Дома находиться мне не хочется из-за вечно кислой рожи Марка. С тех пор как я взяла академ в МГУ, он не скрывает своего разочарования во мне, будто из компаньонки-гетеры, с которой так интересно вести беседы о культуре, я превратилась в прислугу из низшего сословия. Марк постоянно заставляет заниматься меня уборкой и орет, что я мою полы недостаточно тщательно – на плинтусах остается пыль. Его бесит во мне все – даже топаю я, по его мнению, слишком громко, а еще чавкаю и сербаю, разбрасываю вещи и сминаю только что заправленную им постель. Я чувствую себя так, будто дома должна ходить по струночке, и сбегаю, дождавшись, когда Марк сядет за пианино, чтобы не объяснять, что я планирую делать. Я сажусь на трамвай и еду две остановки до ближайшего ТЦ в «Старбакс». Там я пью огромный, поллитровый латте и сочиняю рассказы. Я мечтаю насочинять на сборник. Сборник будет называться «ПНД» – всех его героев объединит то, что они пациенты одного учреждения. Идея кажется мне гениальной. Меня вдохновляют музыканты, преподаватели, подростки, мертвецы – и я пишу о них.

После ухода в академ на учебе только творчество стало моей отдушиной. Когда я пишу, я отдыхаю. Творчество освобождает, и я чувствую себя собой. С тех пор как я бросила пить ненавистные таблетки, ко мне вернулось воображение. Мое воображение похоже на босого странника в обтрепанной одежде, которого носило черт знает где, но он вернулся с повинной. Я раскрываю объятия ему навстречу, и меня обдает запахом застарелого пота. Мое блудное вдохновение воняет, оно устало с дороги, оно одичало и разучилось работать. Но я отмою его, накормлю, предложу ночлег – и мы снова начнем сотрудничать. С новой силой.

Заряженная, бодрая, я в очередной раз приезжаю в кофейню и открываю ноутбук. Так, дружок, о чем мы с тобой напишем сегодня? Так много идей. Оказывается, они никуда не делись, они копились, ждали твоего возвращения. И пусть я пока пишу в стол – меня так переполняет это желание рассказывать истории, что я всецело отдаюсь ему. Я изголодалась по письму и по тому, как резво мозг умеет переработать мысли в строки.

Мне захотелось написать историю о дирижере так, как она бы выглядела в идеальном мире. Я перечитала свои безумные заметки от лица Влада Б., когда мне казалось, что мы – это одно потустороннее целое. И хотя мне было стыдно это вспоминать, я не жалела, что сделала их. Из тех заметок родился черновик рассказа: получилась невинная и меланхоличная история о родстве душ. Маленькая хористка оказывает знаки внимания музыканту оркестра, увидев в нем того, кто ее поймет, а он решает ответить ей взаимностью, когда становится уже поздно. В рассказе музыкант оказался закатным солнцем, а звуки музыки – облаками. Я воплотила свое психотическое слияние с Владом Б.: писала от его лица, но на самом деле писала от себя. Я писала о том, какими вижу небо над Иркутском, хористок и других обитателей филармонии. А что там думал реальный Влад Б., мне было абсолютно все равно.

Завершив работу над рассказом, я поняла, что текст трансформирует реальность куда лучше черной магии и что отныне писательство – моя волшебная палочка, с помощью которой я смогу наколдовать все, что только пожелаю.

Я зашла на сайт «Журнальный зал», выбрала наугад толстый литературный журнал и отправила туда этот рассказ безо всякой надежды. Через две недели мне ответили: сказали, что если я не обещала этот рассказ другому журналу, они его напечатают. Потом попросили сообщить реквизиты карты для выплаты гонорара. Это было то, чего я искала так долго, – принятие и признание.

Оказывается, я не так уж одинока: у меня есть мои тексты. После публикации в журнале я почувствовала счастье и жила в состоянии эйфории еще недели две. И чем счастливее я ощущала себя в писательстве, тем больше крепла моя надежда. Я шла по улице и чувствовала, как ноги отрываются от земли. Я была такая грузная и мясистая, но умела летать. Я шла и хихикала, строила прохожим глазки: мне казалось, что все в курсе моего секрета. Я как бы транслировала на весь мир мысль о том, что я успешна, что я состоялась как писательница – и была уверена: люди улавливают эту мысль из космоса.

Возвращаясь домой после очередной писательской вылазки в «Старбакс», я вдруг резко ощутила импульсы, которые приказали мне выйти на проезжую часть и лечь на дорогу. Я отказалась. И моя эйфория в тот же миг сменилась паническим ужасом. Светофор уже загорелся красным, машины оголтело сигналили мне, а я все стояла посреди дороги, пока какой-то парень не схватил меня за руку и не перевел на ту сторону. Он пробормотал что-то вроде «больная» и пошел восвояси, а я осталась у столба.

