Меня разнесло уже на тринадцать килограммов. Каждое утро я боюсь увидеть растяжки на своем ложно-беременном животе. У меня поплыло лицо, я с трудом узнаю себя. Факт, что мне нужно принять свое тело таким уродливым, каким оно не было никогда, меня убивает. Надоело быть жирной, надоело слышать в голове голоса Али и Лизы, которые приказывают что-то с собой сделать, а снаружи – голос Марка, который постоянно что-то от меня хочет.

Только покупки меня радуют. Например, палетка теней Venus от Lime Crime. Героиня фильма «Сочувствие госпоже Месть» говорила, что красится красными тенями, чтобы казаться добрее, а я наношу красные тени, потому что глаза моей души постоянно заплаканы, – хочется соответствовать. Еще я покупаю безразмерный свитер из лимитированной коллекции «Зары», украшенный крупной вышивкой. Помаду Tom Ford под названием Ian – бледную, бледнее, чем оттенок моих губ, влажно сияющую. Мне не свойствен такой макияж, но я покупаю эту помаду из-за названия: оно ассоциируется с Йеном Кертисом из Joy Division.

Я мечтаю устроиться на работу, чтобы самой покупать себе все, что хочу, но у меня нет сил искать работу по специальности, а простую работу официантки в баре или администраторши в салоне красоты, мне кажется, я не выдержу. Мне просто нужна кнопка «Отменить». Отменить шизофрению и ожирение. Я чувствую себя кем угодно, только не живым человеком.

Нужно доказать себе, что я все еще могу быть красивой. Что можно присыпать уродство пудрой и блестками, обернуть в блестящую ткань. Я арендую необычную фотостудию, оформленную под готическую церковь – с витражами, подсвечниками и резными деревянными скамейками. В студии проката вечерних платьев я выбираю огромное пышное одеяние – черное облако кружев. Я решаю отыгрывать Милен Фармер из клипа Je te rends ton amour, только толстую. Отчаявшаяся, потерявшая красоту и начинающая терять молодость женщина пытается оставаться сексуальной.

Я без сожаления удаляю все старые аватарки «ВКонтакте», потому что они давно не отражают действительность, это уже не я. Я загружаю новую фотку, под ней оставляет комментарий девочка из Иркутска: «О, наконец-то женственные формы. Ты больше не похожа на мальчика;)». Думаю: «Вот сука», а потом меня накрывает понимание – у меня наверняка много завистников, которые только и ждали моего поражения. И вот они победили.

Мне кажется, что мир, который всецело принадлежит красивым девушкам, какой я была раньше, списал меня со счетов. Я неликвид, списанный товар на рынке. Я больше не выдерживаю конкуренции. Так скорей бы уже просто пойти ко дну, как старая ржавая баржа.

Чувство конкуренции с другими женщинами было не в новинку: я еще в ранней юности признала, что жизнь девушки – это постоянная борьба за мужчин. Приходилось держаться на плаву: каблуки, макияж, модные шмотки, диеты.

Счастье с Владом Д., в общем-то, продлилось недолго. Оно оборвалось одной невпопад сказанной фразой: «Лежим мы как-то с моей бывшей Аней после секса, и она мне говорит…» Что именно сказала Владу Аня, я пропустила, потому что переживала первую часть фразы по частям. Бывшая. После секса. Лежим.

Прошло несколько дней, а фраза не шла у меня из головы. Я проговаривала ее в своих мыслях на разные лады, разными голосами, и вскоре она стала звучать в ней сама по себе, отдаваясь эхом. По вечерам я изучала страницу Ани «ВКонтакте». Они общаются с Владом до сих пор, они дружат. На ее странице есть их совместные фото из похода: они в горах, оба в спортивных костюмах. Так непривычно видеть щеголеватого Влада в такой одежде. Он, как всегда, с гитарой. Она смеется и ставит ему «рожки».

