Я не помню, как настала весна 2014 года и над Лисихинским кладбищем повисла первая радуга. После больницы я долго не выходила на улицу, а когда наконец вышла, обнаружила, что снег совсем растаял и резко стало тепло. В психозе я думала, что первым делом побегу на кладбище и найду себе нового мертвого друга вместо обманувшего меня бортрадиста. Но на кладбище меня странным образом не тянуло вообще. Мне было стыдно о нем даже думать, и когда я проезжала мимо в маршрутке, всегда отворачивалась и утыкалась взглядом себе в колени.

Мне было стыдно за то, что я верила в мистику и колдовство, как малограмотная деревенская бабка, и на философский факультет я поступала, провозгласив себя элиминативной материалисткой. То есть считала, что души не существует, а все ментальные состояния человека сводятся к биологии.

Но стыднее всего было появляться возле филармонии. Когда я увольнялась, пришлось сказать хормейстерше, что я не выдержала нагрузок и у меня случился нервный срыв.

В последние дни в Иркутске я избегала и любимого кафе в 130-м квартале, где во время фармакологического трипа уснула за столиком и разбила стакан. Я совершенно не помнила, как вышла из кафе, как расплатилась, как добралась до квартиры. Но с собой у меня зачем-то было пятнадцать тысяч, и по возвращении домой их, конечно, в кошельке не оказалось.

Во время психоза я на репите крутила несколько песен. Этот плейлист возбуждал воспоминания, от которых вспыхивали щеки, но мне все равно хотелось его слушать, – казалось, он помогает мне принять тот факт, что я стала реально не такой как все. Главной моей песней стала «На заре» советской группы «Альянс», которую я воспринимала буквально. Когда у тебя психоз, мышление сужается в точку и ты все воспринимаешь буквально – это называется «конкретное мышление». Я решила, что «На заре» – песня про шизофрению. Куплеты отзывались во мне беспорядочными психотическими видениями, а припев я радостно подхватывала своим высоким голосом:

На заре-е-е голоса зову-ут меня-а-а.

Голосов мертвых я больше не слышала, и иркутское кладбище мне больше никогда не снилось. Однако, переехав в Москву, я еще некоторое время чувствовала горечь и недоумение из-за того, что во всем этом огромном городе, среди миллионов людей, нет Влада Б. Что он очень-очень далеко, в конкретном месте – стоит и курит возле входа в филармонию. Но этот образ с каждым днем бледнел, а потом и вовсе растаял.

Родители в мой диагноз не поверили.

Мама как-то вернулась домой разъяренная и взвинченная. Я валялась на диване и безучастно пялилась в монитор ноутбука.

– Знаешь что, актриса погорелого театра! Тебе не кажется, что это все зашло слишком далеко?

– Что?

– Я говорила сейчас с твоим врачом. И знаешь, что она мне сказала? Во-первых, она спросила меня: чем ваша дочь занимается? Я отвечаю: дочь у меня умница, учится и работает, собирается поступать в МГУ! А она смотрит на меня реально так снисходительно, с такой жалостью, будто я нищенка с паперти. Говорит: ваша дочь не поступит ни в какие МГУ и учиться она больше никогда не сможет. Потому что у нее дефект личности. Вы, говорит, должны понимать, что эта болезнь разрушает психику и дальше будет только хуже. Ты думаешь, мне приятно было выслушивать, что моя дочь – дебилка умственно отсталая? Они там горазды на всех навешивать ярлыки. А ты? Ты этого добивалась? Хотела быть шизанутой, с прибабахом, не такой как все, лишь бы публику эпатировать? Тебе в ПНД медом, что ли, намазано? И теперь тебя закормили этими таблетками так, что ты с кровати слезть не можешь!

– Да, дорогуша, давай завязывай с этой своей блажью, – вмешался отец. – Тебе на нас вообще плевать, плевать, что люди скажут? Меня в городе все знают, и тут слух пойдет, что моя дочь в психушке лежала. Твои игры – это не шутки. Есть реально больные люди, а ты нормальная. И чтобы я ни про какую шизофрению больше не слышал.

Несмотря на то что я была вялая и сонная, как муха осенью, мне захотелось яростно спорить. Будто родители, отрицая шизофрению, отрицали саму меня. Родители беспокоились о своей репутации потому, что были богатыми и влиятельными людьми: в Иркутске они владели сетью гостиниц и другими объектами по мелочи. Они давали мне достаточно денег, и у меня было все, что я хотела. Все, кроме свободы.

Но я не стала ничего говорить.

Поступить в Москву я хотела в первую очередь для того, чтобы сбежать из-под родительской опеки. Если бы родители решили, что из-за своего диагноза я не могу позаботиться о себе сама, заперли бы меня под замок в Иркутске. Поэтому я молчала.

