Приезжаю в МГУ и сдаю гос по философии. Я не была здесь давно: какой же кайф снова не торопясь пройтись от метро до Шуваловского корпуса по длинному Ломоносовскому проспекту, встречать красивых, стильных, молодых ребят, подслушивать их увлеченную болтовню. Мне так этого не хватало. На факультете ничего не изменилось: он впускает меня буднично, распахивая свои широкие двери, будто и не было перерыва из-за болезни. Получаю отлично, экзаменатор хвалит при всех. Я выучила все восемьдесят билетов – мне попался Макс Шелер и феномен «греческого чуда». В июне ожидается защита магистерской по философии психиатрии – за нее я и подавно не переживаю, у меня все готово, и мой научный руководитель доволен. Я люблю МГУ. Хотя я решила после выпуска раз и навсегда завязать с философией и научной карьерой, когда выпущусь и буду фотографироваться с дипломом на фоне ГЗ, я не стану показывать ему фак. Я выпущусь с благодарностью и гордостью. А потом с чистой совестью махну в Сочи.

Егор покупает мне в аптеке жидкое протеиновое питание с клубничным вкусом. Я отпиваю два глотка и тут же блюю на асфальт: кажется, я заглотила больше, чем сорок миллилитров. Уже дома Егор варит мне говяжий бульон, тщательно снимает пенку, и бульон становится идеально прозрачным.

Егор – реинкарнация Чехова, он тоже называет свою жену безумными прозвищами:

– «мой плешивый еж»;

– «мой похотливый бабуин»;

– «мой лупоглазый осьминог»;

– «моя любимая колбаса».

Еще мы с Егором придумали размерную сетку, основанную на моем ощущении себя:

S – слегка жирная;

М – мега жирная;

L – люто жирная.

На мне новый кремовый свитшот из магазина Monki, купленный вчера на распродаже. Он вообще размера XS, хоть я и понимаю, что это vanity size. К слову vanity притягивается название группы, в которой я пела – Vanitas. Мельком, без малейшего налета ностальгии вспоминаю Влада Д. и из хладнокровного любопытства ищу его страницу «ВКонтакте», чтобы посмотреть, как он сейчас выглядит и где работает, но профиль закрыт.

После резекции желудка я похудела ровно на двадцать килограммов. На этом все, дальше вес не двигается, но в принципе я довольна. Я стандартная и социально допустимая «эмка» с кучей «нюансов», как говорят стилисты в соцсетях. Мой ИМТ проходит по верхней границе нормы.

Сестра-фотограф, никогда в жизни не весившая больше пятидесяти килограммов, заявляет: «У тебя была какая-то выгода находиться в большом весе». Она ставит меня в изящные позы, в которых у меня до дрожи напрягаются мышцы и затекают конечности. Усилия не проходят даром: на фото я действительно не выгляжу толстой. Они собирают рекордное для меня количество лайков.

Пересматривая эти фото, я понимаю: я не смогу вернуть прежнее худое тело. Я не хочу больше истязать себя в погоне за ним. Так что пусть будет хотя бы такое. С татуировками, с дырками от лапароскопии на животе, с обвисшей после резкого похудения кожей на руках. Что тут поделать, такая вот я. Повидавшая виды. Побывавшая по ту сторону своей головы и вернувшаяся к жизни.

Конечно, тут вспоминаются старые добрые Evanescence и песня, сделавшая меня готом – Bring me to life. Достаю потертые беспроводные наушники, которые мне отдала бывшая подруга, включаю музыку. Слушаю любимую песню детства: Call my name and save me from the dark.

Раньше я хотела, чтобы меня звали Кассандра. Но когда Егор зовет меня: «Ты моя Нинель-шинель», он рассеивает тьму вокруг. «Шизофренина» от Марка – это было обидно, а «Нинель-шинель» – вовсе не обидно. Кассандры же больше нет. Она ушла с тех пор, как я решила постигать вещи умом, а не потусторонним чутьем. Ведь потусторонним чутьем можно постичь только потустороннее, психотическое, а я хочу жить в реальном мире – хочу открывать его заново.

Я часто бывала в Сочи и только сейчас задумалась о том, что ни разу не посещала ни одно из сочинских кладбищ. Как здесь хоронят людей: у моря или в горах? Я каталась по крутым серпантинам; стояла в пробке у трассы, проложенной вдоль побережья; курсировала между населенными пунктами Большого Сочи, – но ни разу не проезжала мимо кладбища. А ведь раньше стоило мне явиться в новый город, как кладбище само находило меня. В этом я видела свою магическую суперспособность, свою темную энергетику. Почему же теперь мне совсем все равно, какие кладбища в Сочи?

Сочи такой жизнерадостный, жаркий и шумный. Пропитанный запахами соли, свежести, шашлычного дыма и вареной кукурузы с пляжа. Продавцы галдят, а из прибрежных ресторанов сочатся звуки плохого, но душевного пения. Трудно представить, что здесь умирают люди.

В Иркутске мне все напоминало о смерти. Здесь ничего не заставляет думать о ней. И я не думаю. Не хочу думать о смерти. Смерть столь же далека, как мой родной город от меня. Но разве смерти не все равно, кого забирать, а городу – кто в нем живет и кто из него уезжает?

Сажусь на мокрые камни и смотрю на Черное море и черное небо, в котором перемигиваются самолеты. В воде поодаль купаются нетрезвые смельчаки, волны доносят до меня их окрики. После Evanescence в моих наушниках включается «Гражданская оборона». Голос Егора Летова говорит со мной по душам, как никогда не говорил со мной родной отец. Я обретаю Летова, обретаю своего духовного отца, хотя он все это время был со мной. Я пью музыку, как живую воду. Рычащими, воющими, заклинающими песнями он наколдовывает мне хорошую жизнь. Словно малограмотная деревенская бабка из хтонической глуши, манипулирующая воском и зеркалом, он заговорил мою болезнь, и она отступила; мой диагноз, отчаянный и кромешный, как воробьиная стая, рассеялся.

