Все, что способно вызывать какие-то чувства, имеет свою тональность. Бывает, я выглядываю на улицу и вижу: сегодня ми-бемоль минор – почти белое облачное небо и убаюкивающий шелест опавших листьев. Однако тональность – лишь переменчивое настроение, пребывать постоянно в одной невозможно. Ля минор – это досада, грусть по мелочам, которая забывается сразу же после того, как ее выскажешь. До мажор напыщенно торжествен, в то время как ре мажор уютен и светел. Си минор – это синий цвет обоев в нашей комнате (отец разрешил нам их переклеить).

С утра я иду за кофе по пустынной московской улице, залитой бледным солнцем, и слышу, как искрящиеся аккорды звенят в воздухе. Музыкой, кажется, можно выразить и вздох разочарования из-за разбитой любимой чашки, и мимолетную улыбку, когда видишь в окне кошку, проходя мимо очередного дома. Музыка требует выхода и не приносит облегчения. Заключительный тонический аккорд – конечная цель в жизни, устойчивый, прочный: та самая прочность, которой мне не хватает. Мои чувства хотят прийти в тонику, но до нее, судя по всему, еще далеко, и я мучаюсь.

Я делюсь своими размышлениями с Марком – он считает мой взгляд «дилетантским». Мне кажется, он ревнует музыку, он хочет, чтобы она была только его, хочет быть из нас двоих единственным музыкантом. А мне все отчаяннее не хватает музыки.

Я иногда прошу Марка поаккомпанировать мне, чтобы не разучиться петь. Он от этих просьб не в восторге – ему хватает работы аккомпаниатора в своей студии. К тому же петь он мне почти не дает, включая, как всегда, режим занудства:

– Ну вот как ты вступила, что это такое было вообще – «Ка-а-а-алокольчики». Сначала кал, потом кольчики. Давай еще раз. И не ори.

– Не учи меня петь. Твое дело просто подыграть, – огрызаюсь я.

– Просто подыграть – найди минусовку в интернете. А мы с тобой здесь делаем музыку.

Музыка все чаще становится предметом наших разногласий, но она же нас и объединяет, делает нас союзниками. Я слушаю авангардный джаз и прог-рок, который любит Марк, Марк слушает синтипоп и готик-метал моей юности, и ему тоже нравится. Ставим, конечно, и саундтреки нашей любви – альбом “Pornography” The Cure и Боуи. Марк шутит:

– Поностальгировать от слова «понос»!

В музыке прописаны наши коды к взаимному познанию. Напившись пива, мы запираемся в караоке-будке и дуэтом поем Evanescence и Linkin Park. Перед этим Марк громко мычал, задавая мне тон, а я боялась нечисто вступить. Потому что любимая поговорка Марка звучит так:

– Голос – что в жопе волос: тонок, да нечист!

Больше всего на свете я боюсь, что он применит ее ко мне.

Однажды мне написал мой знакомый по Иркутску Паша, отец двоих маленьких сыновей. Он исполнял гроулинг в метал-группе и хотел научиться петь «чистым» вокалом. Я стала давать Паше уроки пения: они стоили тысячу рублей – пятьсот мне, пятьсот Марку за концертмейстерство. Я знала, что у Марка внутри все кипит от негодования, когда я учу Пашу петь – Марк считал, что я сама не умею петь. Но лишняя тысяча была приятна и мне, и ему. Жаль, что Паша походил к нам всего два месяца. Потом он уехал в командировку на две недели, а вернувшись, перегорел и не стал возобновлять занятия. Тогда Марк решил зарегистрироваться на специализированном сервисе и сам набрать себе учеников в дополнительную нагрузку.

Я училась на философском и считала себя остроумной интеллектуалкой – в глубине души я радовалась тому, что теперь точно стала интереснее художницы Юли, которая читает Барта и Фуко просто так, без системы, а я изучаю их в МГУ. Она к тому же осталась в Иркутске. Без разговоров: здесь я победила.