«Таблетки эти овощные ты пить больше не будешь», – было решено на семейном совете. На этом инцидент был исчерпан.

Музыкальное училище я окончила скверно: среди одногруппников у меня одной были плохие оценки – не было сил готовиться к экзаменам, и голос совершенно не звучал. Прибывший на экзамены ректор Красноярской академии искусств сказал мне, что я прелестна, но пение – не мое. Это было больше весело, чем грустно: я на миг почувствовала себя панком. То ли во имя мести гнобившим меня педагогам, то ли во имя удовольствия поорать панковские песни с незамысловатыми гармониями в противовес академической музыке, мы с друзьями устроили концерт в небольшом клубе, где исполнили каверы на «Гражданскую оборону». Правда, для этого диплом музыкального училища можно было не получать. Концерт был моим прощанием с Иркутском, ритуальным плачем по нему. В день вручения дипломов я сфоткалась на фоне училища с дипломом в руке. Там у меня волосы цвета борща со сметаной, покрашенные сразу после госэкзаменов, я ухмыляюсь и радостно показываю фак. Подобная фотография была сделана годом раньше на фоне иркутского иняза.

В самолете по пути в Москву я читала «Просто пространства» Жоржа Перека. Он писал о том, о чем я сама всегда помнила: для того чтобы чувствовать себя счастливее, достаточно лишь быть внимательнее к тому, что происходит вокруг. Книга успокаивала мое волнение перед переездом, ведь мне предстояло переосмысление своей жизни в новом, большом пространстве. Как не затеряться в нем? Я решила с ним подружиться. Рассматривать фасады домов, интересоваться, когда они были построены и кто в них жил, примечать черты комнаты, улицы, города. Не суетиться, не ходить одними и теми же маршрутами. Я буду разглядывать людей, сидящих в кафе, фантазировать, как каждый из них живет. И конечно же, записывать это, ведь почти все проходит и забывается, а счастливыми нас делает только то, что осталось. Не стоит тянуть с заметкой – чем она свежее, тем лучше.

Если бы заметки в телефоне не были так удобны, в моем доме валялись бы десятки исписанных блокнотов. Если бы не существовало сетевых блогов, от моих рукописных дневников переломились бы полки. Иногда я боялась все это утратить. Я опасалась, что однажды потеряю доступ ко всем своим блогам, что забуду сделать резервную копию данных телефона и заметки исчезнут. И тогда я садилась и переписывала – не все, только самое важное – от руки. Я писала ночи напролет, пока рука, посиневшая от чернил, не начинала отниматься. Мысль, будучи записанной хотя бы в виде пары кривых строчек на клочке бумаги, уже останется со мной навсегда – вырванной, спасенной из всепоглощающей пустоты. Заметки и дневниковые записи становились наработками для рассказов – я постоянно переписывала их, меняя структуру, шлифуя, убирая лишнее: я знала, что делать, как будто писала их всю жизнь. Мысль о том, что под впечатлением от переезда я напишу много новых рассказов, воодушевляла меня.

Незадолго до переезда мы воссоединились с Марком. Я следила за ним в соцсетях: он завел отношения с юной художницей готичного вида – на ее странице «ВКонтакте» были его портреты и песни Lebanon Hanover. Она и сама очень походила на вокалистку дуэта – короткое черное каре с челкой, винная помада, тяжелый подбородок, тонкие сигареты. Судя по шуткам и цитатам на ее стене, она была не глупа. На одной из фотографий она была в рубашке, которую я привозила Марку из Амстердамского секонда.

Однажды ночью мне стало скучно и я написала: «Марк, привет. Как твои дела? Надеюсь, ты счастлив со своей Юлей. Смотритесь хорошо вместе».

Он написал: «Нет, ты просто издеваешься». Через час Марк был уже в моей квартире с бутылкой вина (родители спали).

Я спросила с порога: а как же Юля?

– Она мудрая женщина, все прекрасно понимает. К тому же я еду в Москву, и мы все равно расстались бы.

– В Москву? А как же Питер и твой профессор?

– Профессор скоропостижно скончался. Пришлось взять курс на московскую консерваторию. Поэтому нам по пути. Так ведь?

Я украдкой окинула его взглядом. Серая кепка-гаврош, рубашка в клеточку, галстук-бабочка, узкие брюки и потертый кожаный портфель. Взгляд карих глаз оставался юным и живым, но в нем появилась глубина и мудрость – я самонадеянно решила, что Марк по мне страдал. Мне захотелось взять его с собой в новую жизнь – он внушал здоровье и стабильность.