Я чувствовала, как они принялись меня есть. Они отщипывали по кусочку моей души и пожирали ее, пока не осталась одна пустота. Они диктовали предсмертную записку. В ушах стоял шум.

Мне стало очень больно – настолько, что я перерыла шкаф в поисках обезболивающего, пока вдруг не осознала: то, что я чувствую, не могут унять таблетки. Потому что эта боль – не физическая. Тогда я отделилась от тела и увидела себя со стороны, я прожгла себя взглядом, как тепловизор, и обнаружила: моя аура – красно-коричневая от боли и кровавых мыслей. Я решила полюбить ее и проникнуться ею. Легла, раскинув руки и ноги, уставилась в потолок и всецело отдала себя боли. Я разрешила ей себя поглотить. На фоне играли Pink Floyd – Comfortably Numb.

Боль – наказание за мое невообразимое, нечеловеческое уродство. Нужно принять ее с наслаждением и благодарностью. Боль очищает меня от моей ненависти к миру и себе. Так ненависть уходит и остается пустота. Во мне, словно в гнилом бревне, копошатся крысы и черви, выедающие мою душу. Они прогрызают в ней огромную дыру размером с обруч, из этой дыры вытекают жизнь, любовь и рассудок. Я превращаюсь в неодушевленный предмет. Я неподвижно лежу на диване, а вокруг меня суетятся врачи в спешно натянутых бахилах. Посреди комнаты стоит пластиковый оранжевый чемоданчик. Психбригада смотрится нелепо в нашей роскошной квартире. Они гармоничнее выглядели бы в хрущевке, в заваленной мусором однушке. Но богатые и благополучные тоже болеют шизофренией. Моложавая, стройная докторша сокрушенно качает головой, глядя на мое безучастное тело. Вам нужна госпитализация, мы вас забираем.

Машина скорой помощи везет меня, как дрова, изредка подкидывая к потолку. Я кручу на репите песню Agnes Obel – The Curse, потому что я проклята. Правда проклята. Метроном отсчитывает часы, что мне остались, а жалобная виолончель в этом треке напоминает голос в моей голове.

По приезде меня тоже ждет знакомая песня: допрос, осмотр, мытье, переодевание в больничный халат. Я больше не испытываю стыда, стоя нагишом перед врачом-мужчиной, потому что это все уже было. Мне не особо хочется разговаривать, и в приемном отделении я говорю: «Просто сделайте мне эвтаназию». Медсестра спрашивает, нужно ли мне стричь ногти. Я показываю ей свои синие руки, обкусанные голодными крысами.

Врачи в приемном отделении оказались веселые и смешливые, а само отделение – просторным и чистым, и я было понадеялась, что меня ожидают лучшие условия, чем в Иркутске. Но когда меня привели в темный обшарпанный коридор и сказали, что посещения, прогулки и интернет запрещены, а трехминутный звонок одному человеку – только по записи у врача, я поняла, что оказалась в полной жопе.

Меня положили в наблюдательную палату. Там было невозможно дышать из-за смрада грязных прелых памперсов. Подушка была каменной, одеяло – маленьким. Я испытывала проблемы со сном, несмотря на таблетки и уколы.

Санитарки оказались мразотными. Одна пригрозила привязать меня к кровати, если буду выступать, хоть я и не собиралась. Вторая сказала: «Вот вы охуевшие, питаетесь лучше, чем дети в детсаду, а сдохнуть хотите». Короче, мне здесь были не рады.

В наблюдательной палате у меня украли трусы. Несвежие. На соседней койке лежала Василиса Викторовна. У нее были длинные волосы – нечесаные и седые, грация в движениях и горящие глаза. Она ходила, выделывая пассы, и орала нацистские лозунги. Бо́льшую часть времени, естественно, она проводила на вязках – то есть буквально привязанной к кровати за руки и за ноги. Но я ей почему-то понравилась. Она сказала: «Ты – моя дочка Роза, тебе семнадцать лет. Столько лет мне было, когда я пыталась покончить жизнь самоубийством». Время от времени Василиса Викторовна подходила ко мне и снова спрашивала, сколько мне лет. Чтобы не расстраивать ее, я отвечала, что мне семнадцать. Она обнимала меня и пыталась убаюкать, как Настенька в Иркутском ПНД. Позже Василиса Викторовна перестала насылать на всех проклятия. Она вдруг начала называть себя Барсиком. Так и говорила: «Я Барсик, злой пушистый черный кот. Дайте Барсику котлетку». В отделении ее стали называть не иначе как Василиса Викторовна Барсик и из наблюдалки так и не выпустили.