Количество умных книг в нашей квартире стремительно росло, но музыки мне все так же не хватало. Марк «фортепьянствовал» с утра до десяти вечера, а я все острее страдала от музыки, раздиравшей меня изнутри и не находившей выхода. Я стала смотреть требования к прослушиванию в московские профессиональные хоры, но везде было нужно высшее музыкальное образование. Еще я позвонила в один музыкальный театр, где мне сказали, что образование не так важно, как умение читать с листа. С листа я читала сносно, когда кто-то пел рядом со мной, – но стоило мне остаться одной с незнакомыми нотами в руке, как я начинала плыть и теряться. Я побоялась опозориться и на прослушивание не пошла.

– Марк, может, мне параллельно тоже поступить в музыкальную вышку?

– В Гнесинку, в Шнитке, в консу тебя не возьмут. Тебе светит только какой-нибудь «кулек», а если повезет – Ипполитовка. Тебе это нужно? Вспомни, как ты мучилась в учле. Ты же буквально каждый день страдала. В тебе так горит страсть к самоистязаниям?

– Я так скоро разучусь петь. Я хочу петь.

– Просто хотеть петь и хотеть стать профессиональной оперной певицей – это разные уровни мотивации. Ты можешь петь просто для души. Бери частные уроки по вокалу или запишись в студию вроде той, где я сейчас работаю. Чтобы просто петь, необязательно страдать пять лет. Ты же все равно не сможешь работать в театре. Не потянешь психически, не выдержишь конкуренции.

– Я не знаю, чем мне заниматься, Марк. Не понимаю, чего я хочу от жизни.

– У тебя классно получается писать, – сказал он. – Не желаешь написать книгу?

– О чем? О нас?

– Как скучно. Кто мы такие, чтобы люди побежали покупать книгу о нас? Ты можешь совместить свой полет фантазии с исследовательской работой и написать книгу о каком-нибудь малоизвестном композиторе двадцатого века. Мало ли их было, одиноких гениев, чьи современники еще живы. Ты могла бы взять у них интервью. Представляешь, какое важное дело?

Мне не хотелось писать о малоизвестных композиторах двадцатого века, не хотелось великой миссии и общественно полезного дела. Я хотела писать о себе. И немного о творчестве – которого так много было в нашем с Марком браке, но которое при этом было напрочь лишено романтики. Наше творчество было очень деловитым, рутинным. Как и весь наш брак.

Моя мама говорила, что у Марка развита горловая чакра, отвечающая за творчество. Союз мужчины и женщины, основанный на уровне горловой чакры, – творческий союз, союз художника и музы. Но восемьдесят процентов всех отношений в мире основаны на уровне второй чакры Свадхистаны – половой. Это симпатия на уровне внешности, эмоций, совместимости в сексе. Ну нет, у нас точно не так, говорю я. Нас связывает нечто большее, чем секс, у нас с ним точно союз по горловой чакре. Хоть я и не муза для Марка и он вообще не верит в мой талант, но мы только и делаем, что треплемся о музыке! А вот и нет, говорит мама. Чтобы перейти на высшие уровни отношений, люди должны научиться отдавать. Вот Марк отдает: ты ценишь то, как он о тебе заботится? А ты ему отдаешь энергию любви? Улыбаешься ли ты ему, говоришь ли ласковые слова, сопереживаешь ли ему, прощаешь ли его? Ты же ему все простить не можешь его прошлое, пилишь. Тебе нужно раскрыть любовь в сердце. С любовью делать ему подарки, с любовью готовить пищу. Почему у вас в семье готовишь не ты, а он? Мы начинаем яростно спорить во время телефонного разговора. Я говорю: я не собираюсь доказывать, что люблю своего мужа, кладу трубку на взводе. А потом понимаю, что мама права. В самом деле, с Марком у нас крепкий обыденный брак. А большего давно нет. Наверное, так же, как и у многих семей. Совместный дневник заброшен, новых фото не появляется, потому что ломо-камера осталась в Иркутске, а письма в розовых конвертиках забыты в ящике письменного стола. Иногда я достаю их оттуда и перечитываю. А потом перевожу взгляд на Марка, который матерится под нос, заполняя документацию. Он замечает, что я на него смотрю, поворачивается и говорит:

– Опять бездельничаешь? Там гора посуды скопилась.

В моих первых отношениях, напротив, было очень много романтики. Но какой у них был уровень чакры, согласно классификации моей мамы, – черт знает. Это вообще было что-то за гранью добра и зла.

