Давным-давно, когда мне было восемнадцать, я болтала с одним музыкантом по аське и он сказал, что я ассоциируюсь у него с красотой.

Красота была, а счастья не было. Мы с моей подругой Катей, которая уже давно живет в Германии, решили напиться и пойти в клуб. Ее бросил парень, даже никогда не считавший себя ее парнем. Влад Д. бросил меня решительно, не рубя кошке хвост по частям: просто заблокировал мой номер после драки с клавишницей и добавил в черный список «ВКонтакте». Я рыдала так, что даже моя ехидная мама решила ему позвонить. Он вежливо и коротко ответил ей: «Мы с Ниной расстались», а потом заблокировал и ее.

Настроение преобладало похоронное. Я и раньше отдавала предпочтение черному, но теперь носила его как траур по своей любви. Мне хотелось устроить ей похороны. Мне хотелось похоронить ту версию себя, которую Влад жестоко бросил, – среди улиц города, полного воспоминаний, ассоциаций, призраков прошлого. Город стал другим, потому что мы сами стали другими. Это был очень грустный Новый год.

Красивая туристическая улица Карла Маркса, хрустящий снег, сумеречное бледно-синее небо. В ожидании вечера с Катей я сидела в небольшой кафешке, где фоном играл джаз. Смотрела в окно, там зажглись фонари. Витрина была украшена шариками и еловыми ветвями – первые дни нового года. Я перевела взгляд на столик: передо мной лежала шишка, покрытая золотой краской. Я вертела в руках эту шишку и думала о том, что сижу в этом красивом уютном месте и верчу в руках эту золоченую шишку. Мне вдруг захотелось плакать от нежности к ускользающему мгновению. А вечером мы с Катей пошли в клуб и напились. Мы пошли в туалет, где по очереди блевали и рыдали в обнимку, сидя на грязном холодном кафеле возле толчка. Я выплакала свое горе в Катино плечо, пахнущее духами «Кисаз, кисаз, кисаз». Из клубного туалета я вышла другим человеком.

Под утро мы с Катей вернулись в мою пустую квартиру – родители укатили встречать Новый год в Таиланд. Нам хотелось перемен, мы отчаянно нуждались в надежде. Новый день мы начали с того, что погромче включили в «Винампе» задорный синтипоп про беззаботную молодость и побрили меня налысо. Я истерически хохотала, глядя на то, как мои длинные черные волосы клочьями летят на пол, но принимала это со смирением: я вступала в новый этап своей жизни, и чтобы он был кардинально другим, мне нужен был радикально новый образ. Лысая я была похожа на Бритни Спирс во время нервного срыва.

Хотелось выкинуть еще что-нибудь эдакое, и я решила поступить в музыкальное училище на академический вокал. Я хотела стать лысой певицей из пьесы Эжена Ионеско, потому что моя жизнь тоже была абсурдна. Поступить было несложно: я вспомнила сольфеджио и пару романсов, которые пела в музыкальной школе, рассказала со сцены стихотворение Блока «Девушка пела в церковном хоре» – и меня взяли, несмотря на вызывающую бритую голову.

Начав учиться музыке профессионально, я поняла, каким дилетантом был Влад Д. и все иркутские говнари, с которыми мы пересекались в клубах и на репетиционных базах. Иркутские рок-музыканты были уверены, что музыкальное образование убьет их талант и самобытность, что главное в музыке – это чувство и самовыражение. Образ яркого, хвостатого, как павлин, Влада Д., моментально скукожился, когда я наконец поняла, что группа Vanitas была редкостным говном: даже название тупое, сортирное, как «вантуз» или как «унитаз».

Марк и другие новые друзья были глубже, начитаннее, талантливее. Они лучше одевались и лучше разбирались в литературе. Мы с моими богемными мальчиками и девочками жались друг к другу, как котята: шли по улице впятером, держась за руки, и живой цепью перегораживали дорогу, а люди возмущенно на нас орали. Мы по очереди блевали в мусорку и валялись на траве, глядя в звездное небо. Пели в автобусе, декламировали друг другу стихи, читали по ролям пьесы. С похмелья приходили на экзамены, а потом снова устраивали попойку, празднуя успешное завершение сессии. «Веселимся-кружимся, хороводом тешимся, мальчики да девочки, ясные звездочки»[13]. Все разлетелись кто куда: дирижерка Кристина и теоретик Ася поступили в Питерскую консу, но перед этим рассорились из-за парня и перестали общаться, трубач Дима поехал в Екатеринбург, а скрипач Леня – в Минск. Ну а мы с Марком в Москве сколотили ячейку общества, которая оказалась не особо крепкой.

