В 2009 году мы с мамой завели среднеазиатскую овчарку Лору. Щенка мы взяли у моего одноклассника: его родители занимались разведением собак, но оказались недобросовестными заводчиками, и собака нам досталась проблемная. Ветеринары сказали, что она родилась со слабым сфинктером. Это означало, что она обоссывала полы практически беспрестанно, а я не вытирала за ней вовремя, и мы с мамой без конца ругались. Я вечно была грязной, как обоссанный собакой пол. На меня бросали такой же взгляд, каким могли смотреть на вонючую лужу. Я думаю, мама догадывалась о моих отношениях с Васей. Я понимала это по ледяному тону и ее резким движениям. Родной дом стал полем битвы, которую я день за днем проигрывала. Мне казалось, что моя мать надевает строгий ошейник на меня, а не на среднеазиатскую овчарку Лору и ее слова впиваются мне в горло – от этого в горле возникал комок. Я боялась возвращаться домой: по дороге домой из иняза сердце сжималось от тревоги, а ноги подкашивались. Мне казалось, что мать ищет малейший повод, чтобы выместить на мне злость: например, однажды она разбудила меня в воскресенье в семь утра и закричала, что я опаздываю в универ. Собака меня тоже раздражала: от нее была только грязь, вонь и слюни, а еще она лаяла на моего любимого кота Моцарта. Мать лаяла на меня за то, что это я выпросила у них эту собаку и «вынесла все мозги».

Однажды я поняла, что мама все же любит меня. Причиной был мой нос. В Иркутске очень холодные зимы, температура часто опускается ниже тридцати градусов. В тот день мой нос был абсолютно белый – целиком, до переносицы, и еще лицо немного вокруг. Я увидела отражение в окне стоящего во дворе автомобиля и закричала. К счастью, дом был уже близко. Но руки так замерзли, что я долго не могла расстегнуть сумку, достать ключи и открыть дверь. Дома мы оттерли нос. Я была так напугана, что плакала, и мама тоже. Нос болел, но скоро прошел, а потом у меня поднялся жар. Остаток дня мама демонстративно со мной не разговаривала.

Однажды маме захотелось пробежаться по магазинам, и она предложила мне пойти с ней. Я давно не была в магазинах, и давно они не наводили на меня такого уныния. Глядя на шикарные манекены, наряженные в трикотажные костюмы от Сони Рикель, я почувствовала, что душа на самом деле, как и тело, данное человеку с рождения, ни во что не одета. Она совершенно голая – как в те моменты, когда мы стоим голыми перед большим зеркалом и пугаемся собственной незащищенности. И вдруг стало холодно, неловко и грустно.

Весь торговый центр был украшен разноцветными огоньками. Мы зашли в большой парфюмерный магазин. Из-за обилия резких запахов вокруг выступили слезы. Среди дорогой косметики и духов я казалась себе самой одинокой на свете: мне надоело чувствовать нелюбовь. Надоело быть повзрослевшей девочкой, которая не принадлежит себе. Я была уверена, что всех вокруг любят и понимают родители, что других девочек дома ждет сладкий чай, любовно приготовленные домашние голубцы и совместный просмотр сериала «Солдаты» по телевизору. И лишь у меня одной все не так. Я была лирической героиней песни Das Lied vom einsamen Mädchen, которую в разное время пели певица Нико и Мартин Ли Гор, и сердце мое было мертво, как камень. Разве что волосы у меня были не светлые, а черные, – как у другой немецкой певицы, Нины Хаген. Я распространяла вокруг свое губительное одиночество.

Все поправимо, успокаивала я себя. Нужно только немножечко подождать. Вот я и ждала. У меня была теперь своя взрослая жизнь – тусовка, вечеринки, бойфренд. Но почему мне так одиноко и больно? Вывожу шариковой ручкой на запястье слово «поправимо», и вдруг мне кажется, что стержень превращается в иглу и уходит под кожу. Я понимаю, что я больна одиночеством и мне нужно лекарство.

Раньше от одиночества меня спасала вера. Я была подростком, когда захотела принять крещение. В тот год на экраны вышел фильм Мела Гибсона «Страсти Христовы». Выйдя из кинотеатра, я залегла дома с задернутыми шторами, три дня рыдала и отказывалась от еды. А потом сказала маме, что верую в Христа и хочу быть крещеной. Только я хочу покреститься в католичестве, потому что мне ближе эстетика готических соборов и молитвы на латыни. Мать на меня наорала и сказала, что я с дуба рухнула. Пришлось согласиться на православие.