– КОЗЛОДОЕВ?! – Мамин голос перешел на ультразвук. – НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ОН! ТЫ НИКУДА НЕ ПОЙДЕШЬ!

У Тьмы волосы были цвета вороного крыла, собранные в конский хвост на затылке, виски – выбриты, впереди – мелированная белая прядь, как у Тило Вольфа из «Лакримозы». В тот день она надела китайский корсет со шнуровкой и длинную гипюровую юбку. Я была в коротком черном платье с высоким горлом и в рваных колготках в сетку. На ногах у нас обеих красовались «камелоты». Кащей тоже был в черном: он накинул засаленный кожаный плащ, несмотря на июль. Впрочем, все мы оделись немного не по погоде, но мы привыкли – нужно испытывать страдания, чтобы помнить о неизбежной смерти.

Тьма и Кащей сосались на каменной лавочке за памятником сибирскому поэту Ольхону, представляющим собой гранитную глыбу. Это было место, где все готы пили красное вино и паршивый химозный абсент. Я была безумно и безответно влюблена в Кащея, но он не подозревал о моих чувствах. Кащей достал мыльницу «Олимпус» и щелкнул нас с Тьмой на память. Тьма сделала вид, будто кусает меня за шею. Я включила с телефона Sopor Aeternus в ужасном качестве.

Мы сидели час, а может, два. Кащей разлил вино по пластиковым стаканчикам. Он сделал царапину на запястье канцелярским ножом и выдавил по капле крови нам в стаканы. Тьма села к нему на колени и заворковала. Я почувствовала себя лишней. Кащей начал декламировать Бодлера. Сила искусства тронула меня. Хотелось плакать: то ли от красоты, то ли от неразделенной любви.

Мы молча шли по главной тропинке кладбища и фотографировались возле вычурных памятников. Но таких было мало: основная масса захоронений на Лисихинском – из советских времен, как и везде. Облезлые железные оградки, ржавые красные звезды и покосившиеся деревянные кресты – истинному тафофилу, то есть фанату кладбищ, здесь поживиться особо нечем. Под ногами валялись бутылки и выцветшие обрывки искусственных цветов. Мы остановились возле роскошного – по меркам старого провинциального кладбища – памятника: барельефа с двумя девушками, скорбно склонившими головы. По легенде, здесь похоронили двух сестер, но ни имен, ни даты было не разобрать – памятник сильно ушел в землю. Я сфотографировала обнимающуюся парочку возле могилы двух сестер.

Вернув фотоаппарат Кащею, я сделала десять шагов назад, в кладбищенскую гущу. Мое внимание привлек керамический овал, словно окликнул меня. На фото – молодой человек со звучной двойной фамилией. Годы жизни: 1931–1961. Ровно тридцать лет. Он – молодой бортрадист, погибший в авиакатастрофе, рядом с ним похоронен и весь остальной экипаж.

Лицо бортрадиста мрачное, но красивое. У него чувственные губы и утонченный овал лица. Черно-белая фотография контрастна, отчего кажется, что у него густо подведены глаза. «Готично», – подумала я. Он улыбался спокойно и жутко, как герой Ахматовой. Я уставилась на него во все глаза, и мой угреватый темный принц даже слегка померк рядом с ним.

– Шэдоу! Ты что там? – позвала Тьма.

– Иду, – отозвалась я и нехотя зашагала к друзьям.

Я отдала бы все на свете, чтобы Кащей стал моим, но он выбрал Тьму. У Тьмы была нелегкая судьба: она появилась на свет в результате случайной связи и жгуче ненавидела свою непутевую мать и заодно всех мужчин. В Кащее ее привлекала увлеченность правыми идеями, – а может, и то, что он подрабатывал в магазине CD-дисков на улице Фурье и у него всегда был доступ к классной музыке. Нас познакомила Тьма, и я тут уже узнала моего готического кумира Козлодоева из соседнего дома. Решив, что он дан мне судьбой, я влюбилась еще сильнее. Правда, кумир сказал, что меня не помнит.