Отмотав подальше, к записям того периода, когда они встречались, обнаруживаю на стене аудиозаписи, которые Влад недавно присылал мне. Я хочу завизжать во всю глотку и сбить монитор со стола. Но вместо этого сижу в кресле, обняв колени, дышу и считаю до ста. Меня трясет, мне холодно. Руки посинели, голова кружится. Я говорю себе: «Тихо». Но тут же представляю, как Влад Д. идет по улице под ручку с Аней, как он садится с ней на скамейку в сквере Кирова и обнимает ее, как они идут в кафе и садятся за мой любимый столик у окна. Он берет ее руку в свою и говорит ей все те же слова, что говорил мне. Я все вижу настолько реалистично, будто переношусь в другой мир. Я вижу, как Влад занимается с ней сексом так близко, будто я в одной комнате с ними. Мне страшно и противно, но я не могу оторваться от зрелища.

Лето. Ее фото в полный рост на берегу реки в раздельном купальнике. Комментаторы восхищаются ее талией. Аня сообщает, что обхват – всего пятьдесят четыре сантиметра. Все фотографии, все песни, все тревоги – сложились в стройную цепочку. Аня – очень худая девочка. Влад встречался с Аней, значит, ему нравятся худые. А значит, чтобы нравиться ему, я должна стать самой худой из его девушек. Я должна выделяться среди его многочисленных подруг, быть исключительной. Он любит Аню до сих пор. Я должна стать худее Ани, я должна ее затмить. Тогда он будет любить меня больше нее, тогда он меня точно не бросит!

Снимаю одежду, в первый раз в жизни внимательно рассматриваю себя перед зеркалом. Мне не нравится то, что я вижу. Аня гораздо стройнее меня. Измеряю талию лентой – шестьдесят два сантиметра. Мне хочется разбить зеркало головой. Но я обещаю себе, что моя талия во что бы то ни стало будет тоньше, чем у Ани.

Я ввожу запрос в гугле: «Как заболеть анорексией», но нахожу лишь десятки написанных под копирку статей о том, сколько девчонок гибнут, стремясь стать похожими на моделей. Затем до меня доходит, что искать нужно «ВКонтакте». Я подписываюсь на группы «Типичная анорексичка» и «40 кг». Я всю ночь смотрю вдохновляющие фотографии худеньких печальных нимф и читаю мотивирующие цитаты в духе «нет ничего вкуснее на свете, чем быть худой». Все, что я уяснила раз и навсегда, – отныне голод мне друг. Я должна полюбить чувство голода. Прямо в тот момент, когда я испытываю голод, расщепляется мой ненавистный жир – я худею, я становлюсь стройнее, красивее и желаннее для Влада Д.

Мне жутко хотелось есть, и, чтобы отвлечь себя от мыслей о еде, я стала постоянно ходить по магазинам. Когда я спускала все сбережения на платья и туфли, принималась покупать мелочи: то пластмассовые сережки, то дешевый блеск для губ, то красивый блокнотик с пайетками. Я осмелела и стала просить у отца больше денег.

Мой новый образ заметила мать – она благосклонно отнеслась к этим модным решениям, сказав, что я наконец-то выгляжу красиво и женственно. После материнского одобрения я испытала огромный прилив душевного тепла и открыла ей секрет, что пою в группе и встречаюсь с ее фронтменом. Боясь, что мать скажет что-то плохое о нем, я с трепетом преподнесла на ее суд фотку, на которой Влад Д. казался мне еще красивее, чем обычно. Она сказала что-то вроде: «Видный парень». Меня переполняла гордость, будто Влад был картиной моей кисти.

В моем гардеробе поселились платья в стиле ретро, туфли на шпильках, перчатки, чулки, шелковые платки, шляпки. Мама полюбила ходить со мной по магазинам одежды, я пробудила в ней эту заразительную страсть. Мы набирали по десять платьев и забивались в тесную примерочную кабину, выясняя, на ком они сидят лучше. Примеряя их, мы страшно веселились. Например, как-то надев платье длиной выше колен, мать изрекла: «Сзади пионерка, спереди пенсионерка». Я тоже давала нарядам названия в духе «Костюм сумасшедшей старушки, которая кормит голубей» или «Сбежавшая принцесса цирка». Походы в магазин мотивировали меня худеть: бесило, что в магазине оставались вещи, которые мне были еще тесноваты. Моей целью было носить самый маленький размер.