Марк знал о моем психозе лишь то, что позволила ему знать я. Я сказала, что у меня было «помутнение» и мне пришлось ненадолго лечь в дурку. Он воспринял это с пониманием. Не отвернулся, как другие, не осуждал, был на моей стороне. Мне нужен был хоть кто-то из прошлой жизни. Марк казался красивой перламутровой ракушкой с побережья, которую берет с собой девочка-южанка, переезжая в большой город в тысячах километрах от моря. В Иркутске было свое море – Байкал. За символ Байкала могла бы сойти рыбка-голомянка, которая водится только в Байкале, но притащить ее в Москву было невозможно: голомянка состоит из жира и растаяла бы еще в аэропорту, перепачкав все вещи в чемодане.

В аэропорт нас провожал мой отец. Он сказал Марку на прощание: «Ты присматривай за ней, чтобы ничего не учудила, она у нас шальная». Марк кивнул со всей серьезностью, но как только мы прошли регистрацию на рейс, он начал смеяться: «Да ты у меня шальная императрица! Разве ж это новость?!»

В первый день в Москве я решила слоняться по зову сердца. Вышла на станции «Китай-город» просто так, свернула в переходе наугад направо. В одном из переулков оказалась красивая лютеранская церковь. Я подошла и сфотографировала ее, затем вернулась на шумную ресторанную Покровку. В арке оказался уютный книжный магазинчик «Ходасевич», где я купила несколько открыток в свою коллекцию. Я хранила открытки из разных музеев мира целыми пачками (однажды в Венской «Альбертине» я потратила триста евро на открытки). Вечером мы с Марком отобрали пару десятков самых красивых, приклеили на доску и повесили над диваном. Бесившую меня картину с ангелочками я сняла сразу же.

Как-то раз я сидела на Чистых – прямо на земле, вытянув ноги в зеленых, под цвет сочной травы, туфельках. «Я так мало тебя знаю, а уже люблю», – думала я о Москве. Теперь я здесь живу: ни встреч, ни планов, только бесконечное лето, чтобы все так же бродить наугад, по наитию сворачивая в таинственные переулки.

Мы с Марком осваивали центр Москвы точечно, станцию за станцией. Я без конца все фотографировала. В моем телефоне была карта, где снимки привязывались к локациям, – я открывала ее и выбирала новые места, чтобы отправиться туда и сделать очередные фото. Так сперва все Бульварное кольцо, а потом и весь центр в пределах Кольцевой линии покрылись точками с фотографиями. Я часами просиживала на сайте «Афиши», выписывая рестораны в заметки. Кроме того, еще до переезда я знала, что на Тверской есть книжный магазин «Фаланстер», в котором тусуются все интеллектуалы. Теперь я приходила туда набивать сумку книгами издательства «Колонна пабликейшнз» и журналами «Опустошитель», а потом, очень довольная, курила в арке разноцветные, как леденцы, женские сигареты.

Я благополучно сдала экзамен в магистратуру и поступила в МГУ на философский факультет. Марк прошел в консерваторию. После нашего первого Нового года в Москве мы с ним поженились. Перед этим мы лежали на диване, я читала «Афишу» с телефона, а Марк сидел в «Твиттере». Я спросила буднично и насмешливо: «Ну что, может, нам в ЗАГС уже пора, чего медлить?» Он ответил: «Да хоть завтра». Мы отпраздновали камерную свадьбу, где кроме нас была только фотограф. Она снимала нас в музее Бурганова в Сивцевом Вражке. На месте оказался сам скульптор, провел нам экскурсию по своей мастерской и подписал поздравительную открытку. После мы с Марком разделили утку по-пекински в фешенебельном ресторане «Турандот» на Тверском бульваре. Пафосный официант сказал: «Позвольте представить вам нашу утку», и мы едва сдержали смех из-за двусмысленности фразы, сохраняя торжественные лица. Стояло начало апреля, но было тепло, и я совсем не замерзла в платье без рукавов.

Мы просто жили, и все было хорошо. Ели хлопья на завтрак. Нюхали сирень и черемуху, а сирень была разных сортов: сиреневая, розовая и белая. Марк утверждал, что каждая пахнет по-своему, и водил меня от деревца к деревцу, но я, хоть убей, никакой разницы не ощущала. Моя первая московская сирень. В Москве я чувствовала себя лучше, чем в Иркутске. Здесь меня никто не знал, не видел, как я, объятая безумием, колдую на кладбище и гоняюсь за ни в чем не повинным дирижером. В Москве я была обычной прохожей: моим счастьем стало теряться в вечерний час пик в заполненном метро.

В Иркутске же я чувствовала себя так, будто стою на сцене под светом софита и произношу не до конца выученный монолог. В городе про меня и раньше распространяли сплетни, но теперь у знакомых появилась новая горячая тема для разговоров. Я была уверена, что они обсуждали, как богатенькая, избалованная и взбалмошная Нина слетела с катушек и выкинула номер, чуть ли не голой бегая по улицам. Я думала об этом и понимала, что у меня нет иного выбора, кроме как остаться в Москве навсегда. В Иркутск мне было нельзя.