Я успела переслушать кучу всякой музыки, и мне нравилось разное, но мурашки у меня по-прежнему вызывал только голос Эми Ли. Она была мне родной, и Кащей всячески подкалывал меня за это. Однако в облике самого Кащея прослеживался явный закос под вокалиста Cradle of Filth, а эта группа тоже считалась попсой: меня так и подмывало сказать ему об этом, но я боялась, что он нахамит мне в ответ.

– Придешь в гости? – не здороваясь, спросил Кащей, позвонив мне в конце августа – сразу после моего восемнадцатого дня рождения, на который он не явился, поскольку мои родители были категорически против.

– Слушай, лень, если честно, тащиться через весь город. Может, пойдем на «Круг»?

«Кругом» в Иркутске назывался отрезок набережной, где в теплое время года собирались неформалы, шокируя прохожих внешним видом и вызывающим поведением.

– Нет. Я хочу, чтобы ты пришла. Мне плохо.

– Что с тобой? А Оля?

– Ее не будет. Я жду тебя.

Я влезла в черные джинсы-клеш, напялила черную футболку с крестом, вышитым крупными кристаллами, и поехала на отшиб, в Юбилейный микрорайон. Как назло, Кащей недавно переехал и теперь жил далеко от меня, через дорогу от огромной областной больницы. Он говорил, что чувствует от нее флюиды смерти и тления. Когда я пришла, он был уже пьян. Открыв мне дверь, Кащей нетвердым шагом прошел в единственную комнату, оклеенную черно-белыми постерами, и забился в угол дивана, завесив лицо жидкими черными волосами. На корнях пробивался родной светло-русый цвет, из-за чего они казались еще более редкими и сальными.

– Васенька, что с тобой?

– Тьма… она хотела умереть из-за меня… ее едва спасли.

– Она в больнице?

Мне было и жутко, и жутко любопытно. Не каждый день становишься свидетельницей таких страстей.

– Шэдоу, я решил ее бросить, потому что выбрал тебя! Но как я могу теперь…

На этих словах он откинул волосы с лица и выразительно посмотрел мне в душу. Меня пробрал холодок. Эта сцена снилась мне во снах. С другой стороны, наша подруга загремела в психушку, и это событие омрачало нашу любовь, внезапно оказавшуюся взаимной. Оно делало историю более трагической и, конечно… готической. Моя любовь отличалась от пошлой возни моих одноклассников. Она была темной, красивой и необычной, как дорогая черная роза, которую я мечтала однажды получить в подарок от моего готического кавалера.

Кащей потянулся ко мне, я прижалась к нему и неловко ответила на поцелуй. Я поняла, что роковой момент дефлорации вот-вот настанет, но, к стыду своему, ни о чем не догадалась заранее и не надела свой самый роскошный комплект черного кружевного белья. На мне были нелепые хлопковые трусы с бантиком и лифчик без чашечек – казалось совершенно недопустимым предстать в таком виде перед избранником. А еще я не успела побрить ноги, точнее, подумала, что можно не брить, раз я в джинсах, которые Кащей уже настойчиво стаскивал с меня под зловещие верещания Дэни Филта.

– Послушай… – Я пыталась перекричать музыку, но из пересохшей от волнения глотки вышло только сипение. – Это мой первый раз!

– Понимаю, – закричал Кащей в ответ. – Чиста и непорочна, как ангел…

Он сбегал в ванную, принес полотенце и застелил им простыню. Я до сих пор помню его. Синее, с дельфинами и надписью Pattaya. Тьма, выйдя из психушки, удалит меня отовсюду из друзей и перестанет замечать, а потом и вовсе уедет в родное Бодайбо, устроится там где-то в бухгалтерии и родит от алкаша. Я буду вспоминать ее нечасто.

Я снова пришла на кладбище. Кое-где виднелись кучки мусора. Я увидела маленький крестик и табличку под ним с готическими буквами. «Здесь покоится Эди Шнайдер», значилось по-немецки. Эди был всего год. Чуть правее от Эди – похожая могилка, только более потемневшая и покосившаяся, но маленький крестик и немецкие готические буквы все те же. Девочку звали Катя. Дальше – бронзовая роза на могиле молодого парня. Роскошный мужской бюст с треснувшим постаментом, выкрашенный в золотистый и алый, – искала в интернете, кто это, не нашла. Тут же поодаль надпись от руки: «Семен. 15 лет. Убит. 44 г.» Широкая тропинка уводит вдаль.

