатски, как папаша твой умел – снег с деревьев посыпался, сороки с ветвей шарахнулись. Ну, скелет тут же вскидывает ружье, шарит по темноте своими гляделками, – здесь Сыч изобразил и выпученные глаза, и вскинутое ружье, – и грозно этак рявкает: «Кто здесь?»

По шатру пронеслись сдавленные смешки – кажется, многие уже знали конец истории и предвкушали. Синица сидела с легкой улыбкой, подперев подбородок кулаком, и отпивала из кружки. Из всех только Зяблик нетерпеливо вертелся, ожидая развязки, от волнения забывая даже откусить от предпоследнего, тающего в ладонях бисквита.

– И ты? И ты что?

– Я-то думаю, ну все: пропали мы, последнюю песню отсвистели, вот тебе и Сыч, целый отряд сгубил. Как вдруг слышу, рядом заворочалась Синица. Неужто, думаю, и тут вывернется? Если кто и спасет нас, так это она. Только что ж тут сделаешь?.. И вот представь: ночная тишина, разве что снежинки падают и костер потрескивает у скелетов, и вдруг Синица как крикнет, четко и ясно, на всю заставу…

Шатер затих, никто не смел и вдохнуть.

– Что? – взмолился Зяблик. – Что крикнет-то?

– «Кукареку!»

Соловьи покатились со смеху, больше не сдерживаясь. Одни стучали по столам, другие хватались за животы, третьи утирали мокрые щеки рукавами, на все лады повторяя заветное: «Кукареку». Сыч тем временем продолжал историю – про то, как скелеты, даже не удивившись петуху посреди ночи, отвернулись, как отряд дополз до лошадей, как взвалил мешки на седла, как стремглав бросился в лагерь – но все это едва слышалось за всеобщим восторгом.

Александра знала это веселье: так смеются, когда вернутся из боя с победой и вспоминают не страх, не смерть, не раны – это придет позже, во сне, а то и в бессонной ночи – а пересказывают друг другу, как трубач, пытаясь дать сигнал атаки, подавился мундштуком и потом весь бой плевался; как поручик Караев выронил пистолет, а тот, выстрелив на земле, поджег французский патронный ящик; как ротмистр Маленький, потеряв в бою саблю, отбился от трех неприятелей табакеркой… Именно так, с облегчением от спасенных жизней и гордостью за перенесенные тревоги, радовались сейчас соловьи и то и дело с восхищением глядели на свою Синицу.

– Соловья не сдержать ни путами, ни стенами, ни хитрыми замками! – хрипло гаркнул Сыч, щерясь беззубым ртом.

– Не сдержать! – отозвались остальные, поднимая кружки.

– Да здравствует Синица, чьими стараниями наши мешки всегда полны!

– Полны!

– И да здравствует Зяблик, ее брат и наследник, пусть время его вне дома пролетит незаметно!

– Незаметно!

Ого! Значит, брат? И как это Александра раньше не заметила сходства? И то сказать, не слишком-то его было много: разве что цепкость темных глаз да вот эта кривоватая улыбка.

Все выпили, снова взялись за бутылки, выпили еще и вернулись к еде и разговорам. Что до Синицы, она от этого последнего тоста погрустнела. Теперь сгорбилась, опершись на кулак, и задумчиво, словно несколько издалека, смотрела на всеобщее веселье.

– Что-то закручинилась ты, Синица, – немедленно заметил Сыч, выливая остатки вина ей в кружку. – Али жалеешь? Передумала отдавать брата врагу в руки?

– Императрица нам не враг, Сыч, сам знаешь, – возразила Синица, – да и Лицей – не ее вотчина, а свободная земля. И уж если все потусторонние птенцы отправлены туда на учебу, так чем мы хуже? Разве Соловьиный Каганат уступает Бесовскому царству или Медной горе? Разве Зяблик не стоит этой болотной жерди Вильгельма или даже кощеевской Катерины? Нет уж, мы не лыком шиты, и раз Лицей – место для царских наследников, а брат мой – наследник соловьиного трона, значит, ему там и место.

Встряхнув головой, она хлопнула кулаком по столу.

– В одном ты прав, Сыч, веселиться так веселиться. – Проверив, что стоявшая рядом бутылка пуста, она толкнула брата под локоть: – А ну, Зяблик, принеси-ка нам еще шампанского! Не тот сегодня день, чтобы жаться, провожать тебя в путь – так по-царски.

Александра оцепенела. Только она подумала дождаться, чтобы соловьи упились, а там, когда заснут, тихонько открыть новую заслонку, как надежда рухнула. Что делать? Соловьи – не скелеты, «кукареку» не поможет. Теперь уж точно обнаружат, а тогда – все пропало.

Зяблик, потянувшийся было за последним бисквитом, подскочил и бросился к занавеске, а Александра только и могла, что, обменявшись тревожным взглядом с Константином, бесшумно достать с полки ближайшую бутылку.

Вот Зяблик ближе, вот уже в паре шагов – а вот он приоткрывает занавеску и стоит, разинув рот, и смотрит прямо на Александру.

Молчи, только молчи, Зябличек, милый.

Глядя на него с мольбой, Александра приложила палец к губам и протянула бутылку. Все так же оторопело Зяблик ее принял. Задернул занавеску. Александра стиснула ее плотно, будто такая худая защита способна была уберечь их от расправы.

– Зяблик, растяпа, – послышалось с той стороны занавески. – Это ж не госпожа Клико, не признал? Как же ты в Лицее будешь книжки читать, если сейчас этикетки перепутал. Вот пойди и… – Синица внезапно прервалась: он что-то зашептал. – Чего?! – переспросила она следом, уже ровнее. А там и вовсе замолчала. Надолго.

Веселье тем временем продолжалось: прозвучала еще пара песенных свистов, трижды пили за Зяблика и четырежды за Соловьиный каганат и его главу. Все кричали как прежде, чокались кружками, бряцали тарелками, разве что самой Синицы не было слышно.

– Еще бутылку, еще! – закричали отовсюду.

– Теперь я пойду за нужной, – радостно объявил Сыч. – Уж я не ошибусь.

Александра стиснула эфес сабли. Сыч – не Зяблик, этот не простит и не сжалится: стоит ему обнаружить сына Кощея – и им не избежать новой казни.

На ее счастье, Синица немедленно откликнулась.

– Нет уж, хватит, – сказала она веско. – Вам волю дай – весь запас мне опустошите. Повеселились – и довольно.

– Да мы ж за Зяблика! – возразил Сыч с обидой.

– Буянить потом всю ночь тоже за Зяблика будешь? – отрезала Синица. – Хорош глотки драть, всю голову мне засвистели. Устала я. Идите, все идите.

В ответ чуть поворчали, но, судя по шуму, послушно встали и потянулись прочь из шатра. Свист и песни продолжились снаружи, все так же оглушительно, а вот внутри стихло.

Что же, лучше выйти с повинной или ждать приказа? Александра переступила с ноги на ногу, сняла кивер, обтерла лицо перчаткой.

– Ну выходи давай, Быстров, – прозвучал голос Синицы. – Мы гостям всегда рады.

Обернувшись на Константина, Александра показала ему жестом: оставайтесь на месте.

– Госпожа Синица, – сказала она, выходя с поклоном, и плотно задернула за собой занавеску.

– И тебе привет, Быстрова, – Синица откинулась на троне, глянула на нее с насмешкой. – Когда мне Зяблик шепнул про тебя, так я едва все вино не расплескала. Хватило ж у тебя дерзости вернуться. Сбежала, пленника увела, золотое перо с Ягинкой украла – а теперь назад? Сыч тогда поклялся язык тебе вырвать за то, что усыпила его. Так что ж тебе, язык надоел?

– Никак нет, – честно ответила Александра. Испытующий взгляд Синицы говорил, что она еще не определилась, звать охрану или предложить нежданной гостье выпить, а значит, лучше всего было говорить правду. Насколько это возможно. Вот, например, на вопрос: «Откуда ж ты здесь?» она совершенно правдиво ответила: «Из Лиховского бастиона».

Синица глянула на нее в крайнем удивлении, Зяблик же и вовсе открыл рот.

– То есть как это? – пискнул мальчишка. – Все знают, из Лиховского бастиона выходят только на плаху!

– Всему когда-то суждено случиться впервые, – пожала плечами Александра.

Глаза Синицы вспыхнули. Обернувшись напоследок на вход, за которым виднелись тени охраны, она кивнула на соседнюю подушку.

