С утра кухня залита солнцем. Я протираю стол, чтобы сфотографировать натюрморт: ноутбук, миска с клубникой и кружка какао, куда я насыпала маленьких белых зефирок. Моя эстетика. Раз уж я не могу похвастаться тонкой талией и точеными скулами, пусть подписчики в соцсетях думают, что я умненькая и хорошо учусь.

На факультете я пишу работу по философии психиатрии. Нет большей профанации, чем поступить на философский факультет, чтобы познать себя. При шизофрении часто бывает синдром метафизической интоксикации – неистового пустого философствования. Это чревато поиском так называемого смысла жизни и запойным чтением тысячестраничных трактатов без какой-либо методологии. Уже во время подготовки к госэкзаменам я пойму, что моя юношеская тяга к философии была не чем иным, как проявлением моего нездорового психического склада.

Я перелопатила немало текстов по психиатрии для своей работы. Узнала много имен, много мнений, моя болезнь – и не только моя – открылась передо мной с новых сторон. Я выяснила, что психозы случаются не только при шизофрении. Они бывают при биполярном аффективном расстройстве, при шизоаффективном расстройстве; бывают истерические и органические психозы, которые часто провоцируют психоактивные вещества и алкоголь. Наверное, большую солидарность я чувствую не столько с больными шизофренией, сколько с писательницами, которые когда-либо испытывали психоз. Я разделяю с ними эту расползающуюся реальность, мы – дружно галлюцинирующие сестры по расщепленному сознанию.

4:48 – это время, когда героиня Сары Кейн повесится и перестанет существовать. Вскоре после написания этого текста, в тот же год, покончит с собой и сама автор – прямо в психиатрическом стационаре. Сара Кейн страдала от биполярного расстройства, ей было двадцать восемь лет. Она все решила. Осознание, что скоро ее жизнь кончится, не принесла облегчения. Она не хотела умирать. Ни один суицидник не хочет умирать, говорила она. Но и жить она не хотела. В электротеатре «Станиславский» как раз идет премьера пьесы «Психоз 4.48», нам с Марком удается раздобыть билеты.

Повествование начинается с беседы двух огромных говорящих 3D-тараканов. Один из них говорит голосом лечащего психиатра: «Какую пользу вы представляете для своих друзей? Почему они поддерживают вас?» Насекомые – психотический образ отвратительного. (Отвращение – и моя типичная эмоция в психозе.) Героиня танцует на кишащем ковре из тараканов. Мир, который не понимает ее, отвратителен и контрастен, как ледяной душ.

Депрессивный психоз – это адские муки. Больница, в которой пребывает героиня, наполнена терзающимися грешниками. Сценография изломанная, вычурная, конвульсивная. Видеоряд – преимущественно в красных тонах, то и дело всплывают тревожные образы: отрубленные конечности, грибы-вагины, летающие капельницы. К грешнице подходит каратель-психиатр и истязает ее, и так страдающую, жестокими словами.

Героиня Кейн погружается в тотальный бред самообвинения с религиозными мотивами. Ее психический мир буквально разрушается, что символизируют видеоряд с бомбами и бредовые самоуничижительные высказывания. На этом фоне ее призывают верить в свет и идти к нему, но героиня не видит света, а лишь безуспешно пытается его нащупать, все глубже проваливаясь во тьму.

История болезни и опыт лечения в психиатрической больнице представлены отстраненно, глазами врачей, для которых больная – это вещь на ленте конвейера. Ее ждут парад антидепрессантов и антипсихотиков, которые не помогают. Куча побочек, усиливающих страдания, в том числе низкое давление и головные боли. Анорексия – похудение на семнадцать килограммов, потом набор двенадцати килограммов, потом снова сброс четырнадцати килограммов. Пациентка самовольно отменяет препараты и сталкивается с синдромом отмены, у нее кружится голова, ее не слушаются ноги.

Героиня постоянно испытывает телесную диссоциацию: «Может ли человек родиться не в своем теле?» Она ненавидит его. Она считает себя толстой, ей разонравились ее гениталии.