Все возможно, если захотеть. Я была всемогущей. Пищевая аскеза давалась мне легко. Вес уходил, но чем больше он уходил, тем сильнее я была недовольна. Ушло триста граммов за ночь? Почему не пятьсот? Я же ничего не ела. Но через несколько недель после начала диеты случилась катастрофа. Одногруппницы позвали меня в кафе, и там я обожралась так, что едва выползла из-за стола. Еще я выпила очень много сладкой колы – колы «лайт» в кафе не оказалось, а пить простую воду я не захотела. Я жестоко поплатилась за это. Мой вес увеличился.

Я знала, что в таких случаях девочки вызывают рвоту. Но блевать было страшно и противно. В сообществах анорексичек девочки делали друг другу комплименты: «Ах, какие ключицы, какая талия, какие скулы, просто мечта». Все это было не про меня. Мне казалось, что мой план пошел под откос.

Меня обуревала страшная ревность, и я все чаще доставала Влада расспросами об Ане. Сперва он отвечал охотно, но вскоре это начало его раздражать. Каждое утро я открывала дверь шкафа, и на меня валился ворох платьев, блузок и юбок. Влад сказал, что не сможет запомнить всех моих платьев, и мне от этого захотелось плакать. У меня все стало вызывать слезы: слова, взгляды, мысли, я была готова разрыдаться в любой момент.

Все люди говорили, что я худая. Но это заставляло меня худеть дальше. У матери в комнате стояла беговая дорожка, и я каждый день одолевала три километра на пустой желудок. Я страдала и кайфовала. Я худела не только потому, что хотела стать красивой, лучшей, но и потому, что заслуживала мучиться и страдать. Я считала себя уродливой, никуда не годной, недостойной любви Влада Д.

Как-то раз мы с одногруппницей Женей К., прогуливая пару, зашли в бутик с дорогими красивыми платьями. Матерая и искушенная Женя сказала: «Давай купим какую-нибудь взрослую шмотку». Я набрала ворох платьев и потащила в примерочную.

…Очередное платье соскользнуло с плеч и упало вниз. Я вышла из примерочной, придерживая его на груди. Женя и продавщица с отвисшими челюстями наблюдали превращение прекрасного платья в мешок. И вынесли вердикт: размер нужен меньше, чем сороковой, но такого в магазине нет.

Теперь я носила самый маленький размер одежды, и в магазине на меня налезали вещи, предназначенные для восьмилетней девочки. Я прокалывала дополнительные дырки на ремне, затягивалась так, что все из-под него торчало, и шла покорять мир на шатающихся от голода ногах. Мне казалось, что мир не может устоять перед моей красотой, что все смотрят мне вслед с восхищением, все улыбаются мне и готовы прийти на помощь, что теперь передо мной открыты все двери. Я взвешивалась чуть ли не каждый час, сантиметр лежал у меня в комнате. Но талия, остановившись на отметке пятьдесят пять сантиметров, так и не хотела уменьшаться. К тому же батарейка у весов садилась, и красивая болезненная цифра не всегда являлась радовать меня.

Помню, как в первый раз заболело сердце. Резко, будто его кто-то очень сильно сжал. Тот день я пролежала на диване: стоило мне встать, как сразу кружилась голова. Я стала бояться, что упаду в обморок на улице, да и на дворе стояло удушливое сибирское лето; что мне не хватит сил спуститься на кухню и съесть хоть что-нибудь для поддержания жизни. Впихнуть в себя хоть маленький кусочек. Теперь меня тошнило даже от кусочка. Есть не хотелось вообще.

Вот оно, состояние, о котором мечтают юные приверженки «аны» – когда еда полностью перестает быть физической потребностью. Когда чувство голода больше не мучает, а если поешь, становится только хуже. Я поняла, что так они и умирают: все труднее становится двигаться, все меньше хочется есть и все больше спать. И они спят, а потом сердце останавливается.

