Поздним вечером, почти перед сном, я съела крабовый салат из супермаркета. Легла в постель, помолилась на сон грядущий, и вдруг меня посетила мысль: а ведь Богоматерь, наверное, тоже готовила Иисусу крабовый салат. Строгала мелко палочки, крошила огурец, заливала любовно майонезиком.

А потом запел Летов. Отеческий голос с хрипотцой, разухабистая мелодия, грязный звук – ну конечно, это он! Сперва я аж прослезилась от счастья, что он поет свою неизданную песню только для меня, но с музыкой нарастал и ужас. Я попросила мысленно: Игорь Федорович, можно потише? – но он запел только громче, переходя на фирменный рев. Я закричала уже вслух: пожалуйста, тише! Пожалуйста, перестаньте!

Его прервал голос Пети С., одноклассника, которому я нравилась с начальных классов до самого выпускного. Голос Пети заявил, что я жирная. Я завопила в ответ: Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! – и сама удивилась, ведь никогда не испытывала к нему никакой злобы, даже сейчас. То, что я жирная, – это факт. А на факты глупо обижаться.

По ИМТ, у меня ожирение первой степени и уже не за горами вторая. Решаю заняться спортом. В анкете для участия в марафоне похудения надо указать лекарства, которые ты принимаешь. Указываю нейролептики. Организатор марафона пишет в личку и требует, чтобы я взяла у психиатра справку о том, что мне разрешены физические нагрузки. Прихожу в ПНД: участковая психиатриня и медсестра смеются. Что, прямо так и написать? Сформулируй сама, ты же писательница. Справка выдана о том, что Нине Н. не запрещено заниматься спортом. Как-то не по-русски, так себе писательница. Но похудательный марафон все равно не помог.

Днем я схожу с ума от стыда и ненависти к себе, а по ночам со мной случаются психозы – один за другим. Я слышу голоса и сперва не понимаю, что к чему. Спрашиваю Егора: «Ты что, видео на ноуте включил?» Он спит и не отвечает, а ноутбук оказывается выключен. Я понимаю, что это голоса в голове. Они становятся громче, бормочут, они ведут какой-то теологический диспут, и чем внимательнее я вслушиваюсь, тем страшнее становится. Я трясу Егора за плечо: «У меня голоса». Он просыпается, встревоженный: «Так, мне это не нравится, у тебя уже неделю какое-то непрерывное психотическое состояние».

Вдруг я осознаю, что мои глаза закрыты, их очень трудно разлепить – будто меня охватил сонный паралич, но парализованы только веки. Открываю их резким усилием: голоса в тот же миг смолкают. Смотрю – Егор по-прежнему крепко спит; я догадываюсь, что разговаривала с ним телепатически.

Иду на кухню пить таблетку, чтобы остановить психоз. Достаю таблетку, наливаю томатный сок, он льется мимо стакана. Понимаю, что наливала сок с закрытыми глазами. Возвращаюсь в комнату: Егор проснулся из-за моего шараханья на кухне и спрашивает, что я делаю. Тут меня осеняет, что и комната, и кухня, где я пролила сок, и диван, на котором лежит Егор, не совпадают с реальностью нашей съемной квартиры – это интерьер моей иркутской квартиры, из которой было видно Лисихинское кладбище. Я подхожу к окну и не вижу могил – лишь темноту.

Наконец я ложусь и тут же слышу голос – Егор говорит со мной, несмотря на то что спит рядом. Голос Егора заявляет, что он уезжает в другую страну и не может взять меня с собой. Я плачу, умоляю Егора жениться на мне и взять меня с собой по семейной визе. Он просыпается и начинает меня успокаивать, что никуда не едет, что голос в голове – ненастоящий. А я ему: ну как же ненастоящий, когда я твой голос узнаю из тысячи.

Потом перед глазами вырастает могильный крест с цифрами: 1969–1971. Я понимаю, что это ребенок, похороненный на Лисихинском кладбище, – помню эту могилу еще с нулевых. Его звали Шурик. Мне становится так жаль его, и я снова плачу.

Мозг атакуют тысячи игл, он наполняется кровью, он тонет в крови, моя голова вот-вот отделится от тела. Вечность пахнет нефтью[18], а кровь пахнет ржавчиной.

Я разбила себе голову телефоном, потому что никак не могу принять себя, и теперь кровь течет и течет из дыры в моей голове. Вода в раковине все не становится прозрачной. Я не понимаю, это ржавчина или моя кровь; догадываюсь, что кровь.

