Егор пишет мне: «Я буду ждать тебя возле метро. Я в синем пуховике, невообразимо жирный». Отвечаю: «Я тоже дико жирная, так что не парься». Нахожу его не сразу, потому что на самом деле он вообще не жирный.

В баре Егор говорит мне: «Ты совсем не толстая, я думаю, ты весишь кило пятьдесят». Отвечаю: «Я вешу восемьдесят», а сама расцветаю. Такого волшебного комплимента мне давно никто не говорил. Я как цветочек, который редко поливают, – потянулась к нему чахлыми листочками.

Он нашел меня через мой телеграм-канал. Егор – одинокий программист и тоже знает о бедах с башкой не понаслышке. Он, как и я, искал того, кто бы его понял.

Егор приехал из Воронежа на пару дней. Говорит, что у него отпуск, и он хотел просто погулять по Москве, но я знаю: он приехал, чтобы увидеться со мной.

Егор говорит, что его гостиница – на Воробьевых горах, которые в советские времена назывались Ленинскими, и процитировал песню: «В Ленинских горах закричал и умер тот, в кого не верил Бог в морозных небесах»[15]. Я говорю, что Ленин умер не там, а в поселке Горки Ленинские – в усадьбе, отжатой у богатой вдовы Морозовой. Рядом с усадьбой установлен прекраснейший трагичный памятник из розового гранита «Смерть вождя». Егор говорит: свози меня как-нибудь туда. Мне кажется, это хорошее начало отношений.

Вру Марку, что иду вечером прослушиваться в хор, а сама встречаю Егора возле метро «Баррикадная». Там действительно есть кружок хорового пения, и потому мне не так стыдно врать: совсем как с мороженым в детстве, совсем как с Кащеем и уроками китайского в юности.

Мы идем в мой любимый потайной бар. Егор называет его «медицинский бар», потому что он находится в одном здании с медицинской академией. Мы веселые, чуть накатившие томатного гозе, месим грязный снег, мерзнем на двадцатиградусном морозе.

Я не хочу возвращаться домой. Дома плохо, как пел Михаил Елизаров, там руководство, там шелуха и вещество. Понятно, что есть шелуха в данном контексте – это иллюзия благополучной семьи. А вещество – нелюбовь. «Жди хуйни и жди подвоха, хорошо не будет, будет очень плохо»[16].

В метро на эскалаторе я обнимаю Егора сквозь его синий пуховик – мне ужасно не хватает прикосновений. Он тактично отталкивает меня: знает, что я замужем.

Егор написал мне первым и сказал, что он ищет друга-шиза. Только люди с шизоспектром имеют право называть себя «шизами» между собой. Другим нельзя. «Шизофреник» – тоже ужасное слово, все равно что «даун» или «аутист». Только представители угнетенного меньшинства могут иронизировать над собой, покуда это помогает им справляться с инаковостью.

Марк обожал шутить на тему шизофрении. После госпитализации он стал называть меня не иначе как «Шизофренина» и думал, что это остроумно. Он закидывал меня мемами про лекарства, психушку, психозы. «Тебе контент для канала», – комментировал он, скидывая очередную вариацию на тему «санитар и дурка». Какие-то мемы были действительно смешными. Например, картинка, разделенная на две части. В левой части – «психоз». Плюсы: нету. Минусы: «проблема идентификации», «запутался в слоях иронии», «депрессия», «тревога». В правой части – «хихоз» и котята в колпачках из-под банок лапши быстрого приготовления. Плюсы: «хаха», «хехе». Минусы: нету. Я запостила картинку в канал и подписала: «Желаю всем быть в хихозе, а быть в психозе никому не желаю!» После этого со мной и связался Егор.

«Я общался со многими шизами, но это какая-то русская хтонь. Максимальное уныние и неблагополучие. А ты благополучная и умная. Читаю твой блог с самого начала, очень нравится».

Самый странный комплимент. «Ты умная и благополучная для шиза». Значит ли это, что я не по уши в говне, а только на его верхушке? Живу не в помойке, не употребляю наркотики, не занимаюсь проституцией. Муж не запойный алкаш и не бьет. Даже успела получить два образования, правда, с МГУ не срослось – видимо, та психиаторша, которая говорила с моей мамой, была права, и у меня правда развился дефект личности. Но относительные критерии благополучия соблюдены. Видимо, прокатит, в таком случае требования минимальны.

– А сам ты шиз?

