Когда я уезжала в Москву, мне хотелось, чтобы у меня был кто-то. Марк. Но теперь Марка оказалось недостаточно.

Я всегда ревностно отстаивала то, что когда-то сочла своим. В детстве я ненавидела девчонок из школы, которые выряжались как готы, не являясь ими. Они были позерками: использовали готический стиль, чтобы выпендриться, но ничего не понимали в готике, не видели ее суть. Внешнее не соответствовало внутреннему. Быть не как все – это первым делом о внутренней жизни, считала я. Таких девчонок я презирала, поднимала на смех, смотрела на них столь враждебно, что они вскоре возвращались к своей обычной одежде. Уже в универе меня раздражали девушки, которые тоже красились в черный цвет и пользовались красной помадой. Я была уверена, что они меня копируют. Но это не вызывало гордости: только страх, что у меня отнимают индивидуальность, не дают мне быть неповторимой.

Это мое. Не прикасайся к моим вещам. Не слушай мою любимую музыку. Не читай моих любимых книг. После того как кто-то якобы посягал на то, что я считала своим, меня охватывало отвращение к этим объектам. Они становились грязными, оскверненными. Многие из них оставалось только выбросить. Я переставала слушать группы, если их начинали слушать все в моем окружении. Теряла интерес к зачитанным до дыр книгам. Без конца меняла внешность, если находился кто-то, кто принимал облик, похожий на мой.

Бывшие Марка остались в Иркутске и в прошлом. Они не писали, не интересовались его делами, никак не давали о себе знать. Но я вспоминала о них каждый день. Я вспоминала, как он заставлял меня дружить с ними и дарить им подарки. Как мне приходилось выслушивать шутки про групповой секс или советы о том, какие мне купить ему трусы. Как Лиза пошутила про «клуб девушек Марка», как Аля приревновала ко мне Марка и выставила нас утром после пьянки у нее дома: она хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка. Я вспоминала остроумные шутки Юли и ее талантливые картинки на стене «ВКонтакте» – и переживала, что я не так интересна, как она.

Мелочи вдруг стали важными. Я вспоминала, как товарищи Марка обсуждали его похождения при мне. Они говорили, что Марк не пропустит ни одной юбки, что он всем девушкам включает одну и ту же музыку, что его мечтает трахнуть вся женская половина училища – только и ждет момента, когда я зазеваюсь. Тогда меня все устраивало, но сейчас я рыдала: как ты мог быть таким козлом. Я допытывала его, спал ли он с Алей или Лизой, пока я в психозе привораживала дирижера, и какова была в постели Юля. Конечно, он не мог ждать, пока я набегаюсь по кладбищам, и заводил отношения. Но я считала иначе. Я орала, что если бы Марк любил меня, он ждал бы, когда я к нему вернусь, и все это время хранил целибат.

Я перестала есть и часами рассматривала себя в зеркале, выискивая все новые причины ненавидеть это лицо и тело. Но сильнее всего я ненавидела себя за то, что не могла отстоять свое. Еще хуже было думать, что на самом деле Марк никому не может принадлежать. Такие мысли рождали во мне жестокость к себе, к Марку и ко всему миру. Я чувствовала себя несчастной и обокраденной всеми. И хотя Марк не давал для этого совершенно никакого повода, он казался мне ненадежным. Я считала, что он бросит меня сразу, как только появится кто-то красивее. Ему ведь всегда нравились девушки модельной внешности – у него даже были отношения с одной всамделишной моделью, Кристиной. Она тоже переехала в Москву, я за ней следила. Придумывала, как он бросит меня и вернется к ней, будет включать ей мою любимую музыку и цитировать мои любимые книги. Своей красоты я скоро лишусь, у меня и нет красоты. У меня нет ничего, ничего, ничего – как хлыстом наказывала я себя этими словами.

Пока моими были только мои тексты. Я была матерью для своих рассказов. Женщиной, которая их вынашивает и порождает, располагая плодотворной силой – необъятной, как целый мир. Иногда эти тексты были ужасны, а в неправильных условиях и вовсе рождались мертвыми. Но я была также способна выносить и родить красоту. Я захотела родить ребенка – настоящего, живого, реального. Мне нужно было что-то всецело мое – чтобы я реализовалась как настоящая мать.

