Блаженная Ксения Петербургская, согласно тропарю, безумием мнимым обличала безумие мира. Храм находился на территории Ивано-Матренинской детской больницы, куда меня однажды ночью доставили с острым гастритом. Впрочем, я сама была виновата: не стоило выпивать двухлитровую бутылку «Спрайта» за вечер. В день крещения я прочитала житие Блаженной Ксении, купленное здесь же, в церковной лавке. Меня поразила сила ее любви к мужу и подвиг юродства. Это казалось очень романтичным, и мне тоже захотелось сойти из-за кого-то с ума.

В тот день, когда мне поставили диагноз «шизофрения», я была угашена мощными дозами лекарств и не смогла понять, что это значит. Я была под действием препаратов много дней. Тогда я еще ничего о них не знала. На современных препаратах можно даже жить обычную – вру, конечно, – не совсем обычную жизнь. Но в Иркутской психиатрической больнице, словно пользуясь беззащитным положением человека в психозе, меня накачивали плохими, устаревшими лекарствами. Такие лекарства парализуют умственную деятельность, и мыслительный процесс становится как у тупой невозмутимой коровы: разве что только вокруг не альпийские луга, а обоссанные матрасы. Я не знала, что от этих лекарств можно набрать вдвое больший вес и что именно это со мной вскоре и произойдет.

Я пребывала в блаженном психофармакологическом неведении. Я ждала от лекарств, что они сделают мир из призрачного и зыбкого четким и понятным. По крайней мере, мне казалось, что нейролептики примерно так и должны действовать. Но медикаменты лишь добавляли незнакомых, не свойственных мне ощущений, а мир вокруг оставался мерцающим и волшебным, как мираж. Я полубредила-полуспала на больничной койке, а игрушечная белая машинка-неотложка мягко везла меня сквозь туман туда, откуда возврата уже можно было не ждать. Меня укачивало, убаюкивало, мне было и плохо, и хорошо. За окном с решеткой расплывался призрачный город Иркутск, раздавались голоса из-под земли. Тогда я рассуждала, что лечат не лекарства, а сон, но лекарства нужны для сна. Нужен просто достаточный сон. Жизнь под общим наркозом. Целительная летаргия.

В больнице когда не спишь, то мечтаешь о нормальной еде. Дни до выписки скрашивали фантазии о том, что, как только я выйду отсюда, сразу отправлюсь в любимую дорогую кофейню. В самой приличной, может, даже модной одежде, а не в халате с пятнами, о происхождении которых лучше не думать. Особенно я тосковала по фастфуду. За пределами больницы он такой доступный, что и даром не надо. Но здесь передавать фастфуд пациентам было запрещено, и о нем оставалось только мечтать.

В моем больничном блокноте записана фраза:

«Сервекрыш – дом, в котором вермишель выложена сервелатом».

Судя по той записи, в свою первую госпитализацию я мечтала о сервелате сырокопченом. Вермишель в моей семье готовили по-особому: мама обжаривала ее с луком вместе с перекрученной в фарш колбасой. Это блюдо в той фразе как-то превратилось в крышу. Тогда, судя по всему, кукуха отъехала окончательно, поскольку фраза записана крайне неразборчивым почерком. «Агата Кристи» пели: «Хорошая крыша летает сама. И в самый низ, и в самые верха». Трали-вали, крыша, не знаешь, где будешь завтра. Никогда невозможно предугадать, что именно завтра ты окажешься в психиатрической больнице. Недаром с психиатрической больницей хорошо сочетается слово «загреметь».

Когда я была подростком, в день рождения мне разрешили поехать на концерт любимой группы в Москву. Но долгожданный концерт не состоялся, поскольку фронтмен группы, харизматичный и экстравагантный иранец, пропал и не выходил на связь. Я посмотрела выступления безликих коллективов на разогреве, а потом отправилась в гостиницу, чтобы мама не волновалась. Музыкант объявился на следующий день после концерта. Он написал в своем «Фейсбуке»[4] всего два слова: I’m OK. Когда я обнаружила себя в психушке, я тоже написала всем, что со мной все ОК, пусть не волнуются. Критика к своему состоянию – это когда понимаешь, что с тобой что-то не так. У меня всегда есть это понимание, без него не обошлось даже во время первого психоза.