Вес уменьшался стремительно. Я часто бегала в туалет – выходила вода. Мама ничего не замечала, потому что все вещи на мне висели и за ними было не видно моей фигуры. За очередным завтраком я кое-как смогла запихнуть себя кусок черного хлеба с колбасой. На вкус бутерброд показался мне противным. Я пыталась думать о суши, о шоколадных пирожных с кремом и нежным бисквитом, о спагетти в сливочном соусе, о цезаре с семгой, о китайском салате с мясом и древесными грибами, о жареном рисе. Все это я раньше любила есть. Но теперь я оказалась равнодушна ко всем этим яствам. Мне больше ничего не хотелось.

Талия пятьдесят три сантиметра. Я победила. Дальше худеть опасно. Меня слишком мало. Моя душа стала больше тела.

Маяковский писал в своем попсовом стихотворении, которое я учила наизусть в школьные годы:

Каждый вечер я кладу возле кровати маленький кусочек сыра, чтобы утром у меня были силы подняться с постели. Однажды я съела кусочек сыра, но так и не смогла подняться. Я заплакала и стала звать маму, как в далеком детстве. Мама, почему ты была такой холодной, когда была мне так нужна? Я не могу встать. Почему? Потому что у меня нет сил. Мать смотрит на меня долго, внимательно. Она осматривает мою ребристую грудь и говорит: «Ты так страшно похудела, ты что, больна?»

С матерью Влада Д. я была знакома, и она относилась ко мне вполне доброжелательно, хоть мы и пересекались всего несколько раз. Летом 2009 года Влад решил навестить свою тетку, жившую в одном из поселков на берегу Байкала. Он захотел взять меня с собой. Для меня это было важное событие: мне казалось, что если Влад готов представить меня даже своим дальним родственникам, то у нас с ним точно все серьезно и он меня не бросит. В рюкзак я сложила фотоаппарат, пару футболок из детского отдела, невесомое платье на бретельках и купальник – хотя купаться в Байкале практически невозможно, он очень холодный. Купальник был нужен для того, чтобы Влад сфотографировал меня в нем: мне хотелось запечатлеть свое тело в минимальном весе, поскольку я понимала, что не продержусь в нем долго. Делать фото в нижнем белье мне казалось тогда очень неприличным даже только для себя, а вот в купальнике ничего неприличного не было.

Дни, которые мы провели в поселке, выдались пасмурными и холодными. Байкал зиял перед нами неспокойной, мрачной бездной. Мы дошли до него, и я разделась. Я стеснялась просить Влада просто сфотографировать меня в купальнике и поэтому сделала вид, что хочу искупаться. Я зашла в темную ледяную воду по пояс, напевая про себя: «А я в воду войду, а я в воду войду…»[10] Ду-ду-ду – стучали от холода мои зубы. Дул порывистый ветер, пляж был совершенно пуст, а над ним нависали черные тучи, готовые в любую секунду разразиться холодным ливнем. Я стояла по колено в Байкале, ноги сводило до боли, – но я принимала эту боль с благодарностью. Я исцеляла свою душу не любовью, как в песне, а болью. Она словно отвлекала меня от той боли, что была внутри. Я думала о том, скольких своих бывших девушек он привозил сюда знакомиться со своей теткой. Бывала ли здесь Аня, ела ли она на завтрак пышные тетушкины оладьи со смородиновым вареньем или отказывалась от них в пользу огурцов с грядки.

Я не отказывалась от оладий и налегала на домашнюю еду. Я решила отъесться хотя бы на пару кило, чтобы отдалиться от смерти, – мне было страшно оставаться в этом весе. Все дни, что мы провели там, я мерзла: чем ты худее, тем сильнее мерзнешь, поэтому легкое платье на бретельках не пригодилось. Но теплых вещей у меня совсем не было, и тетя Влада выдала мне собственноручно связанный свитер. А еще меня постоянно клонило в сон, и я только и делала, что ела и спала под двумя одеялами. Но я не спала в тот момент, когда тетя Влада спросила его за неплотно прикрытой дверью: «Она беременная, что ли? Только ест и спит».

