Мы две птички-шизофренички: Нюся и Люся. Мы обе ненавидим психосообщества и форумы. Молодые веселые шизы обитают в телеграм-каналах, где мы с Люсей и нашли друг друга. Она комментировала каждую запись в моем блоге, и вскоре мы списались в личных сообщениях и договорились выпить кофе где-нибудь в центре вместе. Оказывается, мы лежали в одном отделении в одно время, только она меня помнила, а я ее нет.

Люсе сорок лет. У нее наивные голубые глаза и тихий ангельский голос. Люся тоже несколько лет сидит на нейролептиках, но она в числе тех счастливиц, что не набирают на них вес. Люся замысловато наряжается и рисует аккуратные стрелки, но от ее одежды и волос всегда пахнет застарелым табачным дымом: она курит прямо в своей квартире, заваленной хламом до потолка.

Люся работает, а я просто сижу дома, не веря, что когда-либо смогу найти силы работать. Люся – успешная, а ее работа – просто мечта. Лучшая работа для шиза, – говорит Люся, – целый день сидишь и абсолютно ничего не делаешь, а тебе за это еще и платят! Я завидую: вот бы мне так. Тем более что Марк постоянно попрекает меня за безделье.

Абсолютно ничего не делать – единственное, в чем я преуспела. После выписки я каждую вторую неделю прихожу в ПНД, где меня обкалывают советским типичным нейролептиком, – его не хотят менять на более современный препарат: боятся, что мне станет хуже. Я ничего не могу сделать.

Я свыклась с тем, что жизнь больше не будет прежней: она стала бесцветной, как экран старого сломанного телевизора, и тупой, как удар по затылку. В общем, я походила на размокшую деревяшку – меня было трудно зажечь. Но Люсе это удалось.

…Резкий запах растворителя и масляных красок буравит левый висок, но через пару дней я привыкну. Художницы-второкурсницы, малюя меня, обсуждают нашумевший тест «Сколько верблюдов вы бы стоили». Критерии касаются возраста, цвета глаз, роста, веса – настоящая нацистская евгеника. Девушки плавно переходят к обсуждению своего веса. Почти все они весят так мало, что не могут быть донорами крови, – только они скорее хвастаются этим, чем сокрушаются, что не могут спасать жизни. За меня не отдали бы и одного старого хромого верблюда – я это знаю и сижу помалкиваю.

На мне желтый парчовый жакетик, который трещит в подмышках, и тканая полосатая юбка, которая никак не застегивается. Немолодой преподаватель живописи сказал, бесцеремонно ткнув в меня пальцем: «Она дородная – будет купчихой». Пошарил по углам мастерской и выудил стилизованный, наспех пошитый костюм с кривыми швами и торчащими нитками. Говорю: «Не налезет». Сперва профессор строго зыркнул на меня и приказал: надевайте, вы не такая полная. Его лицо изменилось на моих глазах: «Да, что-то и впрямь едва-едва…»

Люся приходит в гости, мы запираемся в комнате и перерываем мой шкаф, после чего Люсе достается три набитых одеждой пакета. Я научилась получать от дарения кайф. Мне ничего не жаль для новой подруги, мне хочется одарить ее по полной, ведь я очень счастлива, что она у меня появилась. Ради Люси хочется вывернуться наизнанку, остаться с голой задницей, броситься на амбразуру.

Довольная Люся вертится перед зеркалом в моих старых, теперь уже в своих новых вещах размера S.

– Вот бы это пузо немножко убрать. Я хочу весить сорок семь кило!

– Куда тебе сорок семь? Ты и так худая.

– Ну где я худая, а вот это, по-твоему, что? – Люся надувает губы и щиплет себя за складку кожи на животе. – Хочу похудеть и похудею! Я легко худею!

Я молчу.

