Марк не фанат кладбищ. Его трудно туда затащить – не то что в театр.

– Когда-то у меня была фантазия заняться сексом на кладбище, как было у Батая в «Небесной сини», но я решил, что это уже слишком, – говорит он.

– Я не прошу тебя о сексе на кладбище. Я прошу всего-то прогуляться со мной. Днем, когда нестрашно и безопасно.

– Русские кладбища некрасивые. Они мрачные и давящие. Эти тесные ржавые оградки – между ними не протиснуться. Эти уродливые искусственные цветы. Безвкусица. Если бы мы с тобой жили в Париже, я был бы не прочь гулять на Пер-Лашез хоть каждый день.

– Много ты понимаешь! Мне наше Лисихинское дороже любого Пер-Лашез, Монмартра и Монпарнаса вместе взятых.

– Но почему?

– Потому что это мое детство.

– А-а. «Готика в ду́ше, black metal в ванной». Все с тобой ясно.

Начиная с детства, я чувствовала себя не такой как все. Я всегда знала, что мне предстоит особенный путь, и он будет длинным. Каждый бывший гот скажет, что готика – это состояние души, требующее самовыражения. А самовыражение – это в первую очередь про внешность. На эксперименты с внешностью меня вдохновил телевизор.

В детстве, когда мне надоедало перечитывать в десятый раз одни и те же книги, я включала его – в эфире постоянно крутили что-то новое. Я проводила дни наедине с телевизором. В нулевые показывали много запоминающейся рекламы, намертво застревающей в голове и порождающей море шуток. Хотя не все ролики были смешными.

«Синий цвет малины дикой мы поддержим диким криком», – так звучала реклама шоколадного батончика «Финт», сопровождаемая женскими воплями. Я вздрагивала, когда слышала их: мне казалось, что за окном кого-то насилуют.

Зато мне нравилась яркая, динамичная реклама сосательных конфет Starburst, похожих на разноцветные камушки. Я мечтала их попробовать, мне надоели барбариски. Но название в рекламе произносили слишком быстро и я всякий раз не успевала уловить: Старбарст, Старберст, а может, вообще Старбурст? Я тогда училась в пятом классе, мы это слово еще не проходили. Что оно вообще значит? Я стеснялась произнести его неправильно и боялась, что продавщица в ларьке меня не поймет. Как-то раз мы с мамой отправились по магазинам: я не стала заходить с ней в пропахшую кровью мясную лавку, мне было неуютно от вида сырого мяса, – хотя в приготовленном виде я с аппетитом его ела. Я зашла в другой ларек и гипнотизировала взглядом витрину, но в очередной раз стеснялась попросить у продавщицы эти конфеты. Мать вышла из лавки и я сказала ей: мама, продавщица говорит, что у них нет этих конфет, но они есть, купи мне их. Мама разъяренной фурией влетела в ларек: зачем вы обманываете ребенка? Продавщица смотрела на нас круглыми глазами. Мне тогда здорово досталось.

Целыми днями я смотрела разные передачи на «Муз-ТВ» и MTV. Мне нравилась быстрая смена ярких картинок. Красивые, стильные поп-звезды, телеведущие и модели. Ни у кого из этих модных див не было длинных кос до пояса, как у меня. Я уговорила маму сводить меня в парикмахерскую и подстричь мои длинные волосы. Мама была не в восторге, она сказала: «Волосы – твое украшение. Короткая стрижка женщин молодит, а девочек в мальчиков превращает». Я сказала, что хочу подстричься не под мальчика, а ограничиться коротким каре, что тоже будет смотреться женственно, но при этом современно. В парикмахерской сформировали пышную шапочку из волос и отдали на память мою обрезанную косу. Я смотрела на себя в зеркало и была очень горда. Но это было еще не все: в своих экспериментах с внешностью я решила зайти дальше. Следующим пунктом мы купили в универсаме хну, и я стала рыженькой.

Летом мы поехали на дачу, где я предстала в новом образе перед дачными подружками. Но к моему удивлению, Ксюша тоже подстриглась и покрасилась хной. Девочки крутились вокруг нее, а она обращалась с ними чуть свысока. Мне она сказала с усмешкой:

– Меня копируешь, да?

И девочки хором подхватили: «Нина косит под Ксюху». Я покинула компанию. Остаток лета я качалась на качелях у себя на участке и объедала малину с куста.