– Ну рассказывай, Быстрова.

– Что ж тут рассказывать, – сказала Александра, усаживаясь и стараясь не выказать робости от неизбывного пристального взгляда и голода от усилившихся запахов пирогов и маринадов. – Пройти в бастион может только посыльный князя Грибоедова, вот я его и изобразила. Сказала, что имею личное поручение, а когда надзиратель отвлекся, Баюн и замурлыкал его до беспамятства. Тогда я достала ключ, ну и…

– Постой-постой, – перебила Синица, хмурясь. Подавшись вперед, она теперь сверлила Александру взглядом, будто выслеживая блоху в конской гриве. – Баюн? При тебе был этот шелудивый хвостяра?

– Был.

– И что с ним?

– Неужто бросила его в бастионе? – огорчился Зяблик, во второй раз протягивая руку за последним бисквитом.

– Да нет же, он все еще при мне, просто… – Александра обернулась на занавеску, – уснул, поди…

– Я проверю! – Зяблик подскочил, но при этих словах сам Баюн, недовольно щурясь, вышагнул на свет – кажется, не столько по своей воле, сколько благодаря невидимому, но настойчивому подбадриванию из-за занавески.

Невзирая на кошачьи протесты, Зяблик подхватил толстую тушу под живот и потащил к столу.

Синица глядела с прежним недоверием.

– Значит, вы усыпили надзирателя, – сказала она, упираясь кулаком в колено. – Дальше что?

– Дальше я отперла замок, открыла нужную камеру. Но на беду, пока я возилась, надзиратель проснулся и побежал вызывать охрану. Стало ясно, что еще немного – и нас арестуют. Вот я схватила ключи и пошла раскрывать одну за другой все камеры…

– Это еще зачем?

– Затем, чтобы заключенные выбрались на свободу и задержали охрану.

– Да ведь в Лиховском сидит все кощеева мерзость, – сказала Синица брезгливо. – Неужто они пришли тебе на помощь?

– Еще как! – кивнула Александра. – Стоило мне освободить их, так они и бросились к воротам.

Синица недоуменно хохотнула, против воли впечатленная рассказом.

– Представляю лицо Грибоедова, когда он прознает про тюремный бунт в самой столице! – Она хлопнула Александру по плечу, вроде как оттаивая. – Ну а вы с Баюном? Как выбрались? Летать-то, поди, еще не научились?

– Не научились, – подтвердила Александра, – пришлось открывать заслонку.

– Заслонку? – вскинулся Зяблик. – Это что такое?

Синица снова насторожилась.

– Магия, – объяснила она, – вроде переходных врат. Только откуда у тебя, Быстрова, подобная сила?

– Силы такой у меня нет, а вот у того, кто был со мной в бастионе… – Александра значительно обернулась на занавеску.

Синица проследила за ее взглядом, и вдруг глаза ее распахнулись, а недоверие стерлось с лица, как не бывало.

– Бреше-е-ешь, – протянула она шепотом и тут же выпрямилась, словно борзая. – Неужто Францевна там у тебя?

Александра кивнула.

– Собственной персоной.

– Так… что ж ты… – задохнулась Синица. – В погребе ее, как бутылку!.. А ну веди немедля!

Вскочив, она принялась суетиться – взбила на троне подушки, смахнула под стол объедки, протерла рукавом кощеевского мундира тарелку. Увидев появившуюся из-за занавески старуху, она просветлела искренним, детским восторгом. Переступая в волнении с ноги на ногу, заломила двууголку, а потом и вовсе сдернула ее, торжественно прижала к груди.

– Милости просим, Яга Францевна. – Она снова переворошила подушки на троне и не выдержала, бросилась навстречу. – Осторожно, Быстрова, чай не кукла… – бормотала она, – усаживай скорее, вот так, сюда, здесь помягче будет. Зяблик, растяпа, а ну мечи на тарелку, что повкуснее!

Вместе они водрузили старуху на трон, ослабили шубу, обложили мягким – устроили весьма по-королевски.

– Яга Францевна, узнаешь ли меня? – Синица присела возле подола старухи, заглянула ласково в глаза. – Дочка Соловья, Соловья Рахмановича я. Вы с моим папашей еще в первую войну с Кощеем ходили, помнишь? – Видя старухино беспокойство, она поспешно добавила: – Я совсем девчонкой тогда была, ты меня в ступе своей самоходной катала? в штосс обыгрывала? свистеть через зуб учила? Помнишь, бабушка?

– Ах, «бабушка»… – лицо старухи при этом слове немедленно смягчилось. – Помню, помню, так меня только у Соловья и звали… – Она погладила Синицу по голове, пропустила одну из толстых кос сквозь пальцы. – Соловьева дочка ты, значит? Как не помнить. Вот, значит, и ты выросла. Сколько ж я пропустила…

Перед ней тем временем оказались лепешки, тарелка инжира, пироги, мед и варенье.

– Ты ешь, ешь, бабушка, – в голосе Синицы сквозила небывалая нежность. Наполнив кружку, она вложила ее в старческие руки. – Пей.

Поглядев с умилением, как старуха уплетает то одно, то другое, она повернулась к Александре.

– Ну, Быстрова… ты… ты… – так и не найдя слов, она встряхнула Александру так, что голова ее едва не отправилась с плеч галопом, и принялась целовать. Расцеловала щеки, лоб, а потом, спохватившись, налила кружку и подставила ближе. – Ты тоже ешь, пей – ну и рассказывай, как дело было дальше. Вы, значит, оставили бастионную охрану разбираться с кощейской ватагой, а сами прыгнули в заслонку?

– Прыгнули, – кивнула Александра, торопливо заедая пирожком медовую лепешку и запивая гранатовым вином: кто знает, сколько сие гостеприимство продлится. – К тебе, конечно, не стремились, да ведь «заслонки – не самая точная наука» – так Ягина говорит, уж как получилось.

Зяблик восторженно засвистел, а Синица, все еще усмехаясь, по своему обыкновению хлопнула Александру по плечу.

– Ну даешь, Быстрова! – она достала из-под стола новую бутылку и подлила себе и Александре. – Сколько ж в тебе огня, а! Помню, как ты в прошлый раз карету вела, как от выстрелов моих уходила, как от змея огненного спаслась – ничего тебя не берет. Ну Соловей ты, истинный Соловей. Ух, мне бы в стаю такую, которая из Лиховского бастиона вырваться смогла… – сказав это, она вдруг замолкла. Цокнула несколько раз языком, будто неприятная мысль застряла в зубе, а потом нахмурилась. – Постой-ка, – сказала она, отставляя кружку. – А что это Яга Францевна в императорских застенках делала?

Александра скорее дожевала пирожок – и с завистливым вздохом глянула на бисквит с шапкой из сливок. Не успеет.

– А я и не за ней в бастион ходила, – сказала она, утирая рот рукавом и отставляя пустую кружку.

– А за кем же? – спросил Зяблик.

Александра молчала, только смотрела Синице в глаза – красивые раскосые глаза цвета кофейной гущи. Та тоже не отводила взгляда, и лицо ее с каждым мгновением каменело. Наконец губы сжались, ноздри по-лошадиному раздулись. Она вскочила и, выхватив из-за пояса пистолет, шагнула к занавеске.

Не дожидаясь, оттуда выступил Константин. Встал спокойно, расправив плечи и не делая попытки защититься.

– Постой, госпожа Синица, не надо! – Александра бросилась наперерез. – Однажды ты уже убила его, отомстила. Сколько нужно пуль в него всадить, чтобы он расплатился за грехи Кощея?

Синица не смотрела на нее.

– Вот каждый раз увижу – и каждый раз убью, – прошипела она сквозь зубы, – ему, сукину сыну, все одно ничего не будет.

– Неправда! Он каждый раз по-настоящему умирает!

Синица оттолкнула ее.

– И по заслугам.

Александра и не думала отступать.

– За какие такие заслуги он расплачивается? – спросила он с вызовом. – Разве это он убил твоего отца? Разве он загнал тебя в горы? Разве он все эти годы охотится за Каганатом?

Синица наконец встретилась с ней взглядом.

– Соловьиная кровь пролилась – пусть теперь льется кощейская. – Она подняла пистолет, прицелилась. – Отойди же!

Александра перехватила ее запястье.

– Ты сейчас назвала меня Соловьем, говорила, что хотела бы меня в свою стаю. Но только что ж за гордость быть Соловьем, коли у вас можно безвинного и безоружного застрелить на потеху своей обиде?

