В мае странно выходить на улицу в футболке, ведь, казалось, еще пару дней назад я носила пуховик. Я недоверчиво чувствую тепло. Брожу по Центральному детскому миру на Лубянке. Хочу что-то купить, но понятия не имею, что мне нужно. Купила красивую анорексичную куклу Монстер Хай с впалыми щеками и вульгарным макияжем.

Влад Б. не ответил мне спустя месяц. Никогда не ответил. Я плачу. Я буду плакать, пока он мне не ответит – то есть всегда. Печаль будет длиться вечно.

Я чувствую себя так, будто из моей души выкорчевали огромный пень с мощной корневой системой. Моя – душа взрыхленная, кровоточащая, на этом месте – зияющий провал с кривыми краями. Провал, из которого на меня глядят безумие и позор. Его нельзя ничем залатать. Это действие нельзя отменить.

Я пытаюсь жить свою жизнь и делать дела, несмотря на слезы. По вечерам мы с Марком смотрим «Игру престолов»: мне нравится персонаж-наемник по кличке Пес – он отдаленно напоминает Егора Летова.

Я закрываю сессию на пятерки и четверки. Марк тоже учится неплохо в своей консерватории, хоть и жалуется на абьюзивных педагогов и вспоминает фильм «Одержимость», где преподаватель музыки постоянно орал на своего ученика: «Не в моем, сука, темпе» – пока не сломал его психику. «Ты бы точно там не выдержала», – говорит Марк.

Он берет небольшой отпуск, и мы, оставив Милоша с моей однокурсницей, отправляемся в Швейцарию праздновать успешный перевод на следующий курс.

Мой немецкий поначалу не слушался меня и путался, но после пары проверки билетов в поезде и покупок в комбини оперился и окреп. И хотя я не понимала уличную речь, швейцарцы милостиво переходили со мной на хохдойч. Когда я, осмелев, обращалась к местным с уверенным Entschuldigen Sie, bitte[7], Марк считал меня героиней. Сама я ощущала себя героиней «Хайди, или Волшебная долина» писательницы Йоханны Спири. Девочка в Альпах – в своей стихии. Хотелось бы мне, чтобы это была моя стихия. Нас окружала такая невиданная красота, что в первый день я ни на миг не отключала камеру телефона, отчего он быстро разряжался.

Поначалу мы думали, что просто будем сидеть в крошечном курортном городке на берегу озера и смотреть на Альпы, погруженные в облака, словно в густой кисель. Но стало любопытно, что вокруг: а вдруг там еще красивее, и до какой степени может быть еще красивее? Мы валялись в траве и смотрели в небо. Железная дорога, игрушечные деревеньки вдоль нее, шпили типовых лютеранских церквей и лес казались лишь декорацией, а все настоящее словно находилось там, наверху.

– Пора отучать себя смотреть через объектив, – сказала я. – Красоту нужно созерцать глазами, и не просто глазами, а глазами души. Нужно дать ей проникнуть внутрь, напитаться ею, вдохнуть с горным воздухом, а не оставлять за кадром. Здесь, в Швейцарии, я чувствую, как она проникает внутрь меня, а ты это чувствуешь?

– Я чувствую, Нина.

Мы пошли к водопаду по крутой горной тропинке. Нам повезло полюбоваться водопадом в одиночестве, туристов не было. Мы стояли на мостике и слушали, как бурлит вода. Марка воодушевил этот вид, он, разрезвившись, тискал меня за плечи, танцевал и пел Шуберта:

А я расплакалась.

– Ты ее больше любил, да?

– Кого?

– Алю.

– Нет, Нина, я вообще ее не любил, дело еще в школе было, какая там любовь, гормоны одни.

– То есть у тебя с ней была страсть?

– Ну.

– А со мной у тебя нет страсти. У нас секса почти нет.

– Ты все время не в настроении, разве не так? Не могу же я тебя принуждать, когда ты плачешь.

– Я плачу, потому что ты меня не любишь.

– Ну с чего ты взяла?

– Потому что ты до сих пор не удаляешь фотки с ней.

– Давай удалю прямо сейчас.

– Не надо. Они дороги тебе, я знаю. Не надо их удалять только потому, что мне неприятно. Я не имею права заставлять тебя отрекаться от своих чувств.

Я резко пошла прочь от Марка и водопада, чувствуя, как необъятная любовь ко всему живому, которой наполнял меня Влад Б., мутировала в горестное оплакивание, – потому что всему живому вскоре предстоит стать неживым. Вся любовь смертна. Хотелось сердобольничать, словно она котенок с птичьего рынка, которого только принесли домой и тут же выяснилось, что он умирает от чумки. Я больше не верила в любовь.