А когда лето кончилось и я вернулась в школу, противные одноклассницы пустили слух, что я коротко подстриглась, потому что у меня завелись вши. Мне было лень укладывать свое каре и оно висело жалкими сосульками, особенно зимой, когда голова потела в меховой шапке. Так я поняла, что эксперименты с внешностью не всегда заканчиваются хорошо и что я не хочу походить ни на кого в мире. Только на себя. Я должна быть неповторимой.

На MTV показали клип Evanescence – Bring me to life, и мне тут же снесло голову от пронзительной красоты и голоса Эми Ли. Она была исключительной и походила на печального темного ангела, падшего с небес. Я купила молодежный журнал Bravo ради плаката с Evanescence, где в небольшой заметке было написано, что Эми Ли – «готическая телка». В другом номере этого журнала напечатали большую статью о готах. Прочитав ее, я поняла, что это на сто процентов про меня и отныне я буду носить только черное.

За год мое уродливое каре отросло до плеч. Я заявила матери, что теперь я гот и должна, как все готы, стать брюнеткой. Маме было не привыкать к моей тяге к экспериментам, но она предложила покрасить мои детские волосы басмой, чтобы не портить их краской. Я спросила: «А они точно будут черные?» Получив утвердительный ответ, я побежала в универсам за басмой. Мы развели травяной порошок в воде и вымазали мне голову. Результат меня не убедил: волосы были черными, но недостаточно. Наутро вся подушка, на которой я спала, была в серых разводах. Я надела белую блузку и пошла в школу, а домой вернулась в серой блузке. Мать махнула рукой и записала меня в салон, где я попросила покрасить меня в самый черный цвет, чернее которого уже не бывает.

В главном Иркутском торговом комплексе нулевых, который так и назывался – «Торговый комплекс», мы с мамой купили мне пару черных блузок и пару длинных юбок. В магазине «Форма» были приобретены неубиваемые «камелоты», которые прослужили мне до второго курса. Для полноты образа не хватало лишь корсета. В Иркутске тех лет пользовался популярностью дизайнерский магазин Atman, где я увидела корсет своей мечты. Грубо говоря, это был не корсет, а шерстяной корсаж: на шнуровке, но без жестких косточек. Он стоил дорого, но я дождалась его, получив от родителей на день рождения. Какими бы строгими ни были мои родители, они практически всегда разрешали мне выглядеть так, как я хочу, и я была благодарна им за это. Тогда же одноклассница подарила мне диск Evanescence Fallen, и я врубала песни с него каждый день на предельной громкости, истошно подпевая.

Заслушав Fallen до заедания и нарядившись в самую готичную из всей моей готичной одежды, я снова отправилась в «Торговый комплекс» за покупками. Во время шопинга я заприметила магазин дисков на первом этаже. Запинаясь, спросила, есть ли у них готика. Молодой продавец посмотрел на меня внимательно и спросил, что я слушаю. Я ответила, что я горячая фанатка Evanescence. Девочка, это ненастоящая готика, сказал он слегка насмешливо. Evanescence только используют готический образ, но они не готы, равно как и финская группа HIM из топов всех чартов. Это лишь эмтивишный мэйнстрим, сказал он, и его губы чуть скривились. Я не знала, что значит слово «мэйнстрим», но поняла: это что-то плохое. Продавец спросил, слушала ли я группу Lacrimosa. Поставил мне альбом 2001 года Fassade. Меня слегка покоробило от голоса Тило Вольфа: казалось, ему медведь на ухо наступил. Я знала в этом толк, так как ходила в музыкальную школу и помимо гитары уже тогда занималась вокалом. Но музыка мне понравилась, я нашла ее потрясающе мрачной и возвышенной.