В моей комнате стояла старинная икона Казанской Божией Матери. Лицо Богородицы было невероятно красивым и теплым. Я знала всего две молитвы: «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». После их прочтения перед иконой я принималась молиться своими словами за здравие Эми Ли. Я сопереживала ей: из группы ушел Бен Муди, который, судя по всему, оказался настоящим мудаком с говорящей фамилией, а ведь она считала его лучшим другом. Я просила у Иисуса и Богородицы, чтобы Эми Ли скорее выпустила новый альбом. Затем я просила о любви и о том, чтобы раб Божий Василий обратил на меня внимание. Но, потеряв невинность, я почувствовала, что больше не имею права ничего просить у Бога и прикасаться к иконе. Я грехопала, стала грязной, неугодной Ему. Он больше не услышит меня и никогда до меня не снизойдет. Я перестала молиться, задвинула свою веру в самый дальний угол сердца и снова вернулась к мистике, которая всегда казалась мне проще и понятнее.

Наверное, у меня сдали нервы. Рассудив, что нервы лечит невролог, я записалась в поликлинику. Врач сказала, что это проблемы, которые решает не невролог, а психиатр, и выписала мне направление в ПНД и легкий дневной транквилизатор на первое время. Когда мать увидела таблетки и направление, она вынесла вердикт: «Ты ничем не больна, не выдумывай. Если ты и больна, то только ленью, эгоизмом и потребительским отношением к людям. Тебе надо не таблетки глотать, а менять себя». Затем она вышла из комнаты, хлопнув дверью. На следующее утро я вместо пар пошла к психиатру. Это был первый раз, когда я обратилась в ПНД, но тогда еще я не знала, что это навсегда.

Темный январь 2009 года. В восемь утра еще темно: злобно поблескивают зажигающиеся тут и там окна домов. В мрачный облезлый коридор приемного отделения Иркутского ПНД ввозят каталку. На ней, издавая нечеловеческие звуки, барахтается тощий полуголый человек. Его удерживают четверо, пытаясь сделать ему укол. Напротив меня сидит лысый старик с косоглазием и надрывно кашляет, хлюпая и клокоча. Хотелось отвернуться, но в этом тесном коридорчике некуда было отвести взгляд, и я уставилась на свои коленки.

Наконец вызвали. Симпатичный врач указал на стул. Я примостилась на краешек. Полная немолодая медсестра, сидевшая напротив врача, спросила «Что там с этим?» и кивнула на дверь. Врач скривил губы и поправил очки. Да наркоман. Доупотреблялся. Всю ночь буянил, чуть из окна не выскочил. И все не успокоится. Параллельно врач что-то строчил в мою карточку. Медсестра велела мне идти с ней. Она завела меня в маленькую комнатку, где тут же схватила стеклянную палку, обмотанную ваткой, и сунула мне глубоко в рот, пройдясь по горлу так, что на глаза навернулись слезы. Потом то же самое она проделала с моей задницей. Врач закончил писать и передал карточку медсестре.

Откуда-то из угла вылез пожилой санитар. Я побоялась, что он сейчас схватит меня за руку и потащит в неизвестность, но тот просто вопросительно уставился на меня. Медсестра всучила ему карточку, и он молча развернулся к выходу, жестом позвав меня за собой. В коридоре на каталке лежало уже обмякшее тело наркомана. Вокруг него стояли врачи и вполголоса переговаривались. Увидев, что я смотрю на них, один из них накричал на меня.

Мы вышли на улицу. В лицо дул ветер и летели снежинки. Я едва поспевала за угрюмой спиной санитара и его решительными шажищами, замерзая без шапки и в расстегнутом пальто, ему же все было нипочем в одном халате. Дошли до дальнего корпуса, в котором размещался дневной стационар – белое трехэтажное здание с балкончиком. Санитар впустил меня в помещение, до того обшарпанное, что я не смогла определить изначальный цвет его стен. В углу стояло два разорванных в клочья кресла. Санитар дважды стукнул в крайнюю дверь. Оттуда вышла дежурная, забрала у него мою карточку, и он ушел прочь.

В очереди сидели понурые люди. Неряшливого вида тетка громко разговаривала по телефону, жалуясь на жизнь. Высокая крепкая старуха мельтешила по коридору взад-вперед и трясла длинными седыми космами. Она меня пугала. Мне стало жаль себя, и я заплакала.

– …Что бы вы сказали про свой характер? Какая вы? – спросил меня психиатр.

– Я бы сказала, что у меня нет характера. Я просто подстраиваюсь под обстоятельства и беру на себя роли, которые мне предлагают.

Психиатр поставил мне диагноз «эмоционально неустойчивое расстройство личности» и назначил лечение. Позже я узнала, что это были устаревшие препараты без доказанной эффективности. Во-первых, слабый кардиотоксичный нейролептик, «корректор поведения», который, как рассказали мне потом в Москве, имеет смысл назначать разве что подросткам, мучающим кошек, – но никак не трепетным филологическим барышням. Во-вторых, мощное снотворное, от которого у меня были галлюцинации. В-третьих – парад древних антидепрессантов в капельницах. А также мощный транквилизатор, от которого я спала так, что пушками не разбудишь.