Голоса, которые разыгрывает хор актрис, из обвиняющих становятся императивными, они приказывают ей наносить самоповреждения. В конце героиня встречает свою катарсическую смерть. Актрисы, изображающие в этом действии грани психической болезни, выходят в свадебных нарядах и в белом кружевном белье – древний узнаваемый образ смерти. Идет черный снег, и героиня тает, как снежинка: «Смотри, как я исчезаю».

Другая психотическая богиня – Уника Цюрн. У нее тоже все пошло не так. Помимо наследственной предрасположенности к шизофрении у Уники был опыт наркотической зависимости, спровоцировавший психоз. В ее жизни случились тяжелый аборт и непростые отношения с сюрреалистом Хансом Беллмером: как художник он был помешан на куклах и намеренно овеществлял Унику. В книге «Расколотое я» антипсихиатра Рональда Лэйнга я прочитала, что «окаменение», опредмечивание – один из главных страхов людей с шизофренией и один из основных психотических мотивов.

Уника выбросилась из окна в 1970 году в возрасте пятидесяти четырех лет – после того, как Беллмер перенес инсульт и больше не мог за ней ухаживать. Опыт психоза и госпитализаций она описала в романе «Жасминовый человек», а детские переживания зарождающегося безумия – в новелле «Темная весна».

Я читаю все автобиографические и художественные книги о шизофрении, какие только могу найти. Самая популярная – «Завтра я всегда была львом» Арнхильд Лаувенг. Психозы Лаувенг красивы и романтичны, словно читаешь насыщенный фэнтези-роман. Мне хочется верить, что в моих психозах тоже есть какая-то эстетика. После долгих лет бурного галлюцинирования писательница говорит: «Я исцелилась, я вылечилась от шизофрении, я полностью здорова».

Другая известная успешная пациентка с шизофренией, Элин Сакс, пишет: «Я не выздоровела, и никогда не поправлюсь. Мое счастье в том, что я нашла свою жизнь». Эти слова мне больше по душе, потому что я не уверена, что выздороветь окончательно возможно. Элин Сакс – профессор юриспруденции и психиатрии, выпускница Оксфорда и Йеля[11]. Я хочу быть кем-то вроде русской Элин Сакс. Я верю, что тоже найду свою жизнь.

Мне приходит ответ от научного руководителя: «Нина, что вы прислали мне? Это не работа. Вы просто собрали материал из разных источников, но даже никак его не структурировали. Сколько времени вам потребуется, чтобы сдать файл?»

Если честно, я в шоке. Я была уверена, что написала свою работу с самым искренним усердием. Ведь я так глубоко копала, столько всего изучила. Что не так с моим изложением мыслей? Открываю файл и вижу только плотное полотно текста, сквозь которое не могу пробиться. Тру глаза, а затем встаю из-за компа и долго смотрю в окно на закат. Понимаю, что не хочу сейчас возвращаться к работе. Пишу научнику: «Еще неделя, и я приведу текст в порядок, обещаю».

А ведь еще надо готовиться к экзамену, но вместо этого мы с Марком снова смотрим «Игру престолов». Я болею за то, чтобы Санса Старк поскорее сбежала от садиста-насильника Рамси Болтона, хотя понимаю: то, что в литературе называется «стеклом» – основа этого сериала, ради этого он и был снят. Марк говорит:

– Нельзя привязываться к ним. Сценаристы и рассчитывают на то, что ты привяжешься к герою, чтобы в самый неподходящий момент его грохнуть.

Пока мой мозг захвачен сюжетом сериала, я думаю беспечно: «Да как-нибудь сдам, я же все знаю. Освежу за пару дней перед сдачей».

В день экзамена я вспоминаю: чтобы найти ответ – необязательно нужен разум. Я постигаю смысл глазами души. Сработает ли это как инструмент на экзамене? Я не готовилась, и других вариантов у меня нет. Тяну билет и ликую: мне достается самый легкий из всех возможных – «“Переоценка ценностей” и понимание морали в философии Фридриха Ницше». Я читала Ницше задолго до поступления на философский – еще когда тусила с богемными иркутскими музыкантами. Марк говорил, что, по Ницше, моя душа прошла все три превращения и находится на стадии ребенка. Он цитировал: «Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения»[12]. Это было удивительно и так правдиво. Я носила это сравнение с гордостью, будто сам философ передал мне эстафету в виде священного олимпийского огня.