– Не знаю. Мне поставили F25, шизоаффективное расстройство. Но может быть, и что-то другое.

Егор высокий и широкоплечий, у него густая рыжая борода, и, судя по фотографиям в соцсетях, летом на носу появляются милые веснушки. Егор боится темноты и тишины. В темноте он видит фигуры монстров, а в отблесках света от лампы – угрожающие лица. Лица он видит вообще повсюду: в коврах, в камнях, в плитке на полу. Спит он как маленький – включив радио и свет в коридоре. Эту маленькость Егора – несмотря на то, что он сам большой дядя, – мне хочется защитить. У него часто бывает сонный паралич, а перед сном он иногда слышит голоса людей, с которыми разговаривал днем: это гипнагогические галлюцинации, а не психоз, – они хоть и неприятны, но их наличие не говорит о психическом заболевании. Однако настоящий психоз у Егора однажды тоже был – когда ему начало казаться, что все вокруг срежиссировано, а он – главное действующее лицо; потом с монитора ноутбука свесилась змея и сказала, что все не по-настоящему. После этого психоз прекратился сам собой.

– Ты увидел реальную живую змею?

– Нет. Она была реальна для меня, но я увидел ее в своей голове. Внутренним взором.

– Глазами души, – уточняю я. Егор кивает.

Вся жизнь Егора подчинена ритуалам вроде троекратного мытья рук перед экзаменом – чтобы наверняка сдать. Открывая дверь подъезда, он старается быстро пробежать первый пролет лестницы, пока дверь не захлопнулась. Если он успевает, это означает, что сегодня он не умрет. Егор говорит, что ритуалы и магическое мышление свойственны многим болезням, и сам он не знает, какой букет психических расстройств он собрал. А продолжать копать – страшно.

Он с трудом подобрал препарат, который не мешает ему работать. С частными психиатрами он прошел все круги ада. Поэтому ему страшно начинать пить новые таблетки и ловить очередные побочки – дрыгать ногами во сне (синдром беспокойных ног), носиться кругами по комнате (акатизия), блевать, валяться с головокружением или набирать вес. Последнего Егор боялся больше всего.

– Жизнь таких, как мы, зависит только от современных препаратов и готовности адекватных врачей их выписать. Ты на чем сейчас?

– На гале. Мне после больницы его назначили.

– Но это же ужас. На нем невозможно существовать. Почему ты его не сменишь?

– Я перепробовала много лекарств. Ни одно не подошло, только набрала тридцать кэгэ. Мне страшно уже что-то менять. Хуже может быть до бесконечности. Поэтому пусть будет хоть так.

Он понимает – сам прошел через все это. У нас много общего. Мы оба любим Летова и считаем, что песня «Извне» про психотический опыт:

На картине современного художника Абакумова «Кричит весна» изображен яркий закат, подтаявший снег, голые березы и стая над ними – летовская: воробьиная, кромешная, пронзительная, хищная[17]. Я еду в поезде и наблюдаю эту картину из окна, но отчаянные птичьи голоса слышу в своей голове, – так что мне не мешает стук колес.

В десять часов вечера я прибываю на станцию Придача. Есть станция Воронеж-1 в центре города, а есть Придача – на периферии. Пердь-Придача, как говорит Егор. В этот вечер он ведет меня в случайное кафе в плохо освещенном центре. Спустя сорок минут ожидания нерасторопный официант приносит холодную и разваренную, словно больничные макарошки, пасту болоньезе: вместо традиционного томатного соуса – рыхлые помидоры, нарубленные громадными кривыми кусками. В придачу – самый гадкий кофе в мире. Я навсегда запомнила этот кофе и эти макарошки, к которым не прикоснулась.

Валит снег. Мы идем по скверу на улице Карла Маркса, которую возглавляет неизящный памятник Высоцкому с огромной головой. На скамье сидят дед с бабкой в импровизированных русских народных костюмах, надетых поверх зимних тулупов. Из немощной колонки доносится ужасного качества фонограмма. Дед и бабка по очереди наигрывают под нее на гармони замерзшими пальцами и трясут бубном. Надтреснутыми, но залихватскими голосами они поют народные песни. Их стараний никто не замечает, да и людей на улице совсем немного. Дед с бабкой выглядят чудно и даже фриковато. У меня вырывается какая-то колкость, хотя мне очень больно смотреть на них. Затем мы с Егором распиваем бутылку «Бейлиса» в номере отеля Holiday Inn, разбавив ликер молоком, чтобы не было так приторно. Уже посреди ночи выясняется, что у него закончился антипсихотик, и если он не выпьет его прямо сейчас, то сойдет с ума на месте от странных противоречивых чувств ко мне. Мы пьяные премся в круглосуточную аптеку, держась за руки и горланя «Гражданскую оборону». Я сажусь прямо на холодное крыльцо и рыдаю громко, в голос. Кажется, я прошу Егора меня спасти.

