Когда я училась в средней школе, мой отец купил «Мерседес». Он был не новый и достался отцу вместе с CD-дисками, лежащими в бардачке. На одном из дисков оказался французский нью эйдж под названием Era – легкая электронная музыка, под которую поет церковный хор на выдуманном языке, напоминающем латынь. Я никогда не слышала ничего подобного.
Компьютер и интернет появились у меня одной из первых в классе. Тогда я ввела в «Рамблере» запрос и узнала, что творчество Era посвящено ереси катаров, ставшей влиятельным религиозным движением во Франции XIII века. Я зачитывалась рассказами про катаров и альбигойские войны, плача над описаниями пыток инквизиции. Я воображала совершенно ясно, с какой стойкостью и храбростью люди защищали крепость Монсегюр; как прекрасная Эсклармонда де Фуа, хранительница Грааля, обращается в белую голубку и улетает прочь. Сердце замирало, когда я думала о том, что на нашей Байкальской земле когда-то жили манихеи. Их учение о дуализме добра и зла облетело весь мир, от них и произошли мои катары.
Я так болела катарами, что даже написала повесть о них. Это было мое первое «серьезное» произведение. До него я написала лишь несколько бытовых рассказов про лето в деревне и сказку по мотивам мультсериала «Покемон» – про который еще в газетах писали, мол, в нем содержится двадцать пятый кадр, вызывающий у детей приступы эпилепсии и заставляющий выбрасываться из окон. Эту сказку очень любила моя мать – она даже отправила ее на конкурс детского творчества. Мама была уверена, что мы займем первое место: она считала, что сказка написана невероятно талантливо, хотя даже я, будучи ребенком, полностью осознавала, что это халтура.
В сказке была страна Подкроватия, в которую я перенеслась, пытаясь достать своенравного кота Моцарта, что логично, из-под кровати. В стране под кроватью я встретила девочку, своего двойника. Ее звали Ева, потому что в те времена по телевизору шел телесериал «Охота на Золушку» с Амалией Мордвиновой, и ее красивую рыжую героиню звали Евой. С моим двойником и Моцартом, который дожидался меня под кроватью, – где ж еще ему быть, – мы отправились в опасное путешествие в края злой волшебницы. По пути нам встречались диковинные животные, под копирку срисованные с покемонов, а также валькирии-супергероини, в которых угадывались героини японского мультсериала «Сейлор Мун». Идея двойника была позаимствована из той самой книги Блаватской. Чтобы побороть страх перед доппельгенгером, я решила написать сказку и сделать его добрым.
С повестью о катарах все обстояло иначе: идея была полностью оригинальной. Я вложила в нее душу, любовь и зачатки писательского мастерства. Героев звали Раймон и Катрин, он был рыцарем, а она – кроткой ткачихой с черными как смоль волосами. Они разочаровались в жадных, жестоких и лицемерных католиках и обрели истинную веру в Бога в альбигойской ереси. У них никогда не было секса. Не только потому, что они любили друг друга «чистой», возвышенной любовью, но и потому, что у меня самой его еще не было, – а я уже тогда понимала, что нельзя писать о том, о чем не имеешь представления. Влюбленных сожгли на костре, а перед тем они мужественно, не проронив ни звука, пережили самые зверские пытки инквизиции.
Ощущение инаковости и интерес к мистике порождали ожидание, что со мной вот-вот что-то произойдет. Хорошее или страшное – я точно знала, что это будет нечто магическое. Ожидание – мое первое осознанное чувство.
Мой детский сад назывался «Белочка». Я целыми днями сидела в углу одна, не выпуская из рук игрушку, и ждала, когда за мной придут. В спальне кровати были выдвижные, в виде тяжелых ящиков. В мой первый день во время тихого часа все дети выдвинули свои кровати и легли спать: их приучали к самостоятельности. Мне это было не под силу, но никто не обратил на меня внимания. Что будет со мной, раз я не справилась и отстала от всех? Я начала плакать. Пришел кто-то из взрослых и выдвинул кровать.
В школьном бассейне мне не хватало сил уже для того, чтобы закрутить кран душа. Я мылась стремительно, боясь остаться последней, – ведь тогда учительница по плаванию будет меня ругать за то, что не закрыла кран.
Я боялась приползти последней с физкультуры, таща в руках лыжи и палки, в то время как все уже переоделись и пошли на следующий урок. Остаться одной в раздевалке, которую скоро наводнят грудастые и горластые девочки из параллельного класса. Когда они ржали, мне казалось, что они ржут надо мной, а когда они дрались, выкрикивая друг другу смехотворные угрозы, я опасалась, что ненароком прилетит и мне.