Егор стоит в дверном проеме (пропеваю про себя: «как медное изваянье, как бронзовое распятье»[19]), держится за голову и повторяет: «Что ты творишь. Что ты творишь». А я думаю лишь о том, что боюсь забыть, как его зовут.

Еще я боюсь, что мне не поможет ни один препарат и придется делать ЭСТ. Мне так страшно, что после электрошока я не смогу больше писать. Хемингуэю тоже делали ЭСТ, после чего он не смог больше писать и застрелился. Хотя я и так уже ничего не пишу, на нейролептиках невозможно писать.

Но все же страшнее – потерять память и забыть, как зовут Егора, мою любовь. Я уже начала забывать, я забываю его имя превентивно, потому что боюсь этого больше всего на свете. Боюсь – и забываю. Так запускается самосбывающееся пророчество.

Ранее днем я пару раз случайно назвала Егора Марком и оправдала себя тем, что еще не привыкла, но сейчас ночь, и я все понимаю. В рассказе Сартра «Комната» мужчина сходит с ума и больше не узнает свою жену Еву: он называет ее чужим именем и вспоминает прошлое, которого у них никогда не было. Его атакуют летающие жужжащие статуи с пустыми глазами, и он отбивается от них с помощью зиутры – бумажной поделки вроде оригами. Родители говорят Еве: брось ты этого безумца, сдай его в дурдом, – но она его любит.

А ты будешь меня любить?

В моей магистерской работе по философии психиатрии была глава про психиатра Людвига Бинсвангера, основоположника экзистенциальной психологии. Он лечил пациентку по имени Эллен Вест.

Эллен с детства была очень честолюбивой, ее излюбленное выражение – «Быть или Цезарем, или никем»[20]. Уже в юности у нее появилось желание стать «нежной и эфирной». Однако во время путешествия с родителями, когда ей было двадцать лет, Эллен начал терзать гигантский аппетит, и она располнела, став объектом насмешек подруг. Тогда она принялась «умерщвлять плоть» голоданием и длительными прогулками. Но ее по-прежнему мучила страсть к еде, особенно к сладкому: ей хотелось «заесть» неприятное общение с другими людьми. Она наслаждалась едой только в одиночестве, присутствие другого ей мешало. «Имеет место противоречие между страхом растолстеть и желанием есть без помех», – отметил врач в ее истории болезни.

Во время учебы Эллен завязала любовные отношения с одним студентом. Молодые люди были счастливы и обручились, но родители Эллен требовали, чтобы они расстались. Весной, когда Эллен было двадцать четыре года, случилась одна из сильнейших ее депрессий. На курорте она делала все, чтобы похудеть: проходила много километров по горам, принимала в день по тридцать шесть – сорок восемь таблеток слабительного.

В двадцать восемь лет Эллен вышла замуж за своего кузена, которого не любила. Эллен ненавидела свое отражение в зеркале и избивала себя кулаками. Разрывалась между страхом растолстеть и желанием родить ребенка. Забеременеть ей так и не удалось.

На тридцать втором году жизни состояние Эллен ухудшилось еще сильнее. Она стала принимать больше слабительных, по ночам ее мучила рвота, днем – сильнейший понос. Эллен была похожа на скелет и весила всего лишь восемьдесят четыре фунта (тридцать восемь кило – совсем как я в свое время). «Все внутреннее развитие, всякая действительная жизнь прекратились», – констатирует Бинсвангер. Она была целиком поглощена идеей поддерживать худобу, это стало главным в картине ее мира.

Состояние Эллен продолжало ухудшаться: она совершила четыре попытки самоубийства, одна из которых состоялась прямо в кабинете психоаналитика. Она с плачем бегала по улицам, не разбирая дороги. Все обследования у врачей оказались безуспешны.

После многочисленных странствий по клиникам Эллен попала к двум крупнейшим светилам психиатрии: Эйгену Блейлеру и к Эмилю Крепелину, которые диагностировали ей шизофрению и меланхолию. Бинсвангер, который тоже считал, что у Эллен Вест шизофрения, назвал ее «влюбленной в смерть».

Дневники Эллен поражают поэтичностью. Она пишет: «Смерть является величайшим, если не единственным, счастьем в жизни… О мой величайший друг, смерть, если ты заставишь меня ждать слишком долго, я сама отправлюсь на поиски тебя». Она мечтает умереть, «как умирает птица, у которой разрывается горло от экстаза радости».