В один из дней я особенно маялась от тоски и переполнявших меня мыслей о смерти. Подсела на диван к какой-то девушке. Спросила, можно ли с ней поговорить. У нее оказался ужасно скрипучий голос, голос глубокого инвалида, люди в своем уме не разговаривают так. Она сказала, что кто-то столкнул ее с эскалатора в ТЦ, потом она попала под машину, а ее отец сказал, что ей «нужно найти дядю, чтобы чпокнул пару раз, – тогда вся дурь из головы вылетит».

Мыться разрешали только раз в неделю. В остальное время запрещали даже помыть подмышки под краном. Питалась я исключительно хлебом с маслом и сыром. Остальное есть было невозможно: ледяные картонные котлеты, дрисня-подлива, а каши я в принципе никакие не ем.

Мне казалось, что на таком питании я точно похудею. Я очень хотела взвеситься, но не давали. Зато нас отвезли на рентген: мужчин и женщин согнали в одну машину. Парни начали к нам приставать. Один бородатый мужик стал целовать руки какой-то бабушке и звать ее мамой, а потом позвал мою соседку Вику замуж, аргументируя это так: «Я псих, ты псих, мы идеальная пара». Ко мне же приставал молодой человек с задержкой развития, пытался схватить за руку и тоже звал мамой. Я сказала: «Какая я тебе мама, я как ты», и он отвалил.

Вскоре из наблюдательной палаты меня перевели в обычную. Мы пели Летова, Елизарова и церковные гласы, декламировали Бродского и Маяковского, читали вслух «Войну и мир», которую мне принес Марк.

Одной из моих соседок была тихая женщина Мария, помешанная на кроликах. В квартире у нее жило около двадцати кроликов, их периодически загрызала собака – и тушки, разлагаясь, валялись посреди гор мусора, который она не выносила. Дохлых кролей она мечтала оживить с помощью клонирования. «Хорошие такие, ушастые», – вспоминала Мария мечтательно. У нее были кроткие голубые глаза.

Другая моя соседка по имени Агния походила на юную русалку, хотя ей было тридцать. Она расчесывала свои красивые черные волосы старомодным гребнем. Голоса приказывали Агнии выткнуть кошке глаз, но до этого не дошло. Мы с ней наматывали круги по коридору, изредка переговариваясь. У нее был очень тихий голос, и половину того, что она говорила, я не слышала. Она получала пенсию по инвалидности, была неоднократно госпитализирована, и время от времени ей казалось, что вместо родителей ее навещают их злобные двойники. Она записала мой номер телефона, и, когда я уже выписалась, позвонила, жалуясь на то, что родители ходят сдать ее в ПНИ и отобрать имущество. Я даже писала в правозащитную организацию, чтобы ей помочь, но потом поняла, что Агния просто больна. Она позвонила мне еще несколько раз, и я заблокировала ее номер.

Еще с нами лежала Аня. Она отказала парню, он вызвал бригаду, на нее надели наручники и увезли в дурку. Она лежала уже около сорока дней, а лечащий врач так и не поговорил с ней. Аня заплетала всем красивые косички.

Лену из Хабаровска с ее парнем отравили в ресторане на Тверской. Они приехали сюда в отпуск, никогда раньше не видели Москвы. Им что-то подсыпали в вино, и они больше ничего не помнят. Их ограбили, оба оказались в психушке. Вскоре их депортировали в Хабаровск.

Девятнадцатилетняя Ира с биполярным расстройством была очень тактильной: брала меня за руку, клала голову мне на плечо – было очень приятно, потому что меня давно никто не обнимал.

Через две недели меня перевели в другое отделение. Тогда ко мне пустили Марка. Я очень просила его принести мне роллы, я о них мечтала. Он их принес. Давясь роллами и слезами, я рассказывала, как здесь мерзко, и умоляла Марка забрать меня из больницы под расписку.

– Ты нестабильна. Тебе рано выписываться, я буду просить, чтобы тебя оставили еще на месяц.

Я зарыдала с новой силой и выкрикнула: я стабильна. Он посмотрел на меня и сказал:

– О чем ты говоришь? Посмотри, как ты реагируешь.

Оставалось только одиноко наворачивать круги по отделению и вполголоса петь. Я была услышана и востребована: девочки стали знакомиться со мной и просить песни на заказ. Правда, когда я спела Буланову – «Спи, мой мальчик маленький», две женщины прослезились и сказали, чтобы я не продолжала, потому что это слишком грустная песня.