Потом мы идем гулять. Возле моего метро есть небольшой тенистый сквер, украшенный памятником советским летчикам. В этом сквере все бухают даже в холодное время года, и мы прозвали его алкосквериком. Мы с Люсей заходим в магазин и берем маленькую бутылку легонького розового. Наши критерии выбора – цена и крышка вместо пробки. На кассе берем упаковку пластиковых стаканчиков, хотя нам понадобится всего два. В алкоскверике мы распиваем бутылку на двоих. По идее, наши препараты нельзя мешать с алкоголем, но нам все равно, всем все равно – многие с нашим диагнозом спокойно бухают.

Сегодня не очень холодно: можно подольше постоять и поболтать. На скамейке в ряд стоят три мешка моей одежды, которая больше никогда на меня не налезет. Речь Люси тихая, монотонная, ее лицо безэмоционально, почти неподвижно. В психиатрии это называется «маскообразное лицо» и «уплощенный аффект». Она долго говорит о своей боли: любви к женатому мужчине, с которым у них изредка случается секс. Я пытаюсь вставить свой рассказ о Марке, но Люся то и дело перебивает меня, ей интересна только ее боль. Из-за нудного монолога Люси и алкоголя я начинаю клевать носом и наконец прерываю подругу: говорю, что мне пора идти, иначе муж будет злиться. Люся уезжает с моими вещами, я бреду домой. Марк встречает меня злобным взглядом, молча разворачивается и запирается в комнате. Ему не нравится Люся, не нравится, что она подолгу сидит у нас дома, не нравится, что вместе с ней я начала выпивать.

В очередной день на работе меня усаживают на тумбу без спинки. Моя поза проста: спина прямо, руки на коленях. Я стесняюсь позировать голой и позирую одетой – для портретов. Люся говорит, что толстых женщин рисуют даже охотнее, потому что худые всем надоели и их рисовать скучно. Люся позирует голой, потому что за это платят больше. На психиатрическом форуме Люсе написали: «У вас точно не шизофрения, раз вы целый день торчите голышом и на вас все смотрят. Наоборот, у вас какая-то нездоровая тяга к вниманию. Скорей всего, у вас истерическое расстройство». Мы поржали над этой диагностикой.

В перерыве мы идем в кофейню. Люся многозначительно играет тонко выщипанными бровями и сообщает мне: случилось что-то важное. Она приближает лицо, и я вижу ее раскрасневшийся нос и поры на нем. Вероятно, Олег все же соизволил приехать спустя месяцы обещаний.

– Не угадала. Помнишь охранника на моей бывшей работе? Он мне всегда нравился. Помнишь, я рассказывала? Он мне написал!

Судя по краткой биографической справке, этот Максим – личность сомнительная. Даже непонятно, кто из Люсиных мужчин в итоге лучше.

– Блин, Макс такой требовательный в постели! Он во время секса сказал, что у него все девушки были худые и что я должна похудеть в талии. Поэтому тортики больше не ем, вот, взяла американо без молока!

Голос Люси громкий, возбужденный. Оглядываюсь по сторонам:

– Ладно, ладно, давай потише.

Она переходит на громкий шепот.

– Нюсь, а скажи: по мне видно, что я натраханная?

Люся ухмыляется с плотоядным видом, который никак не вяжется с ее ангельской внешностью. Глаза демонически, влажно блестят.

– Ты вообще конченая?

– Пф, что за реакция-то. Завидуешь, потому что у тебя с мужем давно секса нет?

– Ты лучше книжку почитай, кантаты Баха послушай. Сколько можно уже говорить про своих мужиков. Одно на уме, как у обезьяны бонобо. Знаешь, что они трахаются вместо приветствия?

Люся обиженно фыркает.

– Почему ты не можешь принять тот факт, что я люблю Олега и буду ждать его всю жизнь? Без этого мы не можем быть подругами.

Перерыв кончается. Я встаю и, не дожидаясь Люси, не оглядываясь на нее, иду обратно в институт. Следующие два часа пытаюсь утихомирить клокотание в груди, пока спину покалывает от неподвижной позы. Наконец препод по живописи уходит домой – раньше, чем обычно, – и студенты тоже решают слинять вслед за ним. Я радуюсь, что смогу покинуть здание, не встретившись с Люсей, которая работает в соседней мастерской. В метро получаю от нее сообщение: «Можешь мне не дарить ничего на день рождения. И вещи твои я все верну. Мне чужого не нужно». Отвечаю: «Продай их на “Авито”».

