Днем я ковыряюсь в телефоне и случайно обнаруживаю в сообщениях самой себе аудиозапись на три минуты. Она была сделана зимой 2014 года, а значит, в иркутском психозе. На свой страх и риск я нажимаю на play.

Это оказалась читка стихотворения Введенского «Мне жалко, что я не зверь». Мой высокий голос в записи кажется совсем детским. Читка эмоциональная, местами даже наигранная. Я не могу понять по голосу, пьяна я или просто не в себе. На уроках сценречи нас учили читать стихи, но педагог невзлюбила меня за частые прогулы (из-за иняза) и говорила, что я читаю как деревенщина. В этой записи я читаю так, будто изо всех сил стараюсь впечатлить нелюбимую педагогиню и доказать ей, что я не деревенщина. Удивительно, что в психозе заботишься о таких вещах.

Память начинает проявляться как полароидный снимок. Сначала проступает одно крупное пятно, потом вереница мелких пятен. Я в мокром пальто и с мокрым от снега лицом сижу среди грязной обуви в прихожей, привалившись к стене. В коридоре мерцает одинокая перегоревшая лампочка, мигает как в фильме ужасов, – но я не могу ее поменять сама, а вызвать мастера – последнее, на что я сейчас способна. Я вспоминаю, что сделала эту запись, вернувшись вечером с могилы бортрадиста. Начинаю понимать, почему я выбрала это стихотворение.

В психозе ты оказываешься окружен образами. А образы формирует поэзия. Поэзии свойственны четкость и повторяемость – так и сознание в психозе застревает на неких фразах: они постоянно зудят в голове и хочется повторять их вслух.

Я не удивлена, что зациклилась на Введенском. Введенский все время повторяет: «Мне страшно… мне страшно…» Психоз тоже вгоняет в метафизический смертельный ужас. Но у меня есть критика к своему состоянию, которая, в свою очередь, оставляет пространство для смеха и иронии. Будет весело и страшно, как пел «Черный Лукич».

Мой чужой голос, в котором звенят слезы и безумие, декламирует Введенского:

И я понимаю сейчас: только кладбищенская земля ведает, как все было по-настоящему. Ничего не было. Не было никакого дирижера. Не было никакого бортрадиста. Они не были похожи и никогда не были связаны. Не было никакой маленькой хористки Нины. Или она была, но так давно, что уже не понять, где правда, а где ложь. Эту историю сочинила взрослая, толстая и важная тетя, которая никогда не имела к этому отношения. И вообще она живет за четыре тысячи километров от Лисихинского кладбища, которое однажды приснилось ей во сне. И я понимаю сейчас, что предвидела все это еще давно. Это сказала мне заснеженная кладбищенская земля, когда я припала к ней, прося защиты, – в тот вечер, когда надо мной сомкнулись темнота и ветви деревьев, питающие ее, подобно кровеносной системе.

Я вижу искаженный мир, я слышу шепот заглушенных лир!

Пора положить этому конец. Пора заткнуть эти лиры.

Я перебираю в голове синонимы к слову «убить». Особенно хороши и разнообразны они были в моем в детстве. Замочить. Укокошить. Пришить. Порешать. Грохнуть. Ликвидировать (от латинского слова liquidare – делать жидким: превратить воду и смыть в унитаз, помахав ручкой).

Кого ты собралась убивать? Откуда в тебе столько мрачной решимости?

Районный ПНД находится в трех трамвайных остановках от моего дома. Никогда не знаешь, справишься ты за пятнадцать минут или застрянешь на четыре часа. Я всегда волнуюсь, когда еду в ПНД, сердце не на месте уже в трамвае.

Я иду сто метров от трамвайной остановки и боюсь, что люди впереди тоже идут в ПНД и сейчас займут передо мной очередь. Очередь деморализует, отнимает силы. Очередь питается душами безропотных, бессловесных пациентов, которые боятся возмущаться, ведь любое проявление агрессии могут счесть за обострение.

В предбаннике ПНД вечно пахнет хлоркой. Я толкаю дверь, натягиваю бахилы, прохожу в коридор – он совсем пустой. Я знаю: сегодня мой счастливый день. Сегодня мне повезет.

Захожу в кабинет и прошу сменить мне препарат. Прежний мне не подходит. Он ужасный, он устаревший и опасный. От него у меня по ночам дергаются ноги и может развиться поздняя дискинезия – необратимое состояние, когда человек трясется или непроизвольно двигает губами и языком. Я не могу на нем ни читать, ни писать, мне приходится мириться с идентичностью шизофреника. А главное: с этим препаратом сохраняются психозы. Это не жизнь.