После той бессонной ночи общения с мертвыми я сама вызвала себе такси, чтобы сдаться в ПНД. Такси мчалось быстро и весело, пробок не было. Мертвецы улюлюкали в голове.

«Тебя нет, тебя нет, тебя нет».

«Несерьезно, несерьезно, несерьезно».

«В споре номиналистов и реалистов победили номиналисты. Мы все – имена Бога. Мы здесь, чтобы его славить. Мир родился из Слова, и Слово было именем».

«Потрясениям и праздникам – да, ДА, ДА!!!»

«Так, слушай сюда, уродка. Сейчас ты на полном ходу открываешь дверцу машины и выпрыгиваешь наружу. С тобой ничего не случится: я все продумала».

«Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья!»

– Заткнись, заткнись! – Кажется, я отвечала им вслух.

В кабинете у психиатра мне было трудно усидеть на месте, я носилась из угла в угол, подстегиваемая веселыми настойчивыми голосами. Меня тут же уложили на кровать и поставили капельницу, пообещав, что скоро станет лучше. Перед тем как погрузиться в сон, я спросила: «Я перестану их слышать?»

Наконец благословенная тишина.

Пока я спала, меня то и дело выдергивали из сна, чтобы взять кровь или заставить поссать в баночку. Это было неприятно, как пробуждение в детстве, когда тебя гонят из-под теплого одеяльца, заставляют сменить уютную фланелевую пижамку на школьную форму и выпинывают в школу – в темень и мороз.

Один раз меня растолкали, чтобы отправить на консилиум. Для меня собрали целый срочный консилиум, и я почувствовала себя ужасно важной птицей. Меня завели в аудиторию, где сидели седой профессор, много студентов и комиссия врачей. Врачи ругались, спорили: «Нет, это не биполярное расстройство, это типичные шизофренические колебания настроения». А вообще я не помню, что там было: мне страшно хотелось спать. Кто-то из врачей спросил: «Маму любишь?», а я ответила: «Очень». Кто-то из врачей сказал: «Точно шизофрения». Потом меня отвели обратно в палату.

Моей соседкой была девочка-ровесница – Настенька. Ей тоже поставили капельницу и уложили спать. Но Настенька не хотела спать, вместо этого она пыталась уложить спать меня. Она сидела рядом, укутывала меня в одеяло, прижимала обеими руками к кровати, гладила по голове. Наконец я заснула: под такой дозой лекарств это было несложно, хоть Настенькины нежности и раздражали, даже пугали.

Когда я проснулась посреди целительной летаргии, в палате уже стояла ночь. Я подумала: «Теперь я точно стала не такой, как все». Это была мысль, залетевшая, как птичка в мое окно. Когда птичка залетает в окно, суеверные люди считают это предвестником смерти. Я была суеверной, поэтому сразу поняла, что это был предвестник смерти моего рассудка. Летящее желторотое безумие на воробьиных крылышках. Пичужка уселась в мозгу на ветке-извилине и заверещала свою утреннюю песню: «Теперь ты не такая, как все!» Я поразилась ей: «Привет, мысль! Вау, я умею думать!» И снова вырубилась.

На следующий день мать с кем-то договорилась и забрала меня из больницы домой. Я не замечала дверных проемов и чуть не скатилась с лестницы в нашей двухэтажной квартире. Я еще долго потом лежала в своей комнате на разобранном диване и смотрела «Твин Пикс», не особо следя за сюжетом: мне просто нравились музыка и наряды героинь.

Моя жизнь изменилась. Все, что происходило еще неделю назад, казалось далеким, полузабытым прошлым, вернуться к которому уже было невозможно.