Мы вернулись в Иркутск растерянные и чужие.

Был август, и приближался мой день рождения. У меня не было никаких идей насчет праздника, и Влад спросил, не хочу ли я пригласить в ресторан Аню и ее нового парня, чтобы было веселее. Я знала, что это причинит мне новую боль, и согласилась.

У Ани был крутой дорогой фотоаппарат: она взяла его с собой, чтобы пофотографировать нас на память. По этому случаю я нарядилась в ретроплатье с меховой горжеткой и взяла длинный мундштук для сигарет. Влад тоже был наряднее обычного. Фотографии, впрочем, получились провинциально-гротескными.

Аня понравилась мне, она была мила и приветлива. Я время от времени бросала взгляды на ее торчащие ключицы и корила себя за то, что побоялась смерти от истощения. Зря я наела эти несчастные два килограмма: я могла быть еще худее, я могла худеть до бесконечности, и каждый сброшенный килограмм возвышал бы меня над Аней и другими девушками. Я думаю, в тот момент мы были примерно одинаково худыми. Однако я утешала себя тем, что я немного, но все же худее.

Парень Ани оказался настоящим придурком. Он отпускал неуместные остроты, перебивал всех и заказал самое дорогое блюдо, сказав: «Сам бы я его никогда не взял, потому что денег жалко, но раз угощают, то попробую» (платила за всех я). В конце концов они с Аней поссорились. Он обозвал ее тупой истеричкой и демонстративно покинул ресторан, оставив ее с нами. По впалым щекам Ани градом катились слезы, а худенькие плечи вздрагивали. Влад утешал ее, хлопая по спине с выпирающими, словно металлическая конструкция, позвонками. И хотя мне было очень жаль Аню, мысль о том, что Влад до сих пор ее любит, терзала меня.

Посадив Аню на автобус, мы немного прошлись молча, а затем Влад нехотя рассказал, что Аня любит этого парня по-настоящему, а с Владом встречалась только для того, чтобы не быть одной. Это она предложила Владу остаться друзьями: сказала, что так будет честно.

Одногруппница Алина дала мне посмотреть диск с фильмом Ким Ки Дука «Время». Вскоре я перестала считать, сколько раз его смотрела. Я уже знала наизусть каждый кадр, но хотелось пересматривать фильм снова, снова вживаться в образ главной героини, которая была так похожа на меня. Она встречалась с парнем три года, и ей стало казаться, что она ему надоела. Она ревновала его к каждому столбу, устраивала истерики на улице и в кафе. И вот однажды она пропала из его жизни. Пришла к пластическому хирургу и сказала: «Я не хочу быть красивее, я просто хочу новое лицо». Изменившись до неузнаваемости, она устроилась официанткой в кафе, куда они с парнем часто ходили, и заново познакомилась с ним. Парень разрывался: ему нравилась новая знакомая, но он все еще любил бывшую и надеялся, что она вернется. А она мучилась от ревности к самой себе.

В каждой проходящей мимо девушке мне мерещилась бывшая или потенциальная девушка Влада Д. Казалось, что в этом тесном, убогом, грязном Иркутске все переспали друг с другом и невозможно укрыться от чьих-то ненавидящих глаз. Я была уверена, что все меня ненавидят и желают мне смерти. Мир внушал страх.

Я начала вести себя с Владом как героиня фильма «Время». Мне казалось, что она – это я, что я нахожусь в этом фильме и отыгрываю свою роль. Я дословно цитировала ее реплики, иногда привнося и что-то свое, – например, могла швырнуть стул в кафе, не боясь, что кто-то вызовет охрану. Я кричала, постоянно кричала. Мои мысли съедали меня заживо. А когда тебя пожирают заживо, можно кричать и не думать о том, что вокруг люди: есть только ты и твоя боль.