После некоторых раздумий участковая решает назначить мне новый, современный препарат. На нем я смогу читать, творить и учиться. Но врач предупреждает, что также я смогу на нем снова набрать вес, и спрашивает, готова ли я к такой побочке. Сложный выбор: быть толстой или быть в психозе. Я и так уже толстая, так пусть хотя бы я не буду слышать голоса и видеть жуткие полусны. На сей раз нужен контроль пролактина, чтобы не растолстеть еще больше, сохранить менструальный цикл. И чтобы, как в прошлый раз, не начать плакать грудью. Все будет хорошо, потому что хуже быть уже не может.

Но это еще не все. Я, как экстремистка по отношению к самой себе, пошла на радикальные меры.

Бариатрическая хирургиня похожа на греческую богиню. Она оперирует даже тех, кто весит меньше моего. Проконсультировав меня в мессенджере, она сказала, что в моем случае речь идет о резекции желудка.

Мы нашли деньги. За два месяца подготовки к операции на обновленном препарате со мной не случается ни одного психоза. Препарат подходит идеально, я не ощущаю его воздействия на организм. При этом я чувствую себя активной, любознательной и живой – совсем как до болезни.

Перед операцией я еду на Даниловский рынок, который находится не очень далеко от больницы. На рынке у меня разбегаются глаза, и я не знаю, какую еду мне выбрать в последний раз. Решаю наесться от души без всякого чувства вины и заказываю огромную тарелку макарон в трюфельном соусе. Я хочу почувствовать себя Эллен Вест, которая налопалась масла перед кончиной. Но макароны оказываются не особо вкусными, и я расстраиваюсь: не удалось по-хорошему проводить сытную жизнь.

В больнице я читаю роман Евгении Некрасовой «Кожа» о том, как темнокожая рабыня и крепостная крестьянка поменялись кожей. Мучаясь от физической боли, я представляю, как в очередной раз обрушиваю хлыст сама на себя. Физическая боль снова входит с душевной в резонанс. Поменяйся я кожей с Эллен Вест, Уникой Цюрн, Сарой Кейн, то давно была бы уже мертвой. Но я быстро иду на поправку, я жива, и вскоре у меня уже ничего не болит. На животе осталось пять дырок от лапароскопии. Это был последний раз, когда я наказывала себя. Я поменялась кожей с самой собой.

«Реанимация» – самая жуткая песня Егора Летова. Нет, наверное, во всем мире песни более жуткой. Летов написал ее, когда лежал в палате под капельницей, а рядом умирал раненый офицер и громко бредил. Летов спешно записал в блокнот обрывки его слов – «самую чудовищную, неистовую, невероятную поэзию», с которой ему довелось столкнуться в жизни.

Всю молодость я окружала себя смертью, но сейчас не чувствовала ее присутствия. О ней напоминала лишь выписка от патологоанатома: кусок моего отрезанного желудка отправили на экспертизу в морг, чтобы он осмотрел его на наличие раковых клеток.

На соседней каталке готовили к операции огромную женщину с морбидным ожирением. Она была накрыта белой простынкой и напоминала снежную горку, которую каждую зиму строили у нас в детском саду. Горка дышала. Из-под простынки виднелась рука с красивым аккуратным маникюром – живее всех живых – и, глядя на эту пухлую ручку, я не сомневалась, что все будет хорошо и у нее, и у меня.

Альбом «Реанимация», по словам Летова, посвящен пограничным, экстремальным состояниям – превозмоганию бытия. Войны с самим собой. Бред умирающего чем-то похож на психоз. Возле меня никто никогда не умирал. Но люди рядом часто лишались человеческого облика. Я наблюдала, как они сатанеют в изоляции, жиреют от лекарств, прячут больничную еду в карманы обосранных халатов, воняют, потому что им не разрешают мыться. А вокруг – только стены, двери, окна. В этих замкнутых пространствах умирает человечность. В этих стенах вершится насилие: людей наказывают за то, что они не такие, как остальные. Но ни одно наказание не сравнится с тем, что я обрушивала сама на себя. Я сама себе самый лютый судья[21]. И по итогу у меня есть только слово, – но какое! Бросив музыку, я обрела голос. Я бы сказала, что русская Элин Сакс – это я, но у меня свой путь.

Я – писательница.

Стоило всего-то подобрать подходящий препарат. Вернуть себе контроль над телом и мыслями. Так просто, но не просто. Я не стану прежней – урон, нанесенный мне болезнью, непоправим, но я реанимирована.