В МГУ студентам давали пригласительные в театр. Мы с Марком были в восторге: на халяву или почти на халяву можно было посещать спектакли в разных московских театрах. Поначалу мы этим пользовались и ходили везде, где только можно. Но быстро поняли: в лучших театрах вроде МХАТа или Мастерской Петра Фоменко билеты нам достанутся либо на балконе, либо за колонной, либо вообще придется стоять или сидеть на полу. В театрах похуже нам чаще доставались хорошие места, но спектакль мог оказаться ужасным.

Однажды мы с Марком сбежали через рекордные две минуты после начала, потому что поняли: будет невыносимо. На сцене взрослые мужики-актеры изображали детей детсадовского возраста, играющих в машинки и ковыряющих в носу, а зал ржал так, будто смотрит «Аншлаг», – и публика была соответствующая. После громкого басовитого крика «Воспитательница – сука!!!» наши с Марком тонкие натуры не выдержали, и мы быстренько слиняли. Марк шел в сторону метро быстрым шагом, курил и плевался.

– Отвратительный балаган! Я как будто в сельском клубе на капустнике побывал.

– Да, абсолютно! – Я перекрикивала шум автомобилей. – Удивительно, что в Москве ставят такой бред. Спасибо, хоть бесплатно.

– Вот тебе факт, Нинусь: в Москве есть буквально ВСЕ. Все, что угодно, на любой вкус, на любой кошелек. Мы явно не были целевой аудиторией сегодняшнего театра. Но я надеюсь, мы с тобой точно найдем здесь то, что нам подойдет. Что-то, что будет именно для нас.

И мы нашли это довольно скоро – камерный экспериментальный театр в переулках Арбата, скромный и незаметный. Казалось, там свои играли для своих. Если бы не пост в паблике бесплатных билетов для студентов, я бы, скорее всего, никогда не узнала бы об этом театре. Мы с Марком остались в восторге: это была сюрреалистическая фантасмагория по мотивам картин Магритта. Напоминало психоделический трип. Правда, в конце раздался настоящий выстрел, и у нас, сидящих в первом ряду, чуть не случился инфаркт.

Мы стали ходить туда снова и снова – уже не только по студенческим пригласительным: покупали билеты сами. Мы хотели пересмотреть весь репертуар полюбившегося театра. Нам нравилось в этом театре почти все, но там играла актриса, которая постоянно орала. Остальные актеры играли хорошо, среди них даже был один заслуженный артист России с густым поставленным голосом. Однако ее игра подбешивала и портила общее впечатление.

Эта субтильная блондинка играла героинь сильно моложе себя: в основном правильных пионерок, невротичных хороших девочек. Однажды я поняла, что она меня бесит, потому что мы похожи. Она словно мой двойник. У меня тоже светлые волосы (я вернулась к блонду), и я тоже выгляжу младше своих лет: невысокая и худая, ношу брекеты, гольфы и короткие юбки японской школьницы. К тому же Марк часто говорит, что я переигрываю.

Меня зовут Нина, но я мечтаю, чтобы меня звали Кассандра. Мое имя мне не идет, мне не нравится роль Нины: выпускницы иняза и учла, студентки философского факультета МГУ, бывшей хористки филармонии, участницы клуба девушек Марка, отбитой, наглухо сумасшедшей. С тех пор как у меня появился внутренний оракул, меня зовут Кассандра. Точнее, я хочу, чтобы меня звали Кассандра.

Я назвала так себя еще в детском саду. Какая-то девочка назвала так свою куклу, а я решила, что так будут звать меня. С тех пор, когда у меня спрашивали мое имя, я отвечала – Кассандра. «Как-как? Косая?» – все взрывались хохотом, а я вспыхивала от злости. Когда мне звонили и спрашивали «Это Нина?», я говорила «нет» и клала трубку.

Полиэтиленовый пакет из магазина «Продукты и табак» кружится над мусоркой. На это действие накладывается вальс Шопена в наушниках, и мне кажется, что пакетик – это белая пачка бестелесной балерины. Мы выходим из такси. От духоты и тревоги все в городе обретает цвет сепии. Воздух – шумный, как сжатая несколько раз фотография. Под грозовым небом темнеет покатая крыша театра, а на входе толпятся, прячась от вихрей пыли, люди с билетами.

Театр начинается с улицы. Отремонтированные исторические здания выполняют роль декораций, статисты щеголяют сдержанными нарядами. Кто-то включает натужный тусклый дождь, прибивающий пыль к асфальту.

Красота и свежесть чувствуется только в вальсе пакета над мусоркой. И все же я ищу красоту.

Массовка вливается в фойе. Мы пока что стоим у входа, пропуская всех и желая зайти последними, чтобы избежать давки. Муха жужжит надо мной и лезет к лицу, словно я умерла. Марк закуривает трубку и говорит:

– Олейников нашел в мухе поэзию. Он написал стихи «Я муху безумно любил». Десятников написал на них романс и приумножил красоту. Готфрид Бенн находил красоту в маленькой астре, воткнутой промеж зубов утопленника.