Синица все смотрела и смотрела на Константина. Щеки ее покрылись пятнами, а губы побелели. Наконец она сплюнула и сунула пистолет за пояс.

– Бес тебя раздери, Быстрова! – Подойдя к Константину вплотную, она ткнула ему в грудь пальцем. – Папашу твоего… проклинаю.

Константин выдержал ее взгляд.

– Значит, нас уже двое.

Посмотрев на него и словно убедившись в правдивости слов, Синица с силой ударила его в плечо кулаком, а потом вернулась на место.

Константин так и остался стоять, не двигаясь, так что Александра взяла его за руку и уверенно потянула к столу. В полной для него амнистии она теперь не сомневалась.

– Пейте, – сказала она, протягивая ему кружку воды, когда они уселись.

Константин выпил, и кровавые разводы на его плече, как и рваные отметины на предплечье, немедленно затянулись. Кожа стала как новая, а вот рубашка – и раньше не слишком пригодная – теперь вовсе потеряла благопристойный вид.

Синица тоже заметила. Брезгливо скривившись, она оглядела его батистовые лохмотья.

– Есть у меня во что одеться. Для тебя, Быстрова, тоже. – Поднявшись, она подошла к одному из мешков и, порывшись, достала рубашку, а затем и мундиры – один, другой, третий. Были там и черный кощеевский сюртук, и зелено-золотой лесной ментик, а еще малиновая форма, синяя, снежно-белая с голубой отделкой… – Какой тебе по душе?

– Откуда это все? – спросила с удивлением Александра.

Синица горделиво подбоченилась.

– Богатства, а? – с торжествующей улыбкой подтвердила она и глянула на Константина. – Все папаша твой постарался. – Хохотнув при виде их удивленных лиц, она пояснила: – Перехватили мы тут недавно скелета-посланника, а у него – кощеевский приказ: любым способом достать из Лихих земель маршальскую шпагу – особую, с изумрудными листьями на эфесе. Мол, ценная игрушка, царь ни есть, ни спать без нее не может. Ну а коли Кощею что-то нужно, кто я, чтобы не отыскать это первой? Снарядили мы отряд, проехали одними нам известными тропами, проползли мимо мертвых застав, пробрались в Лихие земли, и что мы там видим? Во-первых, что соль тамошняя нам почти не вредна: так, тело чешется, кожа слезает, чихание без продыху, подумаешь. А во-вторых, что сокровищ там – видимо-невидимо. Там же, как заклинание на поле боя жахнуло, так солдаты – в труху, а вот мундиры, седла, сабли, ордена – все осталось. Первым делом мы, конечно, нашли ту шпагу – такое не спутать. – Она подняла наградное оружие и погладила изумрудные листья. – Зачем она твоему папаше, знаешь? Кому принадлежала?

– Генерал-фельдмаршалу, княгине Нежитской, – объяснил Константин. – В первую войну она разбила отца в Лысых горах, одним батальоном против пятитысячного войска, за что была награждена почетной шпагой и личным орденом императрицы.

– Личный орден – это вот это? – хмыкнула Синица, показывая пестрящее медалями плечо. Один из знаков особенно выделялся: не звезда, а усыпанный бриллиантами снежный кристалл.

Константин кивнул.

– Их удостоены двое: княгиня Нежитская и князь Грибоедов.

– А теперь и я! – хохотнула Синица. – А что, увела такое сокровище из-под носа Кощея – разве не достойна? Думается мне, ледяная дева была бы мне благодарна. – Хлебнув еще вина, она продолжила: – Ну вот, значит, нашли мы шпагу, а я и говорю ребятам: подарок нам Кощей сделал поистине царский, кто мы такие, чтобы носы воротить? Берите, говорю, что приглянется. Да не жадничайте, не в последний раз – мы теперь в Лихих землях будем частые гости.

С этими словами она метнула Александре генеральскую двууголку. Александра поймала, погладила плотный черный фетр, припорошенную пылью красную кокарду и чуть тронутый ржавчиной герб, с которого скалился крылатый трехглавый змей.

– Сколько ж там погибло? – спросила она, чувствуя, как по лопаткам пробирается холод.

Синица дернула плечами.

– Кто ж такое считает?..

– Сто три тысячи объединенных войск Лесной империи и сто девятнадцать тысяч армии Мертвого царства и союзников, – ответил незамедлительно Константин.

Синица обернулась на него, а потом выудила из мешка гренадерскую медвежью шапку и нацепила на голову.

– Им это все теперь без надобности, – сказала она, – выбирайте. – И снова села рядом с Ягой Францевной.

Из ближайшего мешка Константин достал чистую рубаху и грубую солдатскую фризовую шинель с крупными латунными пуговицами и тут же переоделся.

Александра подошла к разбросанным мундирам, хоть брать ничего не собиралась: копаться в одежде павших казалось кощунством. Склонив в уважении голову, она отступила, как вдруг один доломан привлек внимание – так, что она, завороженная, подняла его с пола. Поразили ее не зелено-золотые цветы на воротнике, не роскошные аксельбанты, не блестящие кресты и ленты, а то, что он был… женским. И не перекроенным из мужского, а изначально сметанным именно на девушку – с узкими плечами, изгибами швов у проймы, крепкими витыми шнурами, которые ложились не строго, а расходились на груди лучами – портной знал, что носить этот мундир предстоит не мужчине. Знал и старался сделать форму удобной. Александра провела пальцами по жесткой ткани, перебрала узоры на лифе – а в горле вдруг встал комок. Она ясно увидела ту другую девушку, которая была в него одета, и в один миг, по злой безжалостной воле, рассыпалась в прах, исчезла, будто никогда и не существовала. Потянув носом, Александра отложила красивый мундир.

– Я, пожалуй, останусь при своем, – сказала она, усаживаясь на место.

– Как знаешь, – согласилась Синица и, глянув с насмешкой, спросила: – Где ж твой красавец-конь? За занавеской такого не спрячешь.

– Пока не со мной, – с жалостью призналась Александра. – Пришлось разделиться.

– Эх, был бы здесь, мы б с тобой устроили потеху. Выяснили бы, кто быстрее, твой Делир или мой Кудай.

Александра покачала головой.

– Прости, но не стала бы я почем зря гонять верного друга. Что он, игрушка, утруждаться ради моего веселья? Да и быстрее или нет ли он твоего Кудая, какое дело? Он родная душа, товарищ, что еще нужно?

Синица смотрела на нее долго, задумчиво хмуря черные брови, а потом вдруг крепко поцеловала в лоб.

– Соловей ты, Быстрова. Соловей.

Александра и так сидела с потеплевшими от вина и от вкусной еды щеками, а уж теперь, от похвалы, совсем загорелась. А еще от того, как легко и естественно звучало из уст Синицы вместо «Быстров» это непривычное «Быстрова». В первый раз аж сердце сжалось от страха, а теперь казалось – что такого? Здесь же можно. Больше того, захотелось даже признаться в своей настоящей фамилии, отчего бы не быть ей теперь Волконской? Ох, от одной мысли в душе бурлило, а кончики пальцев радостно чесались. От этого азарта она осмелела так, что подхватила с тарелки последний бисквит и, откусив шапку из сливок, аж зажмурилась от удовольствия.

– Что ж твой Кудай? – спросила она сквозь сладость во рту. – Здоров?

– А как же! Все ему лучшее – и попона бархатная, и седло венское с персидским чепраком, и березовый деготь для копыт. А кормлю овсом белым английским, и медовым ячменем, и сахарной морковью…

– Меня небось сахарной морковью не кормишь, – фыркнул Зяблик.

– А ты меня от скелетской погони спасал? – Синица отвесила ему щелбан. – Из тугаринских подземелий вывозил? У каменных великанов меня отбивал? За что на тебя сахар тратить?

«Березовый деготь для копыт, – мысленно повторила Александра, стыдясь, что верному Делиру не досталось ни персидских чепраков, ни бархатной попоны, – медовый ячмень… белый английский овес…» Размышляя об этом, она все облизывала кремовые губы, как вдруг почувствовала на себе взгляд Константина. Ах, да ему, наверное, тоже хотелось бисквита! Стыдясь, что взяла последнее, она протянула оставшуюся половину, но он только улыбнулся.

– Нет уж, мой Кудай – особый конь, – продолжала тем временем Синица. – Папашин подарок, с самого детства рядом, во все бои меня возил.