Марк сам отправил меня в Воронеж, чтобы я разобралась в своих чувствах. Я ни хрена ни в чем не разобралась, а только сильнее запуталась: хорошо не стало, стало очень плохо. Я знаю, кто я теперь: я Нина Говнова. Как Иван Говнов из одноименной песни Летова. Нина Говнова – человек, полностью состоящий из говна. Неверная жена, никчемная хозяйка, бесполезный член общества. Нина Говнова, писательница хуйни, приговаривается к высшей мере наказания.

Однако в ту ночь я испытала радость. Радость от того, что я жива и что-то чувствую. Никто не разделял со мной эту радость – стремящуюся ввысь, распирающую сердце, орущую миллионом птичьих голосов. Все только осуждали меня и считали безнадежно больной. Но радость накрывала меня с такой силой, что казалось, я сейчас взлечу.

Вернувшись в гостиницу, я услышала новые голоса. В кои-то веки это не был угрожающий голос Али. Это были птичьи, но в то же время человечьи голоса, – они пели и ликовали в моей голове. Они говорили, что смерти нет, потому что ее победил Христос. Они сказали мне: «Вот тебе небо, Нина, иди». Это были голоса моей надежды, которой тоже никто не мог со мной разделить. Я не спала всю ночь.

Когда я все же заснула под утро, мне приснился короткий сон, в котором я призналась Егору в любви по СМС, отправив его со старого кнопочного телефона. Когда я проснулась и увидела его, лежащего рядом в джинсах и дурацкой желтой майке, то поняла, что я уже его люблю. Егор стал единственным источником света в непроглядной мгле нелюбви, – но наши отношения были мутными, как пыльное заляпанное зеркало в моей комнате, которое я сто лет не протирала. Папа был прав: я шальная, повидавшая виды императрица рухнувшей империи. Я готова на многое, правда.

По ночам на экране в моей голове транслируют мультфильм «Философия и разум» советской художницы Людмилы Ерофеевой – так значится в титрах. Он начинается с черно-белого документального изображения мыши крупным планом. Сперва она сидит неподвижно, а затем начинает шевелить мордочкой. Потом показывают цветного (рыжего) антропоморфного кота: он напоминает мне кота Цоппино из сказки «Джельсомино в Стране лжецов». В наиболее известном русском переводе этого кота зовут Кошка-Хромоножка, а мне больше нравится оригинальное имя – Цоппино, будто кот делает лапкой цап-царап. Потом на экране возникает девочка, похожая на меня в детстве. Она плачет. Кот ходит с ней за руку по многоэтажному строящемуся зданию и гладит по голове.

Потом изображение лишается цвета, а камера отъезжает назад. Плачущая девочка спрыгивает с балкона, и вновь возникает шевелящаяся мордочка мыши. Затем камера отъезжает еще дальше, показывая земной шар, полностью затопляемый водой. Ко мне приходит понимание, что слезы девочки – источник этой воды.

Изображение вновь расцветает, пленка отматывается назад – к моменту, где девочка стоит на балконе, – и тут появляется Цоппино и отговаривает ее от прыжка. Она обнимает его и опять плачет.

Так я была спасена, и так стало ясно, что строящийся дом – это опыт, кот – это день, а мышь – это ночь. День – это спасение. Ночь – это смерть. Но я живу в бесконечной ночи, в вечном затмении. И бывшие Марка тут ни при чем. Потому что нашей семьи больше нет.

Дату свадьбы помнят все, даже если брак давно распался. Дата развода – вряд ли то, что запоминается. Я не запомнила. Сентябрь или октябрь. То время, когда немногочисленные лужицы покрываются хрустким льдом по утрам, – но мы все равно надели легкие пальто.

Мы вышли из МФЦ молча и пошли на трамвайную остановку. За все время нашего брака я не любила Марка так, как в тот миг. Я любила его за то, что он наконец принял меня и отпустил. На остановке я достала телефон и сказала: «Давай сделаем последнее семейное селфи». Он отказался. Мы поехали в разные стороны.