Ответ неплохо было бы структурировать, что я и пытаюсь сделать. Проходит десять минут, но я понимаю, что думаю ни о чем и одновременно обо всем сразу. Мысли переполняют меня, спутываясь в клубок, и я решаю просто пойти отвечать. Я верю, что, если начну говорить, клубок расплетется сам. Но вот я говорю, а клубок запутывается лишь сильнее, и получается так, что я говорю вовсе не то, что хочу сказать.

Профессор явно не сражен моим рассказом. Я вижу его реакцию и смущенно замолкаю. У него длинные усы, которые закрывают рот. Прямо как у Ницше, думаю я и фыркаю: то из-за ассоциации, то ли из-за неуместности момента, то ли из-за своего положения вообще.

– Вы как-то сумбурно начали. Скачете с одной мысли на другую. Вы так не волнуйтесь. Давайте обо всем по порядку. Как вы считаете, о чем произведение «Так говорил Заратустра»?

Я впадаю в ступор. «Заратустра» – мой любимый философский текст, я перечитывала его много раз. Этим текстом я прониклась до самых глубин, я слилась с ним, прочувствовав его настроение от и до. Я никогда не забуду того ощущения свободы и величия духа, которые наполняли меня, когда я читала Ницше. Ощущения, что нужно просто быть тем, кто ты есть. Но почему сейчас я не могу сказать, о чем книга?

– Давайте обсудим «Генеалогию морали». Читали?

Киваю неуверенно, но профессор перехватывает мой растерянный взгляд:

– Давайте так поступим. Вот книга. Откройте ее содержание и перескажите мне структуру.

В книге «Генеалогия морали» всего три трактата – три «рассмотрения», в которых философ рассуждает о добре и зле, вине и совести, аскетических идеалах. Я тупо смотрю на заголовки, пока нехитрая структура не начинает рассыпаться. Время идет. Я чувствую, как начинаю вызывать у профессора раздражение, которое он терпеливо пытается подавить.

– Нина, тяну вас на троечку: что такое ресентимент?

– Ненависть раба к господину?

Профессор закатывает глаза и вздыхает. Раздражение таки вырывается наружу и катализирует у меня мощный взрыв рыданий.

– Нина, напомните, на какую тему вы пишете работу?

– По философии психиатрии.

– Вам нельзя этим заниматься. Вы закапываетесь в этом. Это прямой путь к саморазрушению.

– О чем вы? – спрашиваю сквозь слезы, хотя сама все понимаю. По крайней мере, это я точно способна понять.

– Вы совершенно дезориентированы. У вас нарушено мышление. Вы не можете пересказать структуру текста из трех частей. Вы просто жонглируете случайными фразами, вырванными из контекста, но не передаете суть, она скрыта от вас. Вам нужно сделать паузу и разобраться со своей головой. Обратитесь в деканат, пусть вам оформят академ.

Я понимаю, что профессор – это не другой человек. Он – тоже я, он – отколовшаяся часть меня, уличившая меня в самообмане. Оракул предал меня. Он не сработал в этот раз – мне подсунули пустышку. Как же я обманывалась: философия вовсе не постигается глазами души, это чувство интуитивной наполненности от прочтения философских трактатов было иллюзией. Философия, как любая информация, постигается рациональным мышлением. Логикой. Но на месте логики в моей голове сплошные руины.

Я возвращаюсь домой, заворачиваюсь в одеяло и пишу научнику с телефона: «Мне пришлось уйти в академ». Он отвечает: «Отдыхайте, набирайтесь сил, в следующем году все сдадите». Я не верю ему и не верю, что он реален. Философия, которой я горела, которая обещала ответить на все мои вопросы, оказалась недоступной для моего распадающегося разума. Этот мир знаний и мудрости, студенческого братства, захватывающих дискуссий и важных открытий оказался не для меня. Мир для меня – мир больниц и таблеток.