Мои друзья говорили, что я сумасшедшая, и это было лучшим комплиментом. Но после случая с дирижером это перестало быть кокетством. Это стало реальностью.

Марк был светом в моем оконце. Полный жизни, глупенький кудрявый барашек. Солнечный маленький фей, прилетевший ко мне из сказки и превративший в сказку мою жизнь. В училище я пела романс Дебюсси «Любимый сын весны, прозрачный месяц май». В оригинальном тексте на французском речь шла об апреле, но какая разница, если я пела про Марка, про его веселость и безмятежность. Однако весенняя свежесть превратилась в затхлый воздух тюремной камеры. Как я могла предвидеть, что маленький фей превратится в сухаря и деспота? Я сделала его таким? Моя болезнь сделала его таким?

В больнице я написала Марку письмо:

«Ты веришь в то, что счастье греховно и развращает душу; что не нужно стремиться быть счастливым. Ты говоришь, что в погоне за своим идеальным счастьем я сошла с ума – в то время как я всю жизнь мучаюсь от несчастья.

Ты убежден, что любовь – это поступки. Я не согласна. Любовь – это чувство. Его можно подтвердить или опровергнуть поступком. Но когда ты унижаешь меня из-за очередной мелочи – вроде той, что я не протерла стол от крошек, когда ела миндальный круассан, – это не выражение любви. Когда ты кричишь на меня за то, что я не знаю, что хочу съесть на завтрак, – это тоже не любовь.

Твое добро – с кулаками, твоя забота – из-под палки. Мне не нужно ни того, ни другого. Мне нужен чуткий и понимающий человек».

Я так и не передала ему это письмо. Вместо этого я спросила:

– Теперь-то ты точно меня бросишь?

– Нет. Я не могу тебя бросить. Быть с тобой – это мой долг.

– Ты злишься на меня?

– Я устал.

Когда Марк забрал меня из больницы, в переполненном автобусе до метро мы сели в разные концы салона. Я воткнула в уши наушники и включила Depeche Mode. Играла песня Home. Когда мне плохо, я шучу над собой, довожу все до гротеска – тогда мне становится смешно и не так грустно. Но теперь мне стало не до шуток – неприкаянной и одинокой в ледяной ноябрьской тьме. Мартин Ли Гор пел: God send the only true friend I call mine, и мне захотелось использовать эту фразу как молитву моему детскому Богу, в которого я давно уже не верила. Существуй Он, Он бы сжалился надо мной и послал мне друга.

Я подумала, что сейчас я в таком отчаянии и так хочу новой жизни, что готова снова побриться налысо. Вселенная исполнила мое желание: на новом препарате волосы стали выпадать клочьями. Каждое утро я вытаскиваю волосы, застрявшие между зубьев расчески; волосы забивают слив, остаются на подушке и на одежде. Тогда я иду в парикмахерскую и подстригаюсь под мальчика. Не налысо. Налысо было красиво, когда я была худая, но сейчас у меня большие щеки и двойной подбородок – после выписки я набрала еще очень много веса. Марк шутит, что у меня процент жира, как у белого медведя, и зимой я могу спокойно спать на снегу.

Но мысли о собственном уродстве больше не мучают меня: они пропали вместе с остальными мыслями. Вскоре я забила на гигиену, и все лицо покрылось прыщами. От моей былой красоты и эффектного образа не осталось и следа, я лишилась их в одночасье. Мне и самой смешно от того, какой карикатурно-уродливой я стала. Почти как в блестящей копипасте, которая бродила по дневникам на ЛиРу, – про толстую девочку, у которой из-за протухших абрикосов случился трехнедельный понос, отчего у нее обвисла кожа, а потом у нее случилась ветрянка, а потом ее побрили налысо, и в довесок выпало два передних зуба.

После смерти Честера из Linkin Park его вдова выложила видео, снятое за тридцать шесть часов до самоубийства: музыкант смеялся в окружении семьи. Она подписала ролик фразой: «У депрессии нет лица». Хештег faceofdepression поддержало много людей, выкладывая свои фото, где улыбаются, хотя находятся на грани суицида. Я задумалась: как должна выглядеть шизофрения? По-разному. Кто-то вычурно и кричаще одевается (я никогда не связывала этот период жизни с болезнью, но в юности носила и шляпки с вуалью, и прикиды японской школьницы). Кто-то месяцами не моется, не расчесывается и не чистит зубы, потому что нет сил и воли. Многие люди с шизофренией – толстые, как я, из-за антипсихотиков и неподвижного образа жизни. Но в основном они выглядят как обычные люди, и только шизорадар помогает их распознать.