Но вот сгущаются тучи, деревья, могилы. Становится совсем тихо. Будто и ветерок не колышет листья. Небольшой проблеск солнца чуть-чуть золотит памятники: свет пробивается сквозь стволы берез. В глубине кладбища похоронены советские летчики со всеми почестями. У них ясные, благородные лица. Вечная молодость, вечные сила и мужество.

«Привет. Ничего, что я снова пришла? Ты красивый».

В ответ молчание.

«Пока Тьма лежала в психушке, Кащей лишил меня невинности. От него пахло водкой, смешанной с клюквенным морсом. Я так хотела этого, но мне не особо понравилось. Больно не было, разве что совсем чуть-чуть».

«Любимому мужу, отцу и сыну», – значится на его памятнике. Я представляю скорбящих по нему женщин. Представляю торжественные похороны, на которых строем стоят летчики в форме и звучит духовой оркестр. Хоронили весь экипаж. Их было пять человек, и вот теперь в ряд стоят пять гробов. Я погуглила его фамилию и прочитала про эту аварию. Грузовой самолет разбился в снегопад во время захода на посадку. Он упал в лесу под Красноярском, но похоронили всех здесь, в Иркутске.

Фотография черно-белая, но я легко воображаю его в цвете. Я вижу его живым. Он высок, подтянут и изящен, у него длинная шея, ему так идут его летная форма и отложной воротничок. У него темные волосы, строгие зеленые глаза, легкая тень усталости под ними. Но в моей голове он улыбается и шутит, он не знает, что скоро умрет, он молод и витален. Я представляю его в последний день жизни: как он обнимает жену, прощается с малышом и отправляется в свой последний полет. Я верю, что он храбро принял свою смерть и ни один мускул не дрогнул на его гладком лице. Я смотрю на фотографию и думаю о том, что почти полвека назад в мире был такой мужчина, а сейчас его нет. Жалею, что не родилась полвека назад. Думаю о том, что хотела бы встретить кого-нибудь хоть немного похожего на него, но тут же отметаю эту мысль. Он недоступен и идеален, любое сходство с ним было бы лишь насмешкой, кощунством. Таких, как он, нет и больше не будет.

Дверца оградки сломана и криво приставлена. Я отодвигаю ее и прохожу к могиле. Сажусь прямо на землю. Замечаю смятую пивную банку, поднимаю и выбрасываю за оградку. Долго вглядываюсь в лицо мертвого бортрадиста, глажу холодный овал пальцем с черным облупившимся ноготком.

«Прости, что долго не приходила. Я под домашним арестом, сбежала с пар. Посмотри, какие сегодня огромные облака. Мне кажется, что облака – это души мертвых. Знаешь, я больше не хочу приходить сюда с готами, это неправильно – тревожить покой умерших. Я пришла к тебе. Знаешь, мама прочитала мою переписку с Кащеем и все узнала. Она сказала, что ей не нужна такая дочь – маленькая потаскушка, которая гуляет до свадьбы. А папа сказал, что Вася нищеброд, и если я выйду за него замуж, то пусть сам меня обеспечивает, – он ни копейки мне больше не даст. Еще грозился отправить его служить в военно-морской флот. Я больше не могу находиться дома, там все чужое, я чужая».

Я сижу у могилы до тех пор, пока не начинает смеркаться. Я исповедуюсь красивому мертвому бортрадисту, и мне становится легче. Я едва окончила школу и поступила на бюджет в Иркутский иняз. Добро пожаловать во взрослую жизнь, маленькая Shadow666. К этому моменту твои главные достижения – пятьдесят четыре постоянных читателя на «ЛиРу», двадцать симпашек и одна антипатия от какой-то завистливой сучки.

Поступив в университет, я начала проводить время где попало, лишь бы не дома. На первом курсе взяла факультативом третий язык. Мой отец мечтал, чтобы я выучила китайский, я пошла туда только ради него. Но китайский оказался мне не по зубам. Первые сложности выбили меня из колеи, в которую я даже не успела толком войти. Китайский язык я видела в гробу, однако использовала его для прикрытия: объясняла им свое отсутствие дома.