Мне снова нужен был кто-то.

Я мечтала о ребенке до такой степени, что когда мы с Марком ссорились и на время расходились, даже подумывала забеременеть от него тайно и воспитывать ребенка одной. Я старательно и методично проедала ему плешь на эту тему. Марк в целом был не против того, что называется пошлым словом «пополнение», но просил меня подождать несколько лет, пока он не окончит консерваторию. Но я не хотела ждать. С именем для мальчика я уже определилась – Иван. Я уверена, что у нас будет мальчик. Мне не нравятся другие мужские имена, точнее, я не могу представить своего сына с другим именем. Он только Ванюша. Когда-то я фантазировала, что моего сына будут звать Марком, но у меня уже есть Марк – мой муж. Я за то люблю Ивана, что головушка кудрява. Я мечтаю, что наш сын тоже будет кудрявым. И даже шизофрения – не препятствие. Я читала: риск передачи шизофрении по наследству от матери к ребенку – где-то тринадцать процентов. Если бы шизофренией болели мы оба с Марком, риск был бы намного выше – около сорока шести процентов. Но тринадцать процентов – это не так много. Все будет так, как предсказано свыше, нельзя предугадать будущее. Ни у кого из моих родственников вплоть до известных нам предков не было шизофрении, но у меня она проявилась. Да и вообще – есть ли она у меня? Может, все это было сном разума, временным «помутнением»?

Мне хотелось верить в лучшее. Как-то давно, на паре по немецкому в иркутском инязе мы проходили сослагательное наклонение – Konjunktiv II. На доске преподаватель написал примеры употребления. Komme, was da wolle – будь что будет. Koste es, was es wolle – любой ценой. Но этому не суждено было сбыться.

У каждого свои вечерние ритуалы. Кто-то принимает ванну с бомбочкой в окружении аромасвечей. Кто-то негромко слушает свой любимый альбом или смотрит перед сном сериальчик. Одно дело, что большинству людей ритуалы нужны для того, чтобы им стало комфортно. А у меня свои ритуалы – дискомфортные. То, что я делаю, причиняет мне боль. Но без этого я не могу. Я проверяю соцсети Али, Лизы и Юли. Я радуюсь, когда Аля позорится в «Твиттере» с очередной глупостью. Радуюсь, когда обнаруживаю, как на студийной фотографии Лизы поплыл фон – она сделала себя худее в фотошопе, и это заметно. Радуюсь, когда Юля пишет, что она в депрессии и ненавидит себя. Не одна я ненавижу себя.

Аля пишет в своем профиле: «Фаланстер – мерзкое место для напыщенных хипстеров. Делают вид, будто понимают своих Хайдеггеров».

Я понимаю две вещи: Аля в Москве и этим твитом она проехалась лично по мне.

– Марк?

– Ась?

По-моему голосу понятно, что разговор будет серьезным. По его голосу понятно, что он всеми силами пытается отмазаться от этого разговора.

– Ты виделся с Алей? Она в Москве.

– Ну да, виделся. Кофе попили в «Даблби».

– Ты в «Фаланстер» ее водил, да? В мой любимый магазин водил, да?

– О, она тебе, кстати, гостинец передавала.

Марк соскальзывает с кожаного дивана, лезет в портфель и достает оттуда помятую тоненькую книжку Хайдеггера. Принимаю книгу и брезгливо ставлю ее на полку.

– Подколола так подколола.

– Почему подколола? – Марк округляет глаза. – Это подарок. Ты учишься на философском. Специально для тебя выбирала вообще-то.

– Почему ты не сказал мне, что пойдешь с ней гулять?

– Это получилось спонтанно. Я что, должен за каждый шаг отчитываться? Даже за тот, что я сам не могу предугадать?

Я ложусь ничком и плачу. Когда больше не находится аргументов, я постоянно так делаю: ложусь на кожаный диван, который бесполезно застилать, потому что все белье с него слетает, укрываюсь с головой и приглушенно всхлипываю из-под одеяла. Так я приглашаю его поиграть в игру. Игра называется «Ты меня бросишь, наверное».