Я завела собственный блог в «Телеграме» и делилась там историями из психушки, базовым психиатрическим ликбезом и рефлексией о диагнозе и лечении, – но не ожидала, что это вызовет у кого-то реальный интерес. Число подписчиков каждый день росло, и я радовалась так, словно посреди сугробов прорастало зеленое деревце. Изначально блог был моим рупором в пустоту, но чем откровеннее я писала и чем больше народу подписывалось, тем сильнее крепла моя болезненная идентичность. Я не понимала, хочу ли этого, но мне казалось, что после госпитализации в психиатрический стационар других идентичностей, кроме идентичности пациентки с шизофренией, для меня не осталось.

О профессиональной идентичности пришлось забыть, потому что я утратила все навыки: разучилась петь и играть на инструментах, переводить, писать научные работы и художественные тексты, читать и анализировать – ничто из этих дел не могло стать делом моей жизни, я откатилась далеко назад.

Моя семейная идентичность тоже не состоялась – Марк это с готовностью подтвердил. Я не была матерью, не была женой, не была хозяйкой. Я могла быть только некрасивой, толстой, никчемной шизофреничкой.

Мой блог читают девушки с анорексией, которые прямо сейчас проходят через то, через что прошла я в восемнадцать лет. Мне кажется, что они читают канал как страшилку на ночь. Меня волнует, что они чувствуют, что думают, читая меня. Упиваются ли они превосходством надо мной? «Со мной точно этого не случится, у меня все под контролем» или «Так ей и надо, получила по заслугам». Раньше я тоже упивалась своим превосходством над теми, кто весил больше меня. Тоже думала, как ужасно оказаться на месте располневшей одноклассницы.

Из чистого отчаяния отправляю свои фотографии в сообщество «ВКонтакте» «Обычные/обнаженные лица», сопроводив их самоуничижительным слезливым текстом. Мне пишут следующий комментарий:

«Вам просто не повезло жить в эпоху культа худобы».

Мне. Просто. Не. Повезло. Жить.

Комментаторы в блоге утешают: «Может, это просто отек такой сильный? Может, тебе походить на лимфодренажный массаж?» Но это не отек. И когда каждый день я вижу прибавку на весах, это не вода. И уж тем более это не растущие мышцы, как бы ни хотелось в это верить. И месячные у меня еще не скоро, а точнее, я не знаю когда, у меня вообще нет цикла. Я хорошо высыпаюсь, потому что только и делаю, что сплю. Я не ела на ночь соленых огурчиков.

Меня бесят худые девушки в метро, на улице и в интернете одним своим присутствием. Меня бесят комментарии к снимкам располневших знаменитостей. Чужие фото до/после похудения. Похудевшие женщины, ставшие фэтфобками. Предложения матери «просто взять себя в руки и поголодать». Она говорит: «от лекарств нельзя поправиться, это просто твоя распущенность». Меня бесят слова подруг: «не пей антидепрессанты, ты наберешь на них вес». В такие моменты я не хочу жить. Меня бесит, когда худые девушки ноют, что они толстые, и сидят на диетах. Когда худые жалуются, что их «тоже дискриминируют» и что они «не могут набрать вес». Меня бесят локальные бренды, у которых самый большой размер – М. РПП-психологи, которые призывают не бояться еды и есть все подряд. Меня бесят все, кто весит меньше меня, а это абсолютно все. Меня бесит, что всем нравятся худые, а толстых все ненавидят. Все ненавидят меня.

Терапевтка, к которой я прихожу с кашлем, спрашивает в лоб с порога: «По какой причине у вас лишний вес»? Гинеколог, у которой я обследуюсь, каждый раз говорит: «Что-то ты поправилась». Я перестала обследоваться, потому что мне стало стыдно показываться ей на глаза. Терапевт в районной поликлинике пишет в каждой справке диагноз «ожирение» и отправляет меня к эндокринологу. Эндокринолог замеряет мои жировые складки сантиметровой лентой, пишет в карте размашистую «инсулинорезистентность» и назначает препараты для снижения массы тела.