Я прихожу домой и ложусь спать: весь день у меня слипались глаза, и я мечтала о моменте соприкосновения головы с подушкой.

Я просыпаюсь от пинка и оказываюсь на полу. Надо мной стоит Марк и молча вручает мне пылесос. Оказывается, я легла спать, не пропылесосив коридор, где рассыпался кошачий наполнитель – мы сто раз проговаривали, что это моя обязанность.

Марк возвышается надо мной, а я лежу на полу и смотрю в потолок.

– Я сделаю тебя нормальной. Я добьюсь того, чтобы ты стала нормальной.

Я лежу.

– С тех пор как мы переехали в Москву, я постоянно ощущаю боль и ненависть к себе. Я бессилен. Все, что я говорю тебе каждый день, – попытка до тебя докричаться.

– Марк, я хочу уйти, – говорю наконец, не вставая с пола.

– Я не тупой и не слепой. Я вижу это и знаю. Но ты не можешь уйти. Тебе без меня не справиться. Никто не будет заботиться о тебе так, как я. Никто в мире не захочет отвечать за жену-шизофреничку с суицидальными наклонностями.

– Я хочу уйти.

– Я ненавижу себя за то, что я тебя не люблю. Любить шизофреничку – это труд, который никогда не будет вознагражден. Я не смог. Я все ждал вознаграждения, понимаешь?

Он ложится на пол рядом со мной, и мы оба плачем. Он – от боли и ненависти к себе, я – от жалости к нему.

– Все же было хорошо, – повторяет он, всхлипывая.

– Никогда не было хорошо, Марк.

– Когда ты в последний раз была счастлива?

– В 2013-м. У меня была работа в филармонии. В хоре я чувствовала единство, какого не было ни в училище, ни в универе. А еще у меня была моя влюбленность в нашего дирижера. Я тогда уже начала ехать крышей и на кладбище сделала на него приворот. Скорее даже не приворот, среди колдунов это называется вызов – ритуал, чтобы человек обратил на тебя внимание. Вызов сработал. Приворот делать побоялась. И хотя со мной начали говорить мертвые и это привело меня в дурку, я ни о чем не жалею. Было непросто работать в хоре, я каждый день истерила и хотела уволиться. Но меня уговорили остаться. Непросто было видеть каждый день этого сраного Влада Б. И петь ля второй октавы три часа подряд было непросто. Потом жутко болело горло. Я каждый вечер после работы заходила в кафе и пила морковный сок с медом и сливками. Где-то прочитала, что должно помочь. Это было лучшее время в моей жизни, Марк. Это было охуенно.

– Знаешь, какой вывод я делаю? Во всей этой твоей истории не было меня.

– Ты в это время пил со своими дорогими Алей и Лизой, завел роман с Юлей. Ты думал, что тебе все сойдет с рук? Ты хочешь сказать, неужели ты не замечал, как они травили меня? Как мне постоянно приходилось делить тебя с ними? А знаешь ли ты, что я до сих пор слышу их гребаные голоса в своей голове? Они советуют мне купить тебе трусы с мухоморами. Рассказывают во всех подробностях, как трахались с тобой. А ты все это видел и не защитил меня от них. И теперь никто не может защитить меня от их голосов, они навсегда во мне! Я никогда не вылечусь!

– При чем здесь вообще Аля и Лиза? Для твоего счастья я не нужен. Ты выбираешь свою болезнь.

Марк встает с пола, отряхивает комок пыли с кардигана. Слез больше нет. Его лицо перекошено от презрения ко мне. Он смотрит на меня как на раздавленного таракана.

– Будь так любезна, я призываю тебя в последний раз: вложи силы в этот брак. И только тогда почувствуешь отдачу.

Он надевает в прихожей пальто, и я слышу, как поворачивается ключ в замке. А я все еще лежу на полу.