– А когда-нибудь и меня возить будет! – горделиво вставил Зяблик.

– А ты меня раньше времени с седла не сбрасывай, – Синица отвесила ему крепкий подзатыльник. – Отучись сперва, аттестат лицейский получи, тогда и поговорим.

Лицо Зяблика вытянулось досадой. Он взял со стола фуражку, щелкнул по козырьку.

– Сама небось в лицеях не училась – и ничего, трон от папаши получила. А мне, значит, отдуваться?

– Я в лицеях не училась, а потому соловьев ни на бал в Медный дворец, ни на императорскую свадьбу не позвали.

– Да что б мы там делали?! – взорвался Зяблик. – Мы ни политесы разводить, ни танцевать по-ихнему не умеем.

– Танцевать не умеем, а разговоры бы разговаривали. Знако-о-омства бы заводили.

– Зачем?!

– А за тем, что супротив скелетов мы знаем, как бороться, ну а ежели кто другой вздумает нам крылья обломать? Напади на нас завтра дрянь какая – ни лесные, ни каменные, ни водяные и пальцем не пошевелят. А вот заведем знакомства, на балах побываем, крем-брюлём угостимся – дрянь эта дважды подумает, прежде чем соваться. Взвешивать будет.

Зяблик пренебрежительно отмахнулся.

– Папаша на крем-брюля времени не тратил.

– И как он закончил? – неожиданно громко отрезала Синица. Взгляд ее потемнел. Тяжело и хмельно выдохнув, она налила еще кружку и выпила ее залпом. – У папаши было триста тысяч коней, а после того, как он попал в ловушку Кощея, мне осталось пятьдесят. Новых купить – так мне и треть казны только досталась, теперь каждую копейку считаю.

– А как же огненная пещера? – спросил Константин. – Я все детство слышал истории про то, что Соловей спрятал несметные сокровища где-то в смородинских скалах, разве они не правда?

– Правда, все правда, – презрительно усмехнулась Синица, – папаша сам рассказывал. Да только говорил, что путь в эту пещеру мне позже укажет, что мала еще. Так и не успел. Я после его смерти чего только не делала, где только не искала, все скалы исползала, дважды едва Тугаринским жарки́м не стала, а ушла ни с чем. Вот, – она продемонстрировала серебряный крючок на цепочке вокруг шеи, – ключ есть, а дверь никак не найдется. Так и получается, что ходим мы, славные соловьи, в чужих обносках, еду воруем из кощеевских подвозов, а лошадей берем в долг у Медной Хозяйки. – Стянув шапку, она обтерла раскрасневшееся от хмеля лицо ладонью и вздохнула. И тут же хитро взглянула на брата. – Так что уж ты, братец, будь там, в Лицее, поласковее – дружи с принцами да графьями. А то, глядишь, приглянется тебе какая княжна или царевна побогаче, так ты клювом не щелкай, бери да и женись… – она едва увернулась от полетевшей в нее фуражки.

– Что ты мелешь! – взвыл, багровея, Зяблик. – Какая еще княжна! Не нужен мне никто.

– Много ты княжон видел. Влюбишься – и поминай как звали.

– Никогда! Никогда я не влюблюсь! И жениться не буду!

– Даже если я Кудая свадебным подарком пообещаю?

Зяблик ахнул. На смешном лице его отобразилась такая мучительная внутренняя борьба, что Александра не выдержала, расхохоталась. Даже Константин улыбнулся.

Раздосадовавшись еще более от их смеха, Зяблик подхватил Баюна под брюхо и отсел на подушки. Удивительно, но хмурый котяра не выказал неудовольствия: развалился у него на коленях и позволил чесать пузо.

Александра смотрела на забавную картину.

– Так значит, твой Кудай тоже подарок отца? – спросила она у Синицы. – Где это он достал такого красавца?

Синица самодовольно хмыкнула, облокотилась на край трона, у Яги Францевны в изножье.

– А это бабушка рассказать может, – сказала она, подпирая подбородок кулаком. – Бабушка, а бабушка, а расскажи про то, как вы с папашей обвели Кощея вокруг пальца и лошадей цепешских увели.

Яга Францевна, насытившись и откушав чаю, откинулась на подушки и сложила синеватые морщинистые руки на колени.

– Лошадей цепешских, говоришь? – она растерла кривые, распухшие на костяшках пальцы. – Ну слушай. Вурдалаки как-то снарядили Кощею на подарок своих отборных коней, сотню самых породистых карпатов. Ну Соловей как прознал об этом, сразу загорелся: увести их прежде Мертвого царства – это ж и Каганату удача, и Кощею какой щелчок по носу. Он собрал отряд, одел всех в чулки да парики, намалевал белым лица – и явился на место встречи, к полковнику де Вингарду, у самого ущелья под Смородиной. Строит из себя шведского посла и заливает им: вы, мол, разве не слышали, что Мертвое царство заключило союз с Дикой охотой? И что стадо это предназначено в дар королю Вальдемару?

– Королю Вальдемару! – хохотнул Зяблик, подбираясь ближе. Рассказ увлек его, кажется, сильнее обиды.

– Так и есть, – кивнула Яга Францевна. – Кровососы засомневались, а Соловей подхватил полковника де Вингарда этак под руку, стал прогуливаться и поет ему, как только Соловей умел – хвалил все, что на глаза попадалось: и кони-то у них всем на зависть, и седла самые богатые, и флаги лучше всех развеваются, и царь Цепеш умнейший правитель всей Потусторонней Европы. Де Вингард, разумеется, растаял, развесил уши – а в это время Сыч со своим отрядом как ни в чем ни бывало отвязывал лошадей и выводил на дорогу. Охрана, конечно, оторопела, но смотрят, как их начальник идет едва не в обнимку с чужеземным послом и не смеют сказать слово против. Один был офицерик – подбежал к де Вингарду, запричитал: «Ваша светлость, да они же воры!», а Соловей тут же: «Я и не думал, что в великой цепешской армии поручикам позволено поучать генералов», ну де Вингард приказал арестовать мальчишку, а сам продолжил с Соловьем гулять да лобызаться.

– И что с лошадьми?

– Что-что? Как вывели последнего к ущелью, так я навела туману – и мы сорвались с места. Как раз в это время, правда, прибыл-таки отряд Кощея и кинулся за нами в погоню…

– Но ведь не догнали? – охнул Зяблик.

– Как это, разумеется, догнали, – хмыкнула Яга Францевна. – Только я дождалась, пока наши проскочут, а перед самыми скелетами открыла заслонку – прямиком в Смородину! Они туда со всего разбегу и ухнули. С десяток успели отвернуть, разбежались кто куда – докладывать Кощею, как соловьи увели лошадей прямо у них из-под носа.

Не усидев, Зяблик подскочил и восторженно-заливисто засвистел, Синица тоже. Если бы Александра умела свистеть, она бы с радостью присоединилась к этакому веселью.

– М-да, – отсвистев, протянула Синица, – многое бы я отдала, чтобы увидеть лицо Кощея, когда ему сообщили о папашиной проделке.

Константин сильнее надвинул шинель на плечи.

– Отец был в ярости, – сказал он. – Никогда я еще не видел его в таком бешенстве – кинул на пол и растоптал любимую табакерку.

– Поделом, – осклабилась Синица.

Яга Францевна погладила ее по голове.

– Помню, среди лошадей тогда оказался жеребенок – своенравный, как ветер, и черный как смоль, и Соловей тут же отдал его в подарок своей Синичке, когда она, босоногая, выбежала встречать отряд посреди дороги.

– Жеребенок? – удивилась Александра. – Что жеребенку делать среди боевых лошадей?

И снова Константин подал голос:

– Он предназначался мне на день рождения.

Синица прищурилась.

– Дулся?

– Отнюдь. – Он открыто встретил ее взгляд. – Такой лошади лучше провести жизнь на воле в горах, чем в царских стойлах.

Зяблик тем временем мечтательно развалился на подушках.

– Да-а, вот это жизнь…

Синица толкнула его локтем.

– Однажды и на твою долю придутся такие геройства.

– Да уж, много я с фуражкой этой нагеройствуюсь, – обиженно фыркнул Зяблик, выворачиваясь из-под ее руки.

– Ты опять?

– Что опять? Ты тут будешь в Лихие земли кататься, а я – иксы искать да чернилами пальцы пачкать?

Константин внимательно посмотрел на мальчика.