Диетолог, которую я нашла в соцсетях, заставляет меня фотографировать еду перед тем, как сесть за нее, и отправлять ей фото. Она держит меня на овсянке на воде и без соли. Если я, по ее мнению, накладываю себе слишком много, она пишет: «Уберите половину». Мой деликатес – крошечный кусочек черного хлеба с тоненьким слоем творожного сыра: слишком густо намазывать нельзя. Ночью я обжираюсь чипсами и пирожными ей назло. Утром диетолог стыдит меня за то, что вес не уходит. Она записывает мне гневное сообщение о том, что у меня «нет мотивации меняться» и что я сама виновата в своем ожирении.

Я чувствую нескрываемое отвращение каждого, кто меня видит. Захожу в шашлычную через дорогу взять плов с собой. Незнакомый мужчина за столиком говорит: «Эй, девушка. А вам это не надо». Простите, что? «Вам это не надо. Вам вообще не надо есть никогда».

Но в первую очередь я испытываю на себе отвращение моего мужа. Он смотрит на меня с брезгливостью, практически с гадливостью, он говорит со мной, будто понукает животное. Мне интересно, видит ли он еще за всем этим жиром во мне свою прежнюю – яркую, звонкую и легкую на подъем жену?

Включаю в наушниках песню Tent витчхаус-проекта Salem. Слушала их в 2010-м, когда это было модно. Никогда не понимала, о чем эта песня, но мне нравятся эти строки:

Забредаю в бездушный сетевой книжный у дома. Я не хочу ничего покупать, у меня нет ни сил, ни настроения читать. Мне просто интересно, что сейчас читают другие. На самом видном месте лежит книга «К себе нежно» Ольги Примаченко. Медитация-практика нежности к себе. Как насчет того, чтобы хлестать себя ментальными железными прутьями? Как насчет того, чтобы держать себя в ежовых рукавицах?

Я назвала бы свою книгу «К себе беспощадно». Надо быть беспощадной. Надо всегда себя во всем винить. Это контроль. Только с помощью контроля можно подчинить непрекращающийся, непреодолимый страх.

Мне страшно, что жировая масса бесконтрольно разрастается и живет своей жизнью, на которую я никак не могу повлиять. Мне кажется, она вытесняет меня. Наверное, я такая безвольная и тупая, потому что у меня ожирение мозга. Еще у меня жирная кожа: подбородок блестит, а из черных точек на носу выдавливаются сальные нити. У меня жирная себорея кожи головы. Все жирное, потому что я сама жирная. Я дотрагиваюсь до дверцы холодильника, и на ней остаются жирные следы моих пальцев. Так я сдаю себя: Марк видит, что я опять жрала. Что я подхожу к холодильнику слишком часто.

Мне страшно кого-то задеть в узком проходе, занять собой много места. Я слишком большая, слишком заметная. Все смотрят на меня, тычут пальцем, шепчутся. Я – тема для обсуждения, повод для сплетен среди бывших однокурсников.

Несколько лет назад в мой день рождения меня с нескольких аккаунтов атаковали хейтеры. Они писали, что у меня короткие толстые ноги, руки-сардельки, огромные щеки и ужасные пакли вместо волос. Тогда я весила пятьдесят пять килограммов: они знали, что у меня дисморфофобия, и воздействовали на больные места. Сейчас я вешу восемьдесят, и в моей голове до сих пор стоит их злорадный смех, хотя мне больше ничего подобного не писали.

Первое, что я делаю, оказавшись в компании, – извиняюсь. Не дожидаясь, когда меня спросят, почему я толстая, сразу же обещаю незнакомым людям, что обязательно, непременно сделаю липосакцию всего тела, как только накоплю денег. Уже коплю.

Знакомясь с новым человеком, я первым делом сообщаю, что сижу на диете, хотя уже давно на них не сижу: они не работают.

Я вываливаю на всех, кто оказывается рядом, историю своей болезни. Правда, я уже сообразила, что про шизофрению лучше не говорить. Я прикрываюсь более «конвенциональной» депрессией. Открываю дверь с ноги: «У меня была такая сильная депрессия, мне прописали таблетки, от которых я поправилась на тридцать килограммов, но зато я не покончила с собой, ведь это же хорошо? Правда хорошо?» И смотрю в лицо собеседника, надеясь увидеть там одобрение. Но я знаю, что многие согласились бы скорее умереть, чем стать такой, как я.