Он молча разворачивался и уходил. На следующий день я приезжала к его дому и стояла под окнами. Я звонила – он бросал трубку. Я звонила снова и снова. Я стояла под его окнами на ветру и в дождь, пока он меня не впускал. Я заходила в квартиру, виновато озираясь, гладила его тощего рыжего кота и пыталась завязать разговор. Но разговор не клеился, Влад смотрел на меня со злостью и отвращением. Тогда я бросалась на пол, каталась по нему и кричала не своим голосом о том, что теперь у меня талия меньше, чем у Ани, но он почему-то до сих пор любит ее. Влад стоял рядом и молча смотрел. После истерики я обмякала на полу. Он поднимал меня и укладывал в кровать, ложился рядом – и так мы мирились.

А потом Влад Д. меня бросил.

Я по-прежнему пела в группе Vanitas и выступала на редких концертах. Прямо перед одним из них мне показалось, что между Владом и клавишницей Машей что-то есть. Пока группа готовилась к выступлению, я сидела на драном диванчике в гримерке и перехватывала их взгляды. Они общались мысленно. Они сговорились против меня, хотели меня подразнить. И тут Влад сказал как бы невзначай: «Я линзы купил с кошачьими зрачками. Хочу надеть для полноты образа. Только я линзы никогда не носил, Маша, ты же вроде носила? Не поможешь надеть?»

Маша помыла руки в туалете, вернулась и открыла контейнер с линзами. Влад сел рядом со мной на диванчик. Маша подошла к нему, зацепила линзу пальчиком – а ногти у нее были короткие, безопасные, ногти пианистки – и приблизилась к лицу Влада, нежно придерживая его за щеку.

Я молча вскочила и вцепилась Маше в волосы. Она заорала что-то вроде «ты что, ебнулась». Я заорала в ответ: «Да, я ебнулась». Я оттащила Машу от Влада, попутно пытаясь расцарапать ей лицо. Басист Лохматый схватил меня. Влад Д. тоже вскочил с места, в его глазах горела ярость, он сжал кулаки. «Тебе в дурку надо, вызывай такси и езжай прямо сейчас», – сказал он.

…Мне все время хотелось спать. Я не ходила на пары, лишь бы под любым предлогом поспать, – мама махнула на меня рукой. Я хотела только спать и плакать. Я плакала, пила свои таблетки, засыпала, просыпалась и снова плакала. У меня появились провалы в памяти. Я в сотый раз пересматривала фильм «Время» Ким Ки Дука, мой самый любимый фильм.

Мысли в голове были беспорядочны и не связаны между собой. Они преследовали меня, забегали вперед. Их стало слишком много. Записывай я свои мысли, получился бы страшный бред, бессвязный поток. Казалось, что земля остановилась, а мир перевернулся. Я видела, как единственное, за что я держалась – близость Влада Д., – исчезало в тумане, уплывало все дальше и дальше. Я пыталась удержать ее, вырвать из тумана, но это было невозможно. В конце концов все оказалось на своих местах. Мое место – в психушке. Here we go again.

Главный корпус, узкие ледяные коридоры, выкрашенные в грязно-зеленый цвет, регистратура. Медсестра ведет меня за руку по коридору. Мне выдают кипы дебильных тестов. Объяснить пословицу. Назвать десять слов по памяти. Убрать лишнюю картинку. Добрая докторша из отделения пограничных состояний дает мне направление в клинику неврозов.

Вход – тяжелая дверь с амбарным замком. Я сижу возле кабинета и плачу, вокруг – отвратительный запах больничной еды и бессвязные разговоры больных о политике, их лица меня страшат. Я не хочу быть похожей на них.

Я рассказываю свою историю врачу. Врач – холеная женщина в дорогих очках, ровесница моей мамы. «Ужас», – резюмирует она. Я сижу напротив, заплаканная, растрепанная, в мятой пижаме – не хватило сил переодеться. «Ты хочешь через год стать больной шизофреничкой? Нет? Тогда завязывай со всем этим», – говорит она, глядя на меня поверх толстых стекол.