Он цитирует стихотворение, а я думаю про мертвую ловушку для цветка и ищу красоту в мухе.

– Нинусь, идем? – Марк прерывает мои размышления, убирает трубку в портфель и галантно подает руку.

В театре красные мягкие кресла, но стены голые, кирпичные, в стиле «лофт». Я знаю: чтобы увидеть картинку, соответствующую замыслу режиссера, нужно сесть в середину ряда, но всегда сажусь либо в начале, либо в конце.

Сегодня со своим моноспектаклем выступит итальянская актриса экспериментального театра города Порденоне, исследовательница комедии дель арте. Я не знаю ничего об этом экспериментальном театре. Я не знаю ни одной маски комедии дель арте. Я не знаю итальянский.

А Кассандра знает. Чтобы знать, необязательно нужен разум. Достаточно просто иметь внутреннего оракула. Посмотреть «глазами души», как завещал Платон. У Платона прекрасная душа в прекрасном теле называется «калокагатия». Отвратительное слово, не правда ли?

Внутренний оракул впервые открылся мне, когда я читала «Улисса» под школьной партой с экрана телефона. Разумом я не поняла ничего. Но я раскрыла глаза души и все поняла интуитивно. Я до сих пор помню, как начинается третья глава: «Неотменимая модальность зримого. Хотя бы это, если не больше, говорят моей мысли мои глаза. Я здесь, чтобы прочесть отметы сути вещей»[5]. На этом моменте я поняла, что могу видеть суть вещей глазами души. Это пришло ко мне как озарение с дальних звезд. С тех пор я все вокруг постигала интуитивно.

В музыкальном училище мне не давалась гармония, но я чувствовала музыку сердцем. Не понимая головой мысль книги или фильма, я постигала их вчувствованием. Если я почувствовала, о чем они, – значит, поняла. Это было невыразимым, похожим на прозрение, на вечное сияние чистой интуиции. Это или было, или не было.

В десять лет я обнаружила на полке книгу Блаватской «Карма судьбы». Прочитав ее, стала бояться встретить своего двойника – потому что двойник является человеку перед смертью. Когда в школьном актовом зале проводили мероприятия и весь коридор на втором этаже наводнялся учениками, я вглядывалась во все лица, боясь столкнуться с собой. С невысокой рыженькой девочкой в прямоугольных очках, в сером сарафане и с рубиновыми сережками. Но тогда я еще не понимала, что раз я вижу своего двойника глазами души, значит, он уже там.

Итальянская актриса выходит на сцену в мешковатом костюме в цветастых ромбах. У нее приземистая фигура. На ней темная маска Арлекина. Декораций за ее спиной нет, только скрюченные от экспрессионистской боли натурщицы с картин Эгона Шиле.

Начинается перформанс. Арлекин корчится, его тело корежит, он кричит. В это время сосуды в глазах моей души лопаются от напряжения. Кассандра понимает все, что происходит, я даю ей волю, я выпускаю оракула наружу. Спектакль становится сеансом прорицания. В монологе Арлекина звучит la ninna nanna и я вздрагиваю: похоже на мое имя. Это значит «колыбельная». Звучит и имя «Кассандра», мое настоящее имя, и мне хочется закричать от избытка чувств. Арлекин провозглашает на итальянском: «Моя вина! Моя вина! Моя величайшая вина!» Я закрываю лицо руками.

После спектакля я рыдаю в голос. Марк молча гладит меня по голове. К нам подходит работница театра и спрашивает, почему я плачу. Мой умный проницательный муж говорит:

– Она очень расстроилась, что ей не досталось программки с переводом спектакля на русский.

Девушка дает мне программку. Я читаю текст, и Кассандра понимает в нем каждое слово глазами души. Он об огромной боли, о вине, о тяжести быть собой. Об одиночестве, отчаянии и поиске красоты.

– Марк, это невероятно, – говорю я хрипло, с выжженными глазами.

– Это было потрясающе. Я чуть не провалился в себя от такого катарсиса. Но я бы просто с ума сошел, если бы был восприимчив к искусству, как ты. Пойдем домой. Тебе стоит переключиться на что-то легкое, масскультовое и капиталистическое. Посмотрим мультик «Мой маленький пони».

Мы выходим, делаем шаг за угол театра, и мне кажется, что я вижу ее. Девушку, похожую на меня как две капли воды. Невысокую худую блондинку с волосами до плеч и в очках. Моего доппельгенгера. Мне кажется, что я лицом к лицу встретилась с Кассандрой, и она предвещает мою скорую смерть. Но это оказалась лишь та актриса, которая все время орет.

– Вы с ней? Да ну, ни капли не похожи, – говорит Марк.