Как никогда тяжело приступать к записи, я едва вовсе не изменил себе и не отказался её делать. Причины неисчислимы и фатальны. Первыми среди них стоит назвать вещи, уже поблекшие, – ночное потрясение и утреннюю попытку отринуть его – и насыщенность нового дня. Он не уступает вчерашнему: так же переворачивает всё вверх дном и оставляет больше тревожных вопросов, чем обнадёживающих ответов.

Факт сей наконец подвигает меня прервать пространные рассуждения, у которых всё равно нет стержня, и начать отчёт о сегодняшних прискорбных событиях. Это тем более важно, поскольку, скорее всего, они возымеют неприятные, если не чудовищные, последствия. Не знаю, чего ждать, готовлюсь к худшему. Мой бодрый настрой тает стремительнее свечи, и то и дело я мысленно подгоняю коллег. Они хоть во многом недотёпы, но как же мне не хватает армейской въедливости герра Вабста и его крепких знаний потомственного химика; как нужен мне профессор Гассер, в обширной практике последних лет изучивший анатомию, в том числе возможные аномалии её, не хуже, а в чём-то и доскональнее меня! Впрочем, довольно. Чего нет, того нет.

Итак, прошлую мою запись прервал стук в дверь, я поспешил открыть. Со мной поздоровались, и я немало удивился сразу двум посланцам. Первый – знакомый рыжий солдат из гарнизона Вукасовича – сообщил, что часовой Анджей Рихтер, которого я осматривал вчера на рассвете, к сожалению, скончался. Командующий просил узнать, желаю ли я осмотреть тело и если да, то нужно ли его куда-то везти. Не утаил финал загадочного инцидента… либо побоялся, либо всё же понадеялся хоть на какую-то мою пусть не помощь, но ясность. Понимая, что слухи наверняка уже плодятся и телега с трупом бедного юноши наделает шума, я велел подержать его в холоде, пообещал сам прибыть в Старую Деревню, но отложил визит до второй половины дня – благо он выдался промозглее, чем вчерашний, значит, тело могло подождать. Погода, даже судя лишь по цвету неба и скорости бежавших по нему лохматых тяжёлых облаков, портилась. К слову, она продолжает портиться, отзываясь на наши сгущающиеся неприятности.

Обстоятельство, не давшее мне сразу сорваться в гарнизон, было тревожным и объяснялось в послании второго гонца, щекастого мальчишки лет десяти. Тот вручил мне записку от Капиевского, накиданную крупным, округлым, но неразборчивым почерком. Доктор просил срочно прибыть к нему, взяв все имеющиеся инструменты и медикаменты, и намекал на некие ночные происшествия. Писал он, будучи явно взвинченным: налепил клякс, порвал край листа, а лихая подпись сильно съехала.

Одно воспоминание об улочке, над которой переливалась птичья песня, и о встрече у частокола спонтанно пробудило панику, с которой я не смог совладать ночью: я, кажется, даже вспотел. Разозлившись на себя за эту иррационально трусливую реакцию, я отбросил её, дал мальчику согласие прийти и отпустил. Затем я, уточнив ответ для Вукасовича, выпроводил солдата, а сам стал спешно собираться.

Практикой собственно медицинской я здесь заниматься всё-таки особо не планировал и потому не привёз весь столичный арсенал. Кроме обычного хирургического набора щипцов, игл, ножей, трубок и ложек у меня было только три увеличительных стекла разной силы, немного раствора ртути в склянках и её же в пилюлях, блок спрессованного угля и несколько разномастных бальзамов-микстур, мазей и полосканий из Лондона. Мне не составило труда взять это с собой.

Впрочем, мне почти ничего не пригодилось.

Я сразу почувствовал… да, я, человек рациональный, открыто говорю, я почувствовал: что-то на окраинной улочке разительно поменялось с минувшего вечера. Что-то сгустилось в воздухе, неуловимое, неприятное. К тому же совсем похолодало: по пути я то и дело поднимал воротник, прятал в рукавах ладони, жалел о забытых перчатках и опять сомневался насчёт злосчастных лютиков. Даже нежное кружево изморози на траве вселяло лишь беспокойство. Мир замер, истончился и стал очень, очень хрупким, точно состоял из костей старика. Разрушить его могло любое резкое движение.

Кое-что мне удалось подметить без всяких шестых или седьмых чувств: над улицей висела поразительная тишина. Да, сегодня в верхней точке дня там было тише, чем вчера поздним вечером. Я не различал ни голосов взрослых, ни смеха детей, ни рёва домашней скотины, ни скрипа колёс чьих-нибудь телег, ни даже стонов качающихся веток. Ветер спрятался вместе с живыми существами; спряталось, казалось, всё.

Половина дома, занимаемая доктором, встретила меня пустотой – на стук в дверь никто не ответил. Но, когда я уже недоумённо заозирался, Капиевский показался на крыльце противоположном – там, где намедни сидела с глиняными кружками весёлая, уставшая за день семья. Я приветствовал его; он, бледный и осунувшийся, кивнул и крикнул:

– Наконец-то! Идите, идите-ка сюда, друже!