Я люблю Маяковского, Введенского и Хармса, как и он. Введенский в петле плясал, Маяковский пулю сосал[22], Хармса сгноили в психушке – все варианты могли быть моими, но я не сдохла, а выжила.

Железная дорога проложена прямо вдоль линии пляжа, по ней с гулким гудком мчится «Ласточка». Я чувствую себя так, словно большую часть жизни лежала на железнодорожных путях, обездвиженная ужасом, а надо мной в самый отчаянный момент пронесся состав. Но метафорический поезд скрылся вдали, и вот я встаю и иду прочь.

Скорее всего, я никогда не выздоровею, ведь большинство душевных болезней неизлечимы. Я душевно больна, потому что у меня боль в душе. Я не такая, как все. Звучит смешно, но это правда. И теперь мне, наверное, придется пожизненно принимать антипсихотики. Избегать стрессов, тревог и переутомления, которые могут спровоцировать психоз. Всю жизнь придерживаться диеты и контролировать гормоны, чтобы снова не набрать вес. А я могу набрать его снова – даже сейчас я вешу немало, а что будет со мной через два года, через пять лет, десять, не знаю и подавно. Но, по крайней мере, сейчас я справляюсь.

Я люблю много вещей. Люблю гулять по центру Москвы и фотографировать фасады зданий и красивые веранды. Не спать всю ночь и встречать рассвет, когда на улице ни души и солнце такое нежное-нежное. Ездить на такси. Предчувствовать весну в начале февраля. Выходить в первый жаркий день года с голыми ногами. Цветочный магазин возле ЦУМа. Запах одежды из секонд-хендов. Удобную обувь, это такая большая редкость. Нюхать духи до полуобморока в магазине – ладанные, розовые, туберозовые ароматы. Лежать подолгу в ванне. Читать фанфики. Наивное искусство и ар-брют. Советские детские рассказы. Открытки и магнитики из разных музеев мира. Пересматривать мультфильм «Пони бегает по кругу», а потом рыдать в голос (так я проверяю, осталась ли во мне еще человечность, – и она всегда остается). Кринжовые посты из соцсетей в духе «Десять вещей, убивающих женственность». Страницы мертвых людей. Таинственные истории – вроде баек про фенольные дома, кыштымского карлика и всякие загадочные смерти. Пост-панк и гудящие басы, походы в оперу и в театр, голоса контратеноров. Сериалы Гай Германики и произведения в жанре «русская чернуха». Скамейку у озера в швейцарской деревне Валенштадт, каменистый пляж Адлера в дождь. Аниме «Адзуманга» про повседневную жизнь японских девочек. Редактировать селфи в телефоне. Мазать кожу улиточным гелем. Разбирать шкаф, мерить вещи, отсортировывать ненужное, устаревшее и не по размеру. Дарить одежде новую жизнь, отдавая ее другим. Смотреть артхаусное кино, чтобы в конце сказать: «Ну и хуйня». Спать и видеть сны. Русскую женскую прозу.

Я пишу ее сама. Я люблю писать, я не мыслю себя без писательства. В моих лентах гуляет пост про девяностолетнюю пациентку хосписа. Женщина миллион лет назад отправила в газету свои стихи, и ей не ответили. Всю жизнь она мечтала, чтобы ее стихи напечатали в газете. Тут же фотография тетрадной странички: бисерный почерк, ровные строчки, буквы заполняют клеточки. Я думаю: а вдруг мои тексты ждет похожая участь? Вдруг они наивные и дилетантские, их никто не захочет издавать, и я, дожив до глубокой старости, буду умирать в хосписе, лелея несбыточную мечту? И молодые юркие волонтеры, еще не выгоревшие девчонки и ребята, будут репостить запись: «Давайте поможем бабушке опубликоваться самиздатом, чтобы она перед смертью подержала в руках свою книжку».

Я хочу писать просто потому, что меня все время тошнит. Я читаю до тошноты, а потом блюю буквами. Для своей буквенной блевотины с моим фото на обложке я выбрала бы такой эпиграф:

Посвятить жизнь тому, чтобы перепридумать ее – это круто. Звучит как достойная цель.

На море с гор спустилась ночь. Торопиться некуда, и я не хочу уходить: мне хорошо. Решаю почистить память в телефоне. Удаляю около пяти тысяч селфи, на которых я была некрасивой и глубоко несчастной.

Неожиданно нахожу фото, сделанное еще на старый «Кэнон» и скачанное на телефон с иркутского доисторического компа. Это снимок с Лисихинского кладбища – на нем могила бортрадиста. За эти годы я уже забыла, как он выглядит. Точнее, не забыла, но образ, перенесенный в мою голову с керамического овала при помощи кальки разума, все же был неточной копией. Теперь я снова вижу оригинал.

По-прежнему невозмутим и мрачен. Смотрю и думаю: как только покойный мог мне казаться похожим на дирижера Влада Б.? Два совершенно разных лица, два разных человека. Мертвый и живой. Оба в далеком прошлом.

Я поспешно удаляю фото, а затем очищаю корзину, и воспоминания не успевают меня настигнуть. А потом чуть жалею – все-таки бортрадист был красавцем, и я больше его не увижу. Даже если я вдруг снова окажусь в Иркутске, мне больше незачем идти на кладбище. А профиль, с которого я вела переписку с Владом Б., я тоже давно удалила и завела новый. С новой фамилией. С фамилией Егора.