– Но почему брошу-то?

– Не знаю. Потому что я не такая красивая, как Юля.

– Да что ты заладила, Нинусь. Ты красивее в сто раз. У Юли мощная челюсть.

– Зато она умная.

– Ты тоже умная.

– Она смешно шутила. Читала много современной прозы. Тебе, наверное, с ней интересно было. Не то что со мной. Я вот художественных книг почти не читаю.

– Так начни, может, читать?

– Вот! Значит, ты хочешь, чтобы я больше читала? А почему ты терпишь и мне не говоришь? Тебе за меня стыдно? А Алю ты любил больше, да? Ты до сих пор ее любишь?

Кончалось все это глухими рыданиями и откровениями. Мне казалось, только рождение ребенка даст необходимую мне гарантию. Лишь во время разговоров о том, куда мы поставим детскую кроватку и где будем прогуливаться с коляской, я успокаивалась. Бывшие Марка отступали. Только полный семейный комплект заставит меня поверить в то, что я для Марка – самая важная женщина и самая большая его любовь. Моя мама про такое говорила: не нытьем, так катаньем. «Не мытьем», – поправляла я. «А ты – нытьем». В общем, я решила добиться этого и мытьем, и нытьем, и катаньем – буквально проехаться катком Марку по мозгам. Если он любит меня, рано или поздно он сдастся.

– Обязательно бахнем. – Марк цитирует прапорщика из фильма «ДМБ». – Но потом.

Мне кажется, это «потом» может не наступить никогда.

– Почему ты плачешь? – без конца спрашивает Марк.

В энциклопедии «Почемучка» для взрослых не нашлось бы ответа на этот вопрос. Да и ни на один другой из интересующих его вопросов. «Потому что когда ты вырос, ответы постигаются опытным путем, на своей шкуре», – злорадно решаю я.

– Сам как думаешь? Тебе твои бывшие дороже, чем я! Я ненавижу твоих сраных бывших!

Я вновь рыдаю – и про себя отмечаю, что я в этот момент хороша, как диснеевская принцесса. Если Марк сейчас сядет рядом, возьмет меня на руки, обнимет и поцелует в затылок, я тут же успокоюсь. Так всегда и бывает.

Нарыдавшись однажды вечером, я внезапно слышу голос. Кто-то появляется и говорит:

«Ты умрешь, ты умрешь, ты умрешь».

«Ты не нужна ему, ты ни к чему пригодна».

«Это начало конца. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. Ты заражаешь все тленом. Ты гниешь заживо».

Это не мои мысли, но они звучат у меня в голове. Их будто кто-то вкладывает туда. У меня в голове клубятся тени. У меня в голове темнеет, и я вижу экран, на котором транслируют картинки, как я убиваю себя. Мне становится до отчаяния страшно.

Я не слышу этот голос как реальный человеческий голос, но без труда догадываюсь, чей он.

Захожу в соцсети. Аля написала две минуты назад: «Ники Минаж – отвратная баба». Я понимаю, что она написала обо мне: однажды в Иркутске я в шутку фотографировалась в образе Ники Минаж, густо намазав лицо тональным кремом, сделав темный контуринг и накрасив губы бледной помадой. Да, нет никаких сомнений в том, что Аля атакует меня мысленно, на расстоянии. Она ненавидит меня и желает моей смерти. Она за мной следит, как я слежу за ней.

Марк тем временем работает концертмейстером в вокальной студии: взрослые и дети поют всякую попсу, а он им подыгрывает на фортепиано. Он эту работу не любит и считает себя «живым караоке». Каждый день он возвращается затемно, мокрый от дождя, холодный и злой. Ему хочется полежать на диване перед телевизором, а не успокаивать свою безумную жену.

– Твои нетривиальные способы привлечь внимание эволюционировали. Знаем, плавали. Кончай устраивать цирк с конями, я очень устал.

– Я правда ее слышу. Она говорит мне сделать с собой что-то плохое. Она орет, что я умру.