Приблизившись, я укоренился во впечатлении: Капиевский выглядел неважно, хотя спиртным от него по-прежнему не разило. Но седеющие волосы были не расчёсаны, рубашка совсем помята, а глаза воспалились. Доктор посторонился, давая мне подняться по ступеням, и с присвистом втянул через широкий нос немного холодного уличного воздуха. Видимо, облегчения это ему не принесло. Опухшие веки изнурённо дрогнули.

– Вы не спали? – участливо спросил я, поравнявшись с ним. – Что произошло?

– Вы просили… – он хмуро повернулся спиной, – звать вас на такое. Вот я и позвал. Идёмте поскорее.

Под нашими ногами простуженно заворчали отстающие половицы. Идя через дом, довольно добротно обставленный, я отметил, что все занавески задёрнуты или полузадёрнуты, а где-то закрыты ставни. В угловой комнатушке на полу сидели две девочки, которые пугливо посмотрели на меня и прижались друг к дружке. Капиевский повёл меня дальше, пока наконец мы не оказались в одном помещении со взрослыми хозяевами дома.

Комната была детской – об этом говорили и цветные покрывальца на трёх кроватях, и светлые занавески, и разбросанные грубо сшитые игрушки. Среди них выделялась кукла – одна-единственная, с длинными светлыми волосами из льна, с фарфоровым личиком, в модном синем платье, привезённая если и не из столицы, то из какого-нибудь немаленького города. У моей Мари такая же, правда, черноволосая. Трудно сказать, почему именно кукла приковала мой взгляд в первую минуту, впрочем, я быстро о ней забыл.

Мужчина и женщина с простоватыми, но приятными лицами стояли над кроватью, где лежала девочка – сестра двух мною только что увиденных, очень на них похожая. Бедняжка была неестественно бледна, серые глаза её едва поблёскивали из-под опущенных ресниц. Ужасное подозрение пробрало меня, и я, взяв Капиевского за рукав, посмотрел ему в лицо.

– Это ведь не…

Но он сразу разрушил мои надежды.

– На её шее были следы. Потом исчезли. И, поверьте, я был трезв.

Он сказал это тихо, но родители девочки нервно обернулись. Их погасшие взгляды мазнули по мне и, как под неким магнетизмом, вернулись к дочери. Я подошёл и приветствовал их на немецком, потом на всякий случай ломано на местном, но они уверили меня, что перевод не требуется. Девочка глядела в потолок. Моего появления она не заметила. Я попросил раздвинуть занавески или принести свечу, и мне ожидаемо отказали: больная плохо реагировала на свет.

Пока я щупал ей лоб и руки, считал пульс, приподнимал голову и изучал шею, мне вкратце рассказали, как прошла ночь в этом доме. Оказалось, две сестры малышки Марии-Кристины, Ева и Анна, к полуночи проснулись от непонятного им самим страха, вполне, впрочем, естественного для детей в тёмное время суток. Они захотели поспать у матери, что и сделали, попросившись к ней в постель. Мария идти отказалась. На этом месте мрачного рассказа мать пролепетала: «Она никогда ничего не боялась, даже молнии!»

Как моя младшая, как моя Мари. И даже зовут их так похоже…

Остаток ночи ничем необычным не ознаменовался, но утром третью сестру нашли такой, какая она лежала передо мной, – белой, изнеможённой и почти онемевшей. Она произносила только несколько слов: «окно», «облака», «земля» и «кукла» – то подряд, то по отдельности. Капиевский, как и я, не обнаружил при осмотре ничего, что говорило бы о лихорадке, отравлении, травме черепа или ином недуге, способном так быстро и пагубно повлиять на сознание и тело. Оба мы прекрасно помнили, что вчера вечером все три девочки одинаково цвели здоровьем и оживлением. Теперь же передо мной предстал мотылёк, успевший побывать в страшных сетях паука, вынутый из них слишком поздно.

– Окно…

Мать девочки всхлипнула. Всякий раз, едва звучало «окно…», она шла и приоткрывала его, впуская холодный воздух, или, наоборот, закрывала. Механическое действие не несло смысла, не облегчало состояния больной, но, возможно, переросло в некий ритуал: «Пока я буду делать это, она не умрёт». Вот и теперь мать снова медленно, как во сне, – в движениях её сквозило что-то от французского придворного автоматона – пошла притворить раму. Отец и Капиевский говорили у выхода, безнадёжно косясь иногда в мою сторону. Я с жалостью склонился над еле дышавшей девочкой и положил ей на лоб ладонь.

– Сможешь ты поговорить со мной, маленькая принцесса? – Я понадеялся, что немецкий язык она знает. Родители наверняка сызмальства учат и детей в надежде, что однажды те заимеют лучшую жизнь. – Я хочу с тобой познакомиться. Ты меня помнишь?

Я сомневался, что меня слышат, но девочка шире открыла огромные глаза, такие же пустые, как