– В Лицее есть и другие предметы, кроме математики и чистописания, – сказал он, – есть государственное управление и история, фехтование и верховая езда, логика и танцы.

– Танцы! – поморщился Зяблик. – Выдумали тоже! Ну вот скажи, чем дома плохо учиться? Зачем только выдумали всякие лицеи?

– Чтобы держать вас, олухов, в узде, – хмыкнула Синица.

– Чтобы учить молодых людей дипломации, – сказал Константин.

Зяблик вздернул верхнюю губу.

– Чему?

– Дипломации – искусству договариваться, – пояснил Константин. – Если жить среди своих, не узнаешь, чем живут другие. Молодым людям важно знать, что вокруг столько разного – и болотные, и ледяные, и мертвые, и лешие, и бесы, и черти, и соловьи – и всем есть место. Научить принимать каждого, с каждым договариваться – это настоящая наука.

– И как же меня будут учить со всеми договариваться? – спросил Зяблик, складывая руки на груди.

– Путем дипломации и будут.

– Ну а если человек сволочь форменная и уши так и просят, чтобы их ободрали, тогда что? – допытывался Зяблик.

– «Победа, купленная путем насилия, превращается в преступление», – об этом пишет философ Жан-Жак Руссо. Договориться с человеком противных взглядов, понять его и найти способ поладить – и есть высшая форма дипломации.

Зяблик не сдавался.

– А ежели все-таки до ушей дойдет, что мне будет?

Константин наконец понял, что именно беспокоит мальчишку.

– Телесные наказания в лицее запрещены, если вы об этом.

– То есть как это запрещены? – опешила Синица. – А как же этих оболтусов обучать?

– Путем диплома-а-ации, – едко протянул Зяблик.

– Не больно-то с тобой сладишь этой вашей дипломацией, – Синица замахнулась для подзатыльника, но он увернулся. – Так и норовишь напакостить.

Зяблик хмыкнул.

– Ну так и быть, поеду, посмотрю, что это за лицей и с кем мне так дипломатничать нужно. – Он повернулся к сестре и пригрозил пальцем: – Только на княжну не рассчитывай, чуть что – брошу все и вернусь.

Константин взглянул на Синицу.

– Не следует ли убедиться, что там сейчас безопасно? – спросил он. – Борис мог направиться в лицей в надежде перехватить наследника, и если Егор все еще там, Дуб Алексеевич встанет на его защиту. Может дойти до столкновения.

– Слышишь, Зяблик? – усмехнулась Синица. – В лицее, говорят, теперь опасно. Туда может нагрянуть болотный принц и его русалочий полк. Может, даже будет битва.

Глаза Зяблика сверкнули.

– Так мне бы тогда выезжать поскорее, не то пропущу все веселье!

Синица хохотнула, потрепала его по макушке.

– Вещи уж собраны, кони взнузданы. Поднимай Сыча да и отправляйся.

Подскочив, мальчишка схватил со стола фуражку и бросился к выходу, но с полпути вернулся, чтобы затолкать в рот две лепешки и пирожок.

Константин посмотрел на него с беспокойством.

– За Катериной, скорее всего, отправится главнокомандующая, – сказал он негромко.

От одного упоминания Марьи Моровны Александра вспомнила мертвенное, отупляющее чувство ужаса, которое та вселяла одной хромой поступью, одним стуком трости, одним криком ручной вороны. Женщина, которая держала в темнице собственную мать и измывалась над старшей дочерью, а живых гусар и вовсе сравнивала со свининой. В предыдущую их встречу Александра едва не погибла – видеться снова отчаянно не хотелось.

На Синицу слова Константина тоже подействовали отрезвляюще: она выпрямилась, лицо посерьезнело.

– Ну вот что, – сказала Синица, ухватив брата за локоть. – Передумала я, успеешь еще уехать. Сначала узнаем, что там – зашлем ребят разведать, а там порешим. Оставайся.

– Дудки! – возмутился Зяблик, вырываясь. – Сама сказала, кони взнузданы. Я поеду!

– А сейчас говорю, что надо обождать.

– Да ты меня только что едва не пинками туда выгоняла!

– А ты только что едва зубами не цеплялся остаться! – Синица перевела дух, остывая. Глянула на Константина, будто вспоминая его слова, и заговорила спокойно: – Ну вот что, послушай. Мне не было дела до Борьки-лягушатника, он злой дурак и всего-то, а Ворониха – это… другой, знаешь ли, коленкор. Эта ведьма хитрая и живучая, а за дочку свою она душу отдаст, ей на глаза лучше не попадаться, тем более в одиночку. А что до лицея – вот тебе слово, как убедимся, что Ворониха вороненка своего забрала, так я сама тебя до ворот провожу, и достанутся еще на твою долю подвиги, обещаю. Ты понял? – спросила она и, когда он отвел взгляд, не отвечая, повторила: – Ты все понял?

– Понял я, понял, – буркнул со вздохом Зяблик.

Синица дернула его за руку вниз и обхватила руками.

– А еще помни: соловья не сдержать ни путами, ни стенами…

– …ни хитрыми замками, знаю, знаю!..

Синица хотела поцеловать брата, да он, недовольно, по-детски морщась, вывернулся и зашагал прочь из шатра, на ходу нахлобучивая фуражку.

Когда полог за ним закрылся, Синица вздохнула.

– Посмотрим, что даст твоя дипломация, – прицокнула она на Константина и налила себе еще кружку. – Что, засмеют его в лицее вашем? Обижать станут за то, что каганатский?

Константин подумал.

– Дуб Алексеевич, директор лицея, был моим учителем – он самый справедливый и благородный человек из тех, кого я знаю.

– Что мне до директоров, мне наследнички потусторонние покоя не дают.

Константин снова ответил не сразу.

– Не могу ручаться за всех, но цесаревич Егор – добрая открытая душа, уверен, он не станет придираться ради забавы. Княжна Галина – девушка самых серьезных настроений, ей тоже не до задир. Вильгельм из болотных несколько заносчив, но, насколько я знаю, беззлобен. Маруся…

– А твоя, твоя что? – перебила Синица. – Катерина?

– Катерина… В детстве я как мог берег сестру от влияния отца, но когда окончательно выяснилась ее мертвая сила, меня отстранили. Так что теперь, боюсь, я не могу ручаться за ее помыслы и чувства…

Слова его были прерваны низким, с гравийным эхом, храпом. Все обернулись на Ягу Францевну. Уткнув нос в воротник шубы, старушка крепко спала, а на коленях у нее, так же без памяти развалившись, сопел Баюн.

– Пойдем, бабушка, – вполголоса сказала Синица, подхватывая старуху под локти, – пойдем, я устрою тебя поудобнее.

Яга Францевна вздрогнула, пробуждаясь, и тяжело поднялась. И Александра, и Константин намеревались помочь, но Синица отмахнулась: «Сидите» и повела старуху в спальню.

Когда за ними задернулся полог, некоторое время Александра молчала. Константин заговорил первым.

– Я так и не успел как следует поблагодарить вас, Саша. Вы спасли мне жизнь – и уже не впервые.

Он взял ее руку и поднес было к губам, но опомнился и не поцеловал. Только сжал пальцы.

– Что теперь? – спросила Александра.

– Теперь, – он нахмурился, лоб его собрался морщинами. – Теперь я буду искать способ остановить отца. Поеду к нему, буду просить выслушать меня… остановить эту бессмысленную бойню… А вы, Саша, – он посмотрел ей в глаза, – вы выпьете живую воду и отправитесь наконец домой.

Александра подозревала, что он скажет именно это, так что уже приготовилась держать оборону.

– Ни в коем случае, – возразила она твердо. – Я вас не брошу.

– Саша, – Константин снова взял ее руки, – то, что вы сделали… я уже в неоплатном долгу перед вами. Я далеко от иглы, ничто пока не навредит мне – этого довольно, дальше я справлюсь. Что же до вас… потусторонний мир достаточно нарушил порядок вашей с Петром Михайловичем жизни – вам обоим пора возвращаться.

Голос его звучал мягко, но в тоне чувствовалась непреклонность. Александра знала, что требовать от него изменить решение она не имеет права.

– Позвольте по крайней мере сопроводить вас в более доброжелательное место. В Каганате вам все еще небезопасно.

– Не нужно, Саша. Поверьте, чем скорее мы расстанемся, тем легче.

Легче? На сердце Александры от этих слов так потяжелело, что на «легче» это отнюдь не походило.