Между занятиями в музыкальной школе и физрой было неудобное окно в полтора часа. Я жила слишком далеко от школы и не успела бы зайти перед физкультурой домой, поэтому напрашивалась в гости к однокласснице из мрачной подворотни рядом со школой. Мы не были подругами, но мне нравилось бывать у нее дома, а она к тому же ходила в ту же музыкальную школу, что и я. В ее комнате было много баночек с бисером, наклеек и журнальных вырезок про «Зачарованных». Я рассматривала их, пытаясь отвлечься от нависающего ожидания в виде урока.
Еще я помню бесконечные часы ожидания своей очереди в туберкулезном диспансере. Деревянный дом, выкрашенный зеленой краской, кустарные рисунки с Айболитом и зверушками на стенах, которые я и с закрытыми глазами могла бы повторить, настырный детский плач. Манту, расплывшаяся на полруки, причитания школьных медсестер. Огромные пачки антибиотиков; затем омерзительные бифидобактерии, которые мне заливали в горло для лечения последствий антибиотиков; болючий укол, угодивший в сосуд. Ожидание, что дворовый пацан Сашка Кострома из неблагополучной семьи крикнет что-нибудь вслед своим грубым голосом или, что еще хуже, выстрелит пластмассовой пулькой из игрушечного пистолета.
Если кто-то возвышается над тобой в то время, когда ты чем-то занят, говорят: «Не стой над душой». В такие моменты мне всегда казалось, будто надо мной нависает кто-то грузный и мрачный.
Ожидание чуда скрашивали книги. Я брала их из детской библиотеки, находившейся в нашем же доме: она состояла в основном из школьной классики и советских авторов. Мать с удовольствием читала мне вслух рассказы о пионерах и партизанах – мое детство погружало ее в светлую ностальгию. По каталогу «Ридерз Дайджест» она выписывала мне сочинения Астрид Линдгрен и серию детских страшилок. Они так и назывались – «Страшилки». Это были тоненькие книжки в твердом переплете с серой каймой – написанные примитивным языком, с кучей несостыковок и сюжетных дыр. Удачные тоже попадались, но редко. А в газетном киоске на остановке продавалась другая серия – «Ужастики» Стайна. Они были в разы увлекательнее «Страшилок», но я с жадностью потребляла и то и другое. На этих книжках я училась отличать плохой текст от хорошего.
На стадионе «Труд» в самом центре Иркутска в разное время выступали Кадышева, Газманов и Киркоров. Я ненавидела этих исполнителей, но их любила мать, и у меня не было выбора. Зато в здании стадиона находилось пристанище для моей тревожной души, святая святых – самый большой в городе книжный магазин «ПродалитЪ». Примерно раз в месяц я набирала там с десяток детских книг и проглатывала их за неделю. У меня в почете были Лидия Чарская, Валентина Осеева и Луиза Мэй Олкотт. Когда заканчивались детские книги, я подставляла стул и изучала взрослую полку. Открывала книгу наугад и читала первую страницу: если она была написана простым и нескучным языком о понятных мне вещах, я продолжала. К десяти годам я уже познакомилась с рассказами Чехова, четырехтомником Мопассана (уже прекрасно зная, что такое публичный дом), новеллами Цвейга. Особенно меня завораживала повесть Куприна «Олеся» про деревенских ведьм, я обожала все колдовское.
Потом случилось то, что должно было случиться. БДСМ-библия в лице «Истории О» Полин Реаж, а также хроники про советских маньяков с реальными фотографиями обезображенных трупов были обнаружены мной на моей полке среди других книг. Мне разрешали брать с нее все, никто за этим не следил.
Вскоре я вошла во вкус: одновременно читала и «Тимура и его команду», и журналы «СПИД-инфо», которые родители не особо прятали в прикроватной тумбочке. Я узнала, что есть добро и зло. Я узнала обе грани. Но однажды я нашла и прочла книгу, которая оказалась за гранью добра и зла. Грязные рассказы из этой книги перевернули мое представление о книгах, мире и свободе. Они были другими: мне нравилось все другое, потому что я считала другой саму себя. Они были гениальны, я это понимала. Я понимала также, что перешла границу дозволенного, – и хотя меня никто не контролировал, тряслась, что меня застукают с этой книжкой. Каждый раз после чтения я аккуратно втискивала книжку обратно на полку, чтобы мама ничего не заметила.
Однажды я все же решила выяснить, почему моя мать, которой одинаково нравились и рассказы о храбрых пионерах, и грязненькие истории, держала дома книгу, находившуюся за гранью добра и зла. «А ты читала этот странный сборник рассказов, что у нас стоит?» – поинтересовалась я как бы между прочим. «Это просто какой-то бред психбольного, – ответила мать. – Модный писатель, купила почитать. Что все в нем нашли – не понимаю, он просто извращенец». «Это очень плохая книга, – сказала я сердито. – Давай ее выбросим». И мы выбросили книгу модного писателя, хотя в глубине души я сожалела и горько тосковала о ней.