Чтобы вранье было убедительным, нужно, чтобы половина вранья оказалась чистой правдой. Это я поняла еще в пятом классе, когда симулировала простуду. Я нагревала градусник на батарее, – но предварительно покупала в киоске мороженое, снимала шапку и в расстегнутом пуховике бежала стометровку от киоска до дома, после чего горло реально начинало саднить. Так было и с китайским – раз в неделю я честно его высиживала, а уже во второй раз вместо китайского ехала к Кащею на край света, куда ехал всего один-единственный автобус.

Кащей наконец отказался от субкультурного погоняла в пользу своего реального имени – Василий. Ему понадобилось несколько лет, чтобы принять свое имя, которое он считал сельским и максимально неготичным. Зато теперь он даже мог иронизировать: «Нам с твоим котом Моцартом стоило бы поменяться именами, потому что Васька – это имя для кота, а Моцарт – это вокалист моей любимой группы Umbra et Imago». При этом он многозначительно двигал бровями: творчество Umbra et Imago было проникнуто мощным эротическим флером.

Вася был старше меня на шесть лет. Его выгнали с последнего курса исторического факультета за ссору с профессором. Помимо подработки в магазине дисков он устроился в бюро переводов – в подвальную контору и тоже за копейки. Вася набрал с десяток кило на дешевой калорийной еде, сменил засаленный кожаный плащ на поеденный молью лыжный свитер, обрезал свой жиденький хвостик и перестал краситься в черный. Однако он остался таким же, как и был, – сибаритом и декадентом с пристрастием к хорошим стихам и плохому алкоголю. Мне было запрещено видеться с ним под страхом смерти.

На день рождения родители подарили мне мои первые дорогие духи. Black XS for Her от Пако Рабанна, я выбрала их сама. Сперва мне приглянулся готический шрифт на флаконе, а затем понравился и сам аромат: сладкое теплое какао с пряностями. Я душилась ими каждый день – Вася жадно нюхал мои волосы и приговаривал, что от меня пахнет «девочкой». Он читал мне стихи Верлена и Рембо и рассказывал захватывающие сплетни из жизни нищей офисной крысы.

Я, в свою очередь, зашивала дыры на его единственных штанах и готовила ему картофельное пюре на молоке с магазинными куриными котлетами. Я впервые готовила что-то сама. Так я испортила огромную кастрюлю макарон, превратив их в склизкую кашу. Потом решила пожарить замороженные блинчики: они подгорели с обеих сторон, а внутри остались ледяными. Я была самой ужасной домохозяйкой, но Вася с умилением смотрел, как я вожусь у плиты. Я садилась за стол с убитым видом, Вася садился напротив. Я вздыхала: «Разрешаю тебе это не есть». Он говорил: «Ну я же ем, значит, съедобно». И добавлял скептически, но ласково: «Хозяюшка моя».

Новый год я отметила с Васей, наврав маме, что мы соберемся с девочками дома у одногруппницы. На мне была подготовка новогоднего стола: я не успела настрогать крабовые палочки и бой курантов встретила с ножом в руке. Сосед Василия свалил бухать с корешами, и мы остались одни в хрущевке. Вася тоже напился и стал вспоминать любовь всей своей жизни, с которой расстался еще задолго до отношений с Тьмой, – девушку Настю из его родного Усть-Илимска. Расстались они в таинственных, но трагических обстоятельствах. Вася пьяно плакал и говорил, что Настя пользовалась теми же духами, какими душилась моя подруга; что он хотел бросить меня и замутить с моей подругой – только из-за ее духов. Потом он сказал, что я хорошая и он подарил бы мне эти духи, но он нищий переводчик, пашущий на двух работах, а в стране экономический кризис, и неизвестно, что будет дальше. Потом мы занялись грустным нетрезвым сексом. В процессе я нашла за кроватью черный капроновый чулок с кружевной резинкой, но ничего не сказала. Наверное, какая-то польза от этих отношений все же была: романтика закончилась, и я поняла, что такое демо-версия семейной жизни.