– Я не хочу уезжать… – прошептала она.

– Вот и оставайся!

Александра обернулась на Синицу, которая, по всей видимости, уже некоторое время наблюдала за их спором.

– Оставайся у меня, Быстрова. – Она подошла, села рядом, обдавая винным дыханием. – Оставайся – будем скелетов гонять, мертвяков на тот свет отпускать, Кощею жизнь портить. Надо тебе цесаревича в безопасном месте – ну и держи при себе, я всех заткну, даже Сыч не пикнет.

Александра обернулась на Константина, на мгновение представляя его среди соловьев. Вот уж картинка!

– Его высочество не сможет остаться…

– Ну и к черту его тогда! – отрезала Синица. – У меня воля, свобода, богатства – что тебе мешает?

– Долг мой, – ответила Александра. – Он зовет меня вернуться. Брат просил ради меня Кутузова, выпрашивал мне особое место – и теперь я на службе. Хороша же я буду, если отвечу неблагодарностью на его заботу.

Синица засопела, явно в попытке еще поспорить, но у входа послышались свист и крики. Услышав свое имя, она замахала на Александру. «Туда! – она махнула на часть шатра, куда прежде увела Ягу Францевну. – Оба, быстро!»

Стоило им с Константином задернуть за собой занавеску, как раздались торопливые шаги и сбивчивое старческое дыхание.

– Ну чего тебе?

– Зяблик! – хрипло отозвался Сыч. – Пропал! Сумку, кажись, взял, коня своего – и след простыл. Я только сейчас заметил!

– Пропал?! Ах паршивец, вот тебе и дипломация… – Синица сплюнула. – Что ж, веди Кудая. Если еще не перебрался через Смородину – догоним.

Выйдя из шатра, она плотно задернула полог.

* * *

За занавеской оказалась та же роскошная спальня, которую Александра запомнила с прошлого раза. В красноватом полумраке пряно чадили курильницы, жаркий воздух дурманил медом и мятой, свечной блеск отражался от оружия и сокровищ – драгоценных бус в ларях, золотых одежд в сундуках, невиданных мерцающих цветов в вазах. В центре на просторном меховом ложе, улегшись на подушках, под колышущимся кружевом похрапывала Яга Францевна. Под боком у нее развалился Баюн.

Едва войдя, Александра приблизилась к старухе, позвала ее один, другой раз, но без толку. Сон у той был поистине богатырский.

– Яга Францевна! – Александра потянулась к старческому плечу, чтобы будить с большей энергией, но из глубин шубы раздалось яростное, с привизгом, шипение, грозно мелькнула когтистая кошачья лапа.

– Умоляю вас, Саша, сядьте, – сказал Константин, когда Александра отшатнулась от кровати. – Вы всю ночь на ногах, вы устали. Подождем, пока гран-мама выспится, а на рассвете откроем заслонку.

С этими словами Константин опустился у изножья кровати, на мягкий ковер, и похлопал по месту рядом с собой.

Как же хотелось довериться его спокойствию! После всех событий ночи Александра и в самом деле чувствовала, что во всех членах теснится усталость. Выпитое и съеденное разморило, а забивший ноздри дым курильниц и вовсе валил с ног. Смирившись, она опустилась на ковер и устроила под спину подушку. Константин тоже откинулся, но тут же болезненно скривился. Потянувшись за спину, он выдернул то, что мешало ему устроиться. Это была голубая папка.

Константин положил ее на колени, рассеянно похлопал по обложке пальцем.

– Почитайте мне что-нибудь оттуда, – попросила Александра.

– Чтобы легче спалось? – усмехнулся Константин.

– Вовсе не за этим! – начала Александра, готовая убеждать его и дальше, но он прервал.

– Я знаю, знаю, простите… И все же здесь темно, а у меня нет с собой очков.

Александра не сомневалась, что он знает написанное наизусть, но не решилась настаивать. Спросила другое.

– Зачем вам очки? Разве нельзя напоить вас, чтобы это исправить?

– Мое исцеление касается только нанесенных увечий, а с неумением четко видеть я родился. Но я не жалею: из-за этого меня, в отличие от Бориса, не мучили уроками стрельбы, я всегда палил мимо мишени.

– Вы остро видите другое, – Александра кивнула на голубую папку. Слушая приглушенное шипение курильниц, она задумчиво перебирала кисточки темляка на запястье. – Вам удалось показать ваши записи императрице?

Константин с усилием потер потемневший голубой уголок.

– Государыня чрезвычайно загружена делами, мы не часто виделись после свадьбы, где я передал ей папку.

– На свадьбе? – не удержалась Александра. – Вы передали ее на свадьбе?

У Константина заалели щеки.

– Ее величество спросила, отчего я не танцую, я ответил, что не имею интереса к танцам, она спросила, к чему же я имею интерес, и я подумал… отчего бы не воспользоваться случаем… показать ей…

Александра словно наяву увидела эту сцену: Константин, все еще в свадебном фраке, со всей страстью расписывает Иверии прелести конституционной монархии и разделения власти. Картина показалась ей трогательной и искренней, вполне в характере Константина, только могло ли сие обсуждение найти правильный отклик у императрицы?

– Каким же был ее ответ?

Константин помолчал.

– Государыня была… снисходительна. Она приняла папку и сказала, что уделит ей внимание, когда найдет время.

– Но ведь при аресте папка была при вас?

Константин посмотрел на свои руки, провернул кольцо на пальце.

– На балу, незадолго до покушения, я получил записку, в которой государыня приглашала меня на аудиенцию в зимней беседке. Когда мы встретились, она первым делом вернула мне папку. Я думал, наш разговор будет об этом – но ошибся. Мы говорили о другом. Мы пробыли вместе около часа, а когда закончили, я… мне необходимо было прогуляться. Я отправился в сад и долго бродил по аллеям. Мне не хотелось возвращаться на праздник, к тому же у меня промокли ноги, так что я отправился сразу в свой кабинет – и там меня ждал конвой. От них я и узнал о том, что государыню… хм… узнал о том, что случилось.

Впервые Александра, несколько успокоившись насчет жизни Константина, позволила себе подумать о судьбе Иверии. Подумать о ней – о женщине огромной силы, правительнице Лесной империи, убитой в своем дворце, прямо посреди бала. Как такое вообще возможно?

– У вас есть догадки, кто это сделал?

Константин нехотя кивнул.

– Конвой утверждает, что это был я. И раз я знаю, что меня там не было, значит, это был человек настолько на меня похожий, что государыня не увидела отличий.

– Ваш брат? Борис? – воскликнула Александра. – Но вы вовсе не похожи!

– Он умеет весьма точно изображать меня, когда ему это нужно.

Александра вспомнила, как на болоте Борису удалось обмануть ее – так ведь это была их первая встреча! Теперь она точно знала, как сильно они отличаются – взглядом, манерой держаться, улыбкой.

– Я никогда больше не спутаю вас, – сказала она твердо, – как бы он ни старался.

Константин посмотрел на нее очень серьезно.

– Саша, я всей душой надеюсь, что вам больше не доведется встретиться с моим братом.

В его голосе было столько искреннего беспокойства, что Александра кивнула.

– А вы? Думаете, вы встретите его у Кощея?

Константин выровнял плечи, сел прямее.

– Это не имеет значения. То, о чем мне нужно рассказать отцу, важнее Бориса. Важнее всего.

– Что же это?

Некоторое время Константин молчал, снова и снова разглаживая уголки голубой папки. Наконец решившись, он раскрыл страницы – между ними оказалось спрятано пожелтевшее письмо.

– То, что государыня передала мне на встрече в беседке, – сказал он, напряженно разглядывая пожелтевшую бумагу, исписанную ровно-округлым, словно прилежно вязанным, почерком. – Правда о судьбе моей матери.

Вот оно что. Теперь ясно, отчего Константину потребовалось прогуляться после разговора. Какой бы ни была эта правда, с ней наверняка нелегко было смириться.

– Ваш отец утверждал, что Иверия сгубила ее.

– Да, так он считает. Но это, конечно, неправда. Я и раньше не слишком верил, а теперь знаю точно.

– Из письма? Ваша мать написала ее величеству?

Константин кивнул.

– Что там говорится? – вопрос спрыгнул с губ сам, опережая разум. Неловкость раскрасила щеки. – Простите, – поспешила добавить Александра, – это не мое дело.