После этого я ходила в «Торговый комплекс» каждый раз, как у меня появлялись карманные деньги. Я так и не узнала имени продавца дисков, но он взял надо мной музыкальное шефство. Он подсовывал мне то, что, по его словам, сделает меня настоящим готом: например, Dead Can Dance, Cocteau Twins, Sopor Aeternus и всякий малоизвестный бельгийский дарквейв. Я стала читать о готической музыке в интернете, куда мне разрешали выходить через модем на целый час в неделю, – и заявлялась в магазин с длинным списком. Но больше всего мы оба любили готик-метал. При этом женский вокал был моим обязательным условием: мне не нравились рычащие волосатые мужики, мне вообще не нравились мужики. Кроме того, я обязательно пролистывала буклет диска с текстами песен, чтобы убедиться в отсутствии сатанизма[6]. Сатанизм был категорически неприемлем: я считала себя верующей и каждый вечер молилась перед иконой. Однажды продавец дисков включил мне альбом польской готик-метал-группы Delight, которую, кроме нас с ним, кажется, больше не знала ни одна живая душа. На обложке альбома была изображена голая мертвая девушка в неестественной позе со струйкой крови, вытекающей изо рта. Я стушевалась и сказала что-то вроде: «Ну я не знаю, мне кажется, что это очень жестокая картинка…» Продавец вспылил: «Готика – это про смерть вообще-то, про боль, страдания и смерть. Девочка, почему бы тебе не купить диск группы “Ленинград”?» Вскоре он исчез и ему на смену пришел другой продавец, который совершенно не разбирался в готике. Я перестала зависать в Торговом комплексе и просто покупала диски на свой вкус. А потом музыкальный магазин закрылся, и на его месте появился магазин домашних растений.

Я была очень одинокой. К тому же я была совсем ребенком, и это бесило: я чувствовала себя вечно юной, но давно повзрослевшей вампиршей Клодией из «Интервью с вампиром» Энн Райс, чьими книгами зачитывались все готы. Конечно, себя я считала гораздо взрослее одноклассников, но понимала, что крутые готы вряд ли воспримут меня всерьез и захотят общаться с ребенком. Однако я все же ждала, когда они придут в мою жизнь. Каждый день и в любую погоду я наряжалась в корсет и тяжелые ботинки, надевала на запястья шипастые напульсники, а на шею – большой крест. У меня была целая коллекция крестов. Я белила лицо маминой пудрой, завалявшейся еще с советских времен, а глаза подводила ее красным карандашом для губ. Своей косметики у меня тогда еще не было, и ярко краситься мать мне запрещала. Однако позже она подарила мне карандаш три в одном: для губ, глаз и скул. Он был перламутрово-синюшный: то, что надо для трупного макияжа.

Я должна была выглядеть так, чтобы свои смогли опознать меня, чтобы у них не оставалось никаких сомнений. И все же мне казалось, что моя внешность недостаточно готична. У меня не было длинного черного пальто, только красная спортивная куртка, которая ужасно сочеталась с длинной кружевной юбкой и «камелотами». Я ненавидела эту куртку. Мне казалось, из-за нее готы меня не примут. Хотелось реветь от того, что мне не разрешают накрасить глаза и губы черным, да и черной помады в магазинах косметики тех лет было не найти.

Когда я приближалась к школе, ноги становились ватными. Так было всегда или почти всегда. В школе я раз за разом переживала навязчивый страх, спускаясь с третьего этажа на второй: боялась, что лестница привела меня снова на третий этаж. В самых страшных кошмарах я бежала на противоположный конец третьего этажа и спускалась по другой лестнице, но снова оказывалась на том же самом этаже.

Директор моей гимназии не любил неформалов. Он за руку ловил ребят, не соблюдающих школьный дресс-код, и визгливо отчитывал, часто доводя до слез. Больше всего он терпеть не мог, когда девочки приходили в школу в брюках. Но поскольку на занятия музыкой я порой ходила сразу после уроков, в такие дни надевала штаны: в юбке на гитаре не сыграешь, так как по правилам надо широко расставить ноги и разместить инструмент между ними почти вертикально. Однажды директор изящно схватил меня за плечо, когда я норовила незаметно проскользнуть мимо, и сказал: «Школа – это храм знаний, а где ты видела, чтобы в храм приходили в брюках?»

Сам директор одевался весьма экстравагантно. Он носил длинный кожаный плащ, сапоги-казаки с цепочками, кислотные рубахи и широкие галстуки с крупным узором. Его было видно издали, как предупреждающий дорожный знак. Бонусом он выливал на себя каждое утро полфлакона дорогого парфюма. Даже если я встречала директора на улице, то сперва среди сотен запахов узнавала тяжелый шлейф, а потом уже замечала ярко-синюю переливающуюся на солнце рубаху и желтый галстук в красный горох. Я не боялась директора, перед которым робела даже моя мать. Мне казалось, он подавляет любое самовыражение, потому что хочет быть единственной яркой личностью в гимназии, – возможно, в детстве ему самому запрещали выглядеть как хочется. В этом я видела его слабость. И хотя он не раз придирался к моему внешнему виду – мне ничего за это не было.