В клинике Эллен стало ненамного лучше. А вернувшись домой, она впервые за тринадцать лет объелась досыта маслом и сахаром. Гуляла с мужем, читала книги, писала письма, предвкушая великий праздник. Перед сном Эллен приняла яд и утром не проснулась. «Она выглядела так, как никогда в жизни, – спокойной, счастливой, умиротворенной», – резюмирует Бинсвангер в статье «Случай Эллен Вест».

Я не знаю, какой диагноз поставили бы Эллен Вест в наши дни. Была ли у нее реальная шизофрения, как считали психиатры прошлого столетия. Я знаю одно: я чувствую Эллен Вест, как если бы прожила жизнь в ее теле, в ее стране, в ее эпохе. Эллен Вест – это я. Уника Цюрн – это я. Сара Кейн – это я. Я общаюсь с ними телепатически. Я переродилась, вобрала в себя их души. Если в платоновском мире идей существует идеальная психушка, то в ней обязательно есть палата, где мы лежим вчетвером с моими психотическими сестрами и травим грустные байки из жизни в ожидании выписки.

…Как это часто бывает, я не могу понять, сплю я или нет. Я лежу в постели, машинально почесывая темечко, и сдираю корочку на месте раны, которую нанесла себе телефоном. Я касаюсь ранки пальцем и вдруг нащупываю в ней углубление. Принимаюсь ощупывать дальше – палец свободно и безболезненно входит внутрь. Ранка будто беспрекословно впускает мой палец, ее края – ровные и гладкие, чуть нежнее, чем остальная кожа. Палец должен бы во что-то упереться, в какие-то плотские ткани, но лишь проваливается все глубже.

Я встаю с кровати, иду в ванную, включаю свет и беру из шкафчика ватную палочку. Сую ее в дыру в голове и вытаскиваю абсолютно сухой. Тогда я возвращаюсь в комнату, нахожу карандаш, вновь сую в дыру и двигаю им там: пустота, словно моя голова – продырявленный глобус.

Я возвращаюсь обратно в постель. Я понимаю, что не погасила свет, но вставать снова лень. На столе лежит ноутбук Егора, из розетки торчит удлинитель. Бесшумной демонической тенью мелькает хвост Милоша. Провода на полу змеятся – тревожные, враждебные. Все кажется глухим и темным, словно внутри меня выключили звук и свет. Я понимаю, что пустота из моей головы поглощает все. Как здесь могла быть красота? Как здесь могла звучать музыка?

Я смотрю в потолок и вижу, как по нему расплывается огромное черное пятно. Это пустота вырвалась из моей головы. Она здесь, чтобы высосать из меня жизнь. Она высасывает мою память. Мой рассудок. Мою любовь.

Кипа бумаг и другие предметы поднимаются вихрем со стола, летят к потолку и растворяются в нем, как душа после смерти растворяется в космосе. Черное пятно заполнило весь потолок и переключилось на остальное пространство комнаты. Стало темно, будто я и не забывала выключить свет. Темнота клубилась в комнате – и вдруг в ней появились проблески.

Это не пустота моей головы. Это материя, из которой я состою. Я – часть одного большого космоса. Мы едины, мы все едины. Мы – это энергия. Мы – это наши мысли. Я сейчас подумаю, чтобы все прошло, и все прекратится. Просыпайся на раз, два, три.

Пятно исчезает по щелчку. Потолок вновь ясный и чистый, как и моя голова. Я ощупываю ранку на голове и чувствую только нежную кожу.

В голове проступают вопросы:

Что я могу знать?

Отвечаю: ты можешь знать лишь то, что в пределах моего опыта. Но наш опыт такой огромный. Наш опыт им в рот не поместится. А это значит, что ты можешь знать очень и очень много.

Что я должна делать?

Отвечаю: ты должна все делать так, чтобы чистый мотив твоей воли служил законом для всего человечества.

А проще?

Отвечаю: совершай хорошие поступки, дура!

На что я могу надеяться?

Отвечаю: на то, чтобы быть счастливой и чтобы за это не было стыдно. А это возможно только с Богом. Может, снова поверить в Бога, как в детстве?

Что есть человек?

Отвечаю: это ты! Ты! Посмотри, как ты умна, сильна и прекрасна!

Я хлопаю в ладоши и засыпаю.