Мы вернулись домой, и Швейцария стала казаться другой реальностью. Я смотрела фотографии в галерее телефона и снова плакала. Листала все дальше. Хотя фотографий за московский период накопилось уже очень много, он казался совсем недолгим: пролистнулся за три секунды. Потом я вернулась уже в иркутскую реальность. В моей прошлой жизни, казалось, постоянно шел дождь.

Вот дождливая Карла Маркса с блестящей плиткой, по которой я добиралась от музыкального училища до кафе-кондитерской. Там продавались жирные, масляные капкейки с вишенкой на макушке. Я тогда запостила фото одного из этих капкейков и подписала: «Здесь уютно и вкусно». Бывшая Марка, теперь уже журналистка Лиза, считавшая себя местной богемой, оставила мне коммент: «Здесь неуютно и невкусно, у тебя, Нина, серьезные проблемы со вкусом». Что не отбило у меня желания пить кофе с капкейками в этой кондитерской. Но вскоре его отбил пьяный в хлам агрессивный мужик, который среди бела дня докопался до нас с Марком. Он орал, что Марк чмошник, а меня хватал за руки. Официантка за стойкой не шевелилась и по-рыбьи таращила накрашенные глаза. Мы как-то отбились от мужика, точнее, он отвалился сам, и больше я никогда не заглядывала в эту кондитерскую. Мне казалось, что Лиза прокляла меня: она написала, что это место плохое, и со мной реально в нем случилось плохое. Она, ровно как и Аля, всегда желала мне зла – глупо было верить в иное.

Весь Иркутск проклял меня, он меня отверг. На мне клеймо. Выжженная на лбу надпись: «Сумасшедшая». К тому же я сумасшедшая с полным отсутствием хорошего вкуса. Но я хочу попробовать снова восстановить эту связь. Дать себе и городу еще один шанс. Мне уже не важен Влад Б., к черту, не ответил и не ответил. Мне важен Иркутск.

У меня есть слово – и какое![9] Я буду прокладывать себе дорогу словом, как герой «Побега из Шоушенка» пробивал ее геологическим молотком. Я очищу свое доброе имя от психотического позора, как чистил вилкой тюремный унитаз герой Епифанцева в культовом трэш-фильме «Зеленый слоник».

Наверное, мое эссе про Варваринск тогда удалили с платформы иркутских блогов просто потому, что оно слишком художественное и личное, не особо информативное. А вовсе не потому, что оно плохое. Гениальным проблеском кажется отправить этот текст в литературный журнал.

Среди ночи я гуглю литературные журналы Иркутска. Нагуглила один из самых влиятельных: изучаю последние номера. Почти все авторы старше моих родителей, почти все – члены Союза писателей. Пишут в традициях соцреализма. Я будто читаю прозу Распутина или Шукшина, только хуже. Понимаю, что в эту тусовку я не впишусь, но тут же загораюсь азартом: я должна добиться признания у этих пятидесяти – шестидесятилетних местных писателей. Я хочу участвовать в литературной жизни Иркутска, я совершу в ней прорыв. Пусть они меня узнают, пусть поймут, что я, писательница Нина Н., на что-то гожусь!

Проходит месяц. Сперва я думаю: вдруг стоило отправить распечатку текста, вдруг указанный адрес электронной почты недействителен? Слежу за их сайтом. У них вышел новый номер. Меня в нем нет – но это и так ясно, возьми они мой текст, ответили бы. Бегло глянула первый рассказ: в нем мужик засматривается на «ладную девичью фигурку, которая так и просится в объятия». Понимаю, что ошибки быть не могло и адрес почты актуален. Меня не взяли. Не признали. Иркутск снова меня отверг, а позор психоза въелся в мою кожу еще глубже.

Я почувствовала в голове какой-то кровавый сгусток из мыслей. Он мешал думать и отдавал приказы. Внезапно я поняла, что этот сгусток состоит из мыслей Али и Лизы, отделившихся от них и приклеившихся ко мне липкой мерзкой слизью. Я почувствовала, как сгусток грязных Алиных и Лизиных мыслей отравляет мою кровь и проникает в каждую частичку моего тела. Я пошла на кухню и ткнула себя в руку ножом, так как сгусток сказал: «Просто возьми и сделай это, ощути острие и холод». Этим же вечером Марк взбивал молочный коктейль в блендере, и я едва поборола импульс сунуть туда пальцы. Марк посмотрел меня с тревогой и выдернул шнур из розетки. Он спросил, в порядке ли я. В голове звучало эхо и было тяжело говорить. Я ушла в комнату, включила Pink Floyd и растянулась на кровати.