Еще я решила заняться саморазвитием. Я попросила Марка передать мне сборник рассказов Леонида Андреева. Правда, он не нашел Леонида и привез Даниила, «Розу мира», от которой, вероятно, можно еще больше поехать кукухой. Я благополучно «забыла» ее в тумбочке. Зато в этом отделении была хорошая библиотека. Например, здесь нашлось внушительное собрание Ника Перумова – я не любитель, но могу представить, какое это спасение для любителя в таком месте. Я же выбрала «Похороните меня за плинтусом» Санаева, «Pasternak» Елизарова и сборник рассказов Гаршина. Я до дрожи в коленках люблю нежность, с которой написан рассказ Гаршина «Красный цветок». Хотя сам рассказ вовсе не о нежности: это жуткий текст о том, как безумец жертвует собой ради спасения мира. И вот я варилась и кипела в нежности к миру, ради которого он уничтожил вселенское зло в лице красного цветка. Настолько прекрасная аналогия, что хотелось плакать.

Марк все-таки оказался прав: я была чудовищно нестабильна. Но в дурке мне не помогли. Со мной там плохо обращались. Меня наказывали за то, что мне было плохо, потому что это не принято – чувствовать себя плохо.

Когда мне стало немного лучше и острый психоз был купирован, я снова начала понемногу писать. Меня перевели из наблюдательной палаты в обычную и разрешили иметь личные вещи. Марк передал мне блокнот и ручку.

В больнице я каждый день вела дневник, набрасывая заметки о том, что помогает мне держаться в этом месте, где все стены пропитаны скорбью и плачем. Я записывала цитаты соседок, мысли, приходящие ко мне в полубреду:

Сценический псевдоним: Гала Перидол. Как Гала Элюар.

Диалог:

– Мне выдали грязный халат. Кажется, в нем кто-то обкакался.

– Срать.

Роман «Голая пионерка».

Без сучек и задорников.

Песня:

На Гиляровского скоряк отправится

Кукуха тронется, дурдом останется

Стена кирпичная, часы палатные

Халат расхристанный, толчок задристанный.

Какая ты молния? Tag yourself:

• На лице у Зигги Стардаста

• На лбу у Гарри Поттера

• На небе

• В руках у Зевса

Огурдом – полна хата огурцов.

Анекдот сочинила. «В чем изменяется яркость света? В дебилах? В имбецилах? В люмпенах? А-а-а, в люменах!»

Сестра Лена, меня мучает гангрена.

Соседку по палате вызвали к врачу, и она попросила у меня ручку, чтобы записать его рекомендации. Я сказала ей: «Только обязательно верни, она мне очень нужна». Та ответила: «Хорошо, конечно». Но не вернула. Когда я спросила, где моя ручка, она засмеялась и сказала: «Ой, прикинь, я ее в кабинете забыла».

Кабинет запирался изнутри на огромный замок. Пациентки попадали туда раз в неделю, в другое время в кабинет было не проникнуть. Так соседка по палате лишила меня моста между мной и моими фантазиями, оставив одну среди обезумевших несчастных женщин, ожиревших от лекарств и ныкающих котлеты в карман больничного халата. Потеряв мою ручку, она лишила меня всего, что у меня было.

Картинка перед глазами расплывалась от слез. Беспомощно застыв в коридоре под дверью кабинета лечащего врача, я почувствовала, как начинаю сползать на пол. Сидящая возле наблюдательной палаты санитарка вскочила с места и подлетела ко мне. Она схватила меня за воротник халата, крепко встряхнула, затащила в палату и изо всей силы швырнула на кровать. Я ударилась головой о ее железную спинку. Соседка процедила сквозь зубы: «Устроила истерику из-за ручки, как пятилетний ребенок».

Через неделю после выписки мне звонят. Приветливый женский голос спрашивает: «Как вы оцениваете сервис психиатрической больницы имени такого-то?» Как вы оцениваете картонные котлеты и разваренные в белое месиво макароны? Как вы оцениваете лечение, от которого не можешь встать с кровати и пускаешь в подушку слюни, пока врач не соизволит снизить дозу? Как вы оцениваете оскорбления и побои санитарок?

«Одна санитарка толкнула меня, когда я плакала». – Чувствую, как у меня краснеет шея, будто я крыса, ябеда, кляузница. Кто это был, вы не помните? Не помню. Тык-мык. Бе-ме. Я бы все равно не сказала, ведь человеку сделают выговор или даже выгонят с работы. У них такая тяжелая работа, они так выгорают, я все-все понимаю, я ничуть не обижаюсь. Тык-мык. Мяу-мяу. Кладу трубку. Я ненавижу себя так, что хочется вырвать себе все волосы. Я желаю, чтобы санитарка, толкнувшая меня, умерла.