– Тогда я вызываю скорую, и тебя закроют в дурке. Ты правда этого хочешь?

– Нет! Лучше умру, чем снова туда.

Марк ищет в гугле отзывы на психиатров. Находит какую-то женщину с двадцатипятилетним стажем. «Это внушает доверие», – говорит он. Она психиатр и психотерапевт. У нее орлиный нос крючком, седые короткие волосы и квадратные очки. Под ее фотографией длинные отзывы благодарности. Люди пишут, что она спасает пациентов. Психиатры ведь тоже, как и кардиологи, как и хирурги, вытаскивают людей с того света – тех, кто принял страшное решение. Психиатр действует не с помощью скальпеля, а с помощью хитрых психофармакологических схем. Марк записывает меня на прием в клинику на окраине Москвы. Прием стоит четыре тысячи.

Психотерапевтка говорит: «Не понимаю, из-за чего сыр-бор, ведь эта девушка осталась в Иркутске и никак не может вам навредить». Она прямо при мне спрашивает Марка, что он предпримет, если я сделаю с собой что-то плохое. У меня начинается истерика, по просьбе врача я выхожу, и они о чем-то говорят наедине.

Я сижу в коридоре обшарпанной третьесортной клиники, пью водичку из кулера в попытке прийти в себя и становлюсь свидетельницей следующей сцены. Беременная женщина цедит сквозь зубы, выплевывает слова в лицо старшему сыну, однако не срывается на крик. Хлещет его по щекам, как если бы тот был в обмороке, приговаривая: «Большой стал – тройки по русскому получать». Сын ревет. Мать шипит: «Вытри сопли», награждая его еще одной пощечиной. Грозится прийти завтра в школу и опозорить его на весь класс, подняв у доски за шкирку. Мальчик заикается, его оцепеневший от ужаса разум выдумывает неубедительные оправдания. Мне кажется, что мои мысли сейчас неповоротливы, как у школьника, над которым нависла тень матери с позорным дневником в руках. Моими мыслями завладели страх и голоса.

Всю дорогу из клиники мы молчим. Наконец мы приходим домой, и я спрашиваю Марка, что он думает обо всем этом. Он говорит: «Ты довела себя своей ревностью до психического расстройства. Если хочешь сохранить нашу семью, если хочешь счастливое будущее, ты должна лечиться и делать все так, как говорит врач». Кричу, что Марк послушался какую-то совковую докторшу, которой сто пятьдесят лет и которая воображает, будто имеет право распоряжаться мной. Убегаю в ванную, включаю мощный напор воды и рыдаю под него.

Моя истерика продолжается час. Марк вламывается в ванную и влепляет мне пощечину – по его словам, это было нужно, чтобы привести меня в чувство. Но не помогло, я рыдаю еще сильнее. Я кричу, что Марк – насильник, домашний тиран, он посмел поднять на меня руку и теперь будет бить меня постоянно. А меня нельзя обижать, ведь я ношу в сердце любовь. Я занята тем, что взращиваю ее, и, покуда она расцветает внутри меня, она должна получать все, чего я требую. Никто и ничто больше не смеет отнимать мои силы. Я хочу, чтобы несчастные, злобные, закрытые для любви люди не тревожили меня никогда.

После ссоры мы лежим, отвернувшись друг от друга, на нашем тесном кожаном диване. Утром Марк приклеивает на холодильник лист А4 с расчерченной таблицей. Он говорит, что я должна принимать препараты, которые назначила мне психотерапевтка из обшарпанной клиники, и отмечать каждый прием в графике. Я говорю, что не хочу принимать эти таблетки, потому что прочитала, что среди побочек – набор веса. Он говорит:

– Тебе важно быть худой или со здоровой кукухой?

– Конечно, худой.

– Ответ неверный. И вообще, ты не можешь сейчас решать за себя, ты больна. Какое-то время я буду решать за тебя. Потому что я несу ответственность.

Затем добавляет:

– А я вот читал, что некоторые на этих таблах, наоборот, худеют. Не ссы, все под контролем. – И треплет меня по волосам.