Я высматривала готов в толпе, но они встречались редко и выглядели недружелюбно. Мы пялились друг на друга исподлобья, словно соревнуясь, кто из нас сильнее ненавидит жизнь. В моей гимназии училась девочка-одиннадцатиклассница в длинной черной юбке из трикотажа, с густыми черными тенями на веках и нежным белым лицом. Я наблюдала за ней на переменах. Лидия Чарская, которую я много читала в детстве, в своих историях про пансионат благородных девиц описывала случаи «обожания»: у каждой старшей ученицы была своя «обожальщица» из младших. Старшая снисходила до младшей и дарила ей шоколадные конфеты и надушенные носовые платочки, в то время как младшая строчила старшей восхищенные записки и во всем ей подражала. Я хотела «обожать» эту девчонку. Долго присматривалась, даже пересилила себя и подошла к сплетницам с параллели, чтобы разузнать про нее как можно больше. Выяснить удалось лишь имя – Оля Б., но она предпочитала, чтобы ее называли Тьмой. Мне хотелось подойти к ней, но я думала, что она не заметит такую мелочь, как я. Однако как-то зимним вечером я шнуровала «камелоты» в школьном холле и, подняв голову, увидела перед собой белоснежное лицо Тьмы, взирающее на меня с материнской нежностью. Звонким колокольчиковым голосом она спросила: ты тоже гот? Я сделала трагическое лицо, хотя хотелось закружиться в вальсе и громко крикнуть: «Йес!» Я беспокоилась, что Тьма решит, будто я не тру, не настоящий гот, а малолетняя позерка, каких я и сама презирала. Когда Тьма спросила, что я слушаю, я устыдилась своей любви к Эми Ли и мгновенно предала ее, перечислив несколько самых «элитарных» и малоизвестных групп. Да, сказала Тьма, я тоже их слушаю, а еще я просто обожаю Evanescence!

Я настолько хотела соответствовать критериям тру-гота, что мне бывало стыдно радоваться солнечному майскому дню, приближающимся каникулам или тому, что можно будет целыми днями читать Энн Райс и слушать музыку в CD-плеере. В один такой день, зная, что на меня никто не смотрит, я напевала под нос и летела, не глядя под ноги. Я не заметила, как на миг стала героиней банального ромкома: из-за угла выходил парень и я чуть не столкнулась с ним лбом. Он сотворил ехидную улыбочку, я покраснела и пробормотала извинения. Длинные волосы и выгоревший черный плащ, остроносые черные ботинки с заломами. Редкие усики и небольшая бородка. Невысокий рост. Значительно старше меня, видимо, уже студент. Вне всяких сомнений он был готом.

Я ждала, что еще раз встречу его и заговорю с ним. В дневнике, который я вела в блокноте на замочке, написала: «Мечтаю познакомиться с готическим юношей». В тот же момент мне стало страшно, что мама это прочитает: я вырвала страницу, скомкала и выбросила в мусорное ведро на кухне. Но когда я вернулась попить водички, за столом уже сидела мать, а перед ней лежала та самая смятая страничка, перепачканная жирными пятнами. Лицо матери выглядело зловеще. «Что это?» – спросила она. Я то ли ответила «ничего», то ли ничего не ответила. «И думать не смей», – сказала мама.

Я встретила того парня-гота снова, когда мы с матерью шли закупаться в гипермаркет «Окей». Я ненавидела туда ходить: среди бесконечных темных рядов с продуктами у меня всегда кружилась голова. Мать, проводив его взглядом, засмеялась: «Господи, это что еще такое? Вырядился как дьячок. Козлодоев какой-то». Внутри меня вскипела буря, но я предусмотрительно промолчала. Парень-гот еще не раз попадался нам на глаза, он жил через дом. Каждый раз мать, будто издеваясь надо мной, говорила: «О, Козлодоев идет». Когда она называла его Козлодоевым, мне казалось, будто она черным маркером подрисовывает усы и рога на фотографии моего готического кумира.