Но Константин не возражал. Бумага зашуршала под его пальцами, когда он бережно начал разворачивать страницу. Александра приняла письмо, подметив размазанные кое-где чернила: писавший торопился и, кажется, не мог сдержать чувства.

Дражайшая и вселюбезнейшая подруга, милая Иверия!

Если бы ты знала, сколь тяжко мне браться за перо – но во всем потустороннем свете нет ни одной души, которой я могла бы излить свою горесть. Одна надежда: воззвать к подруге юности, с которой в прошлом находила отраду и утешение.

Выслушай же: жизнь моя в Мертвом царстве подобна заточению в темнице. Кощей, супруг мой, – увы, не муж, а палач, ибо с каждым днем он иссушает меня, оставляя пустую лягушачью кожу. Я более не чувствую вкуса еды, не ведаю сладости сна; даже взор детей моих, некогда радовавший душу, ныне леденит ее. Они – плоть от плоти его, и нет ужаснее чувства: мертвая сила пускает в них корни.

Мне давно не позволено видеть их, кроме как по утрам – подставлять руку для поцелуя. Я смирилась с тем, что материнская моя любовь пропадает понапрасну, но сегодня случилось то, от чего кровь стынет в жилах. Костя, мой малютка, единственная отрада и последнее утешение страдающего сердца, по велению отца своего умертвил живого ребенка, и – не могу писать без слез! – сделал сие со смехом, забавляясь. Я поняла тогда: семя зла взошло. Он будет расти, а вместе с ним – и жестокость, ибо такова воля Кощея.

Умоляю тебя, как сестра сестру, как раба – царицу: спаси меня! помоги бежать! Забери мою потустороннюю силу, но дай пристанище в живом мире, где я могла бы скрыться от всевидящего мертвого ока. Пусть хоть тень прежней Василисы, что когда-то смеялась среди болотных огней, спасется от гибели. Если дети обречены стать чудовищами, то пусть мать не увидит их падения.

Прости мне сей беспорядочный вопль – пишу в лихорадке, дрожащей рукой. Если письмо мое перехватят, наказание будет жестоким, но лучше так, чем вечные муки.

Преданная тебе до гроба

P.S. Коли есть в тебе капля жалости, сожги сие письмо и пришли ответ через Фаину, она одна, кому еще доверяю.

Александра сглотнула подступивший к горлу комок. Константин принял из ее рук бумагу и, осторожно сложив по прежним сгибам, спрятал обратно меж страниц своей папки.

Каково ему было прочитать такое? С какой нежностью он рассказывал о матери, с какой горечью переживал ее исчезновение – а теперь узнал, что именно его поступок стал последней каплей, подтолкнувшей ее к побегу? Только ведь он был совсем ребенком, он не должен винить себя, это несправедливо!

– Константин…

Он перебил, будто чувствуя жалость в ее голосе и не желая слушать.

– Теперь вы видите, что мне необходимо показать это письмо отцу? Он должен узнать правду.

Правду о том, что жена его сбежала, лишь бы не быть рядом?

– Она ему не понравится.

Взгляд Константина затвердел.

– Правда вообще имеет такое свойство.

Александра снова и снова возвращалась в мыслях к письму, не в силах забыть отчаяние, которое заставило женщину отказаться от прежней жизни.

– Ваша мать просит спрятать ее в живом мире. Разве потусторонним такое возможно?

– Императрица унаследовала дар своего отца, – пояснил Константин. – Она может лишить потустороннего силы, сделать живым. И тогда он способен перейти границу, начать жизнь сызнова – в другом мире.

Вот, значит, что случилось с Василисой…

– Вы знаете, где она, что с ней?

– Знаю, что она жива.

– Значит, вы могли бы увидеться с ней?

Константин вздрогнул от этих слов, глаза его округлились.

– Нет, нет! Она нашла свое счастье, свое спокойствие, напоминать ей о прошлом было бы бессердечно.

– Но она уехала с уверенностью, что ее дети вырастут чудовищами! Если бы только она увидела вас сейчас, вы… каким вы стали…

– Не надо, Саша, умоляю вас, не говорите об этом! – Константин отвернулся и прикрыл глаза ладонью. С усилием выдохнув, он захлопнул папку и сунул ее в карман шинели. – Прошу вас, если уж вы точно отказываетесь спать, то, по крайней мере, выберем другую тему.

Александра покорно кивнула.

– Расскажите о вас, – Константин прочистил горло. – Все ли благополучно дома?

«Дома»? Александра не сразу нашла, что ответить. Вот ведь странность – Живая Россия вдруг показалась далеким, едва ли не чужим миром. Что ей до французов, когда прямо сейчас, здесь, творится несправедливость, грозящая тому, кто ей дорог?

И все же скоро туда предстояло вернуться, а значит, забываться было опасно.

– Бонапарте изгнан с нашей земли, – сказала она, припоминая письма, присланные Петру, – теперь весной основная армия отправится в Европу.

Константин несколько рассеянно кивнул.

– А вы?

– Я, кажется, смогу продолжить военную карьеру.

В глазах Константина отразилось беспокойство.

– Как ваша рана?

– Рана? – Александра прижала ладонь к груди, где под мундиром все еще порой тянул свежий шрам. – Почти не болит.

– Ваша потусторонняя кровь и тут помогает, – улыбнулся Константин. – Благодаря ей исцеление протекает скорее.

Под челюстью зачесалось от этих его слов, Александра поерзала на подушке. Теперь пришел ее черед желать перевести разговор в другое русло.

Константин почувствовал.

– Вам неприятно об этом думать?

– Я и вовсе стараюсь не думать об этом, зачем мне, – призналась Александра. – В живом мире мне это никак не поможет.

– Неужели вы собираетесь скрывать свою потустороннюю сущность?

– Когда я поступлю в полк, мне придется утаивать и свою настоящую фамилию, и то, что я не мужчина. Что с того, что будет еще и эта тайна? Я привыкла скрываться.

Константин продолжал изучать ее взглядом.

– Разве вам не интересно узнать, кто вы и откуда? Кто ваша мать? В чем ваша сила?

Александра погладила грубую вязь темляка – такой знакомый, с детства дарящий спокойствие узор.

– Нет, – сказала она, решаясь. – Я предпочту оставаться в неведении. Моя сила ничего не принесет мне, кроме смятения духа. Разве вы не отказываетесь от вашего дара по той же причине?

Константин смутился.

– Это не то же самое, Саша. Мой дар – смерть, только смерть, вы же видели письмо. – Он подошел к вазе, достал небольшой цветок и протянул на открытой ладони. Мгновение цветок лежал спокойно, как вдруг задрожал, потемнел и стремительно скукожился. Опали и сгнили лепестки, высох черенок. Вскоре на ладони осталась горстка черных крошек.

Константин некоторое время смотрел на них, прежде чем отряхнуть руки.

– Все мое детство отец твердил, что мне суждено стать его лучшим командиром, что моя сила способна увенчать победой любую битву. Только кто скажет, когда мне остановиться? Жестокость бесконечна.

Александра вспомнила охрану бастиона, ломающую двери камеры.

– Но порой приходится защищаться!

– Разве не посредством убийства? – парировал Константин. – Не кошмарами, не мучением совести после? Нет, нет, война, насилие – все это одинаково губит и победителей, и побежденных. Каждый солдат – жертва. Поверьте, Саша, вам потрясающе идет мундир, но сколько бы я отдал, чтобы вы тотчас же его сняли… – Тут он осекся, осознав двойственность своих слов, и всем телом подался назад. Красные пятна поползли вверх по скулам. – Я… я совсем не то хотел… да что же это, я лишь хотел… – Он отрывисто вдохнул и, стараясь не встречаться взглядом, закончил скороговоркой: – Я всего лишь хотел сказать: победа, полученная насилием, превращается в преступление…

Александра знала, что и сама пылает – кажется, теперь они сидели двумя свеклами друг напротив друга.

– Но что же делать, когда нападают? – буркнула она. – Как не применять силу?

– Искать другой выход. Убеждать словами.

– Много бы мы наговорили с императорской охраной, которая пришла вести вас на плаху.

Константин повернул голову, и в глазах его золотом затрепетало свечное пламя.

– А с госпожой Синицей вы договорились, – сказал он. – Не стали сразу хвататься за саблю.

– Синица – добрая душа, мне не хотелось с нею драться.

– Почему бы не думать так о каждом? Вы ведь и надзирателя не убили…

– И чего это стоило?

– И все же не убили. Решили, что не вправе забирать жизнь. Вот и я считаю так же – я не вправе, что бы ни случилось. Кто бы это ни был. А особливо оттого, что для меня это ничего не стоит.

Да, в этом его суть, его характер. Александра вспомнила, как он сдался Синице, как стремился искупить преступления отца, как кормил собственной кровью Руссо… Он ведь не просто не забирает чужую жизнь, а щедро раздает свою…

И все же был в этой череде один случай, когда он повел себя по-другому.

– Но вы сражались за меня с Борисом, – напомнила она.

Константин отвел взгляд.

– Борис… – он с усилием потер лоб. – Природа нашей силы разнится, но источник – один, а значит, мы равны, наш поединок был справедливым.

– Значит, в поединках все же бывает справедливость?

Константин вскочил и сделал несколько длинных шагов по ковру.

– Нет, нет! – решительно сказал он. – Я… я не должен был… в тот день я сорвался. Я ни за что не полез бы с ним в драку… если… если бы не вы! – Увидев ее удивленный взгляд, он остановился. Плечи его дрогнули, вся фигура говорила о том, что он смирялся с ошибкой. – Не подумайте, вашей вины здесь нет, Саша, но когда он пригрозил вам, я не сдержался – впервые в жизни. – Он снова опустился рядом и осторожно коснулся ее пальцев. – Кажется, вы… ахиллесова пята для моих убеждений…

– Я? – удивилась Александра. – Отчего?

Константин не сводил с нее взгляда, и не было сил оторваться от этих серых глаз с зеленой окантовкой, от складки между бровями, от красивых, хоть и неулыбчивых губ.

– Вы стали мне другом, родственной душой – я не мог позволить Борису навредить вам.

Дышать вдруг стало так трудно, что слова не шли. Александра обхватила его ладонь. Константин поднес ее руку к губам и крепко и коротко поцеловал.

– Именно поэтому вам не следует оставаться здесь.

Александра нехотя кивнула.

– Я не хочу, чтобы вы закончили как Ахиллес.

Губы Константина дрогнули.

– Благодарю вас.

Александра прикрыла глаза. Он прав, конечно, ей и вправду здесь не место. Что гусару делать рядом с потусторонним царевичем? Даже просто охраной? Даже просто другом? Слишком необыкновенно это звучит, сказочно, так не бывает. А значит, пора начинать думать о другом, о том самом будущем: о новом назначении, о службе. Как примет ее кавалерист-девица, знаменитый ротмистр Александров? Смогут ли они довериться друг другу в их секрете? Неужели рядом будет человек, перед которым она, пусть и ненадолго, сможет открыться, быть собою? Волнующие, тревожные картинки вспыхивали в голове – сначала со всею яркостью, но с каждой минутой все сильнее размываясь туманом. Оттого ли, что дым курильниц разморил разум, оттого ли, что пережитые тревоги отступили, оттого ли, что Константин все еще сжимал ее руку – Александре стало уютно и сонно. Она на мгновение сомкнула веки, а очнулась в тусклом свете последней свечи, с усилием приоткрыла глаза. Поняла, что все еще держит руку Константина, а во сне и вовсе опустила голову ему на плечо.

– Ох, простите, – пробормотала она, приподнимаясь.

Константин только крепче сжал ее ладонь.

– Спите, Саша. Спите.

Поддавшись его надежному тону, Александра улеглась обратно и снова заснула.

На этот раз видения пришли тягучие, беспокойные. Странный гул нарастал в ушах, думать стало невозможно. Неловко ворочаясь, она, наконец, вспомнила, когда в последний раз испытала то же.

«Петро! – с силой подумала она. – Петро, ты слышишь?..»

«Сандра! – раздался голос брата сквозь пространство, словно сквозь плотную сажевую взвесь. Она даже чувствовала горлом колючую горечь. – …жива? Ты жива?»

«Кажется, да! Я вытащила Константина из бастиона, но попала к Синице – и еле убедила не убивать его! А теперь Константин пытается отправиться к Кощею, остановить его армию… Петро? Петро, ты слышишь? Что государыня?»

«Пробудить… сложнее, чем я думал… Иверия пропала…»

«Пропала?! – Как же это! Александра только обрадовалась, что увезла Константина от иглы, а теперь, если неизвестно, где находится императрица, то опасность снова ходит под боком! – Куда пропала?»

«…ищу… пытаюсь… время!»

В тоне его чувствовалась надсада – он бежал? Или даже сражался?

«Поторопись, Петро, поторопись! Спасем их, а потом… Здесь нам не место, пора возвращаться домой».

«Пора… – отдалось в голосе затухающим эхом, – возвращаться…»

Тревога вдруг поднялась во всем теле, обдала жаром. Густым, липким, до пота.

«Сандра!» – позвал еще Петр, но она не смогла ответить.

Она вдруг снова, как в тот первый побег из Мертвого царства, повисла на обрыве над огненной рекой, а снизу на нее глядели жуткие змеиные глаза – много, много, безобразные головы раскрывались пасти, и тянулись языки.

«Сандра!»

Александра сжалась, стараясь уберечься, но ее жгло и кололо, и невозможно было укрыться. Вот огонь обхватил лодыжки, вот взбежал по чакчирам, вот подступил к груди – так, что дыхание сбилось, а пальцы свело болью. В носу свербило, нестерпимо хотелось чихнуть или закашляться.

«Саша!»

Саша?..

Тяжело дернувшись, Александра очнулась. Глаза не открывались от слез, она едва смогла разглядеть, как задняя стена шатра озаряется заревом – оранжевым, ярким.

– Саша!

Снаружи послышался свист, стрельба, а потом и крики.

– Саша!

Александра только теперь окончательно услышала свое имя. Она повернула голову и увидела Константина – он стоял рядом с женщиной в мундире и яростно спорил.

– Воля ваша, Наина Назаровна, но я не двинусь с места, пока не смогу убедиться!

– Ваше высочество, у меня приказ…

– Я даю вам слово, что пойду с вами, пойду добровольно, только позвольте мне увериться, что она очнулась… – тут он заметил Александру: – Саша, вы живы! О, вы не откликались, и я боялся…

Он неловко потянулся навстречу, и Александра поняла, что руки его связаны за спиной.

– Константин! – она попробовала подняться, но запястья стянуло так крепко, что веревка перерезала кожу. Нельзя было и двинуться без боли. Александра зашипела.

Досада на самое себя сдавило горло. Как она допустила! Разговор с Петром вытянул из настоящего настолько, что заглушил и нападение, и пожар, и попытки Константина пробудить ее.

Локти вдруг вывернуло – кто-то подхватил ее и вздернул на ноги.

– Осторожно! – Константин подставил плечо, чтобы она не упала.

Уперевшись в него, Александра перевела дыхание, сглотнула дым. В горле было сухо.

– Что тут творится?

Константин дернул подбородком в сторону вооруженных солдат у входа. Щурясь от гари, Александра разглядела темно-зеленые гвардейские мундиры: русалки, болотное войско царевича Бориса. Главная из них, та, которую Константин назвал Наиной Назаровной, щеголяла в генеральских эполетах. Бледное лицо ее было ровно и прекрасно, но Александра помнила, как легко эти глаза по-рыбьи выпучиваются и теряют цвет, а рот растягивается зубастой щучьей пастью.

– Они за вами? – она попробовала освободить руки, но только охнула от того, как заломило запястья.

– Не думаю, – ответил Константин. – Нас здесь явно не ждали.

Снаружи раздался грохот – что-то, догорев, рухнуло, озаряя все вокруг короткой пламенной вспышкой. А следом огонь перебрался и на главный шатер: зашептались, занимаясь, тяжелые драпировки. Запах горящего войлока стал совсем неизбывным.

Наина Назаровна шагнула ближе.

– Ваше высочество, – сказала она веско, – вы дали слово. – Она подчеркнула: – Добровольно.

Константин кивнул.

– Ведите меня к нему.

В голове все плыло от гари, и Александра не сразу поняла, что это значит.

– К нему? К кому нас ведут?

Угрюмый взгляд Константина и проступившие от напряжения желваки сказали все лучше слов. По спине прокрался холод, а под челюстью до бессилия зачесалось.

Страшась новой встречи двух братьев, Александра последовала за Константином прочь из шатра, мимо перевернутых столов, разбросанных подушек и распростертой на пороге охраны. В последний миг она вспомнила о Яге Францевне и в беспокойстве обернулась: полог был наполовину оторван и позволял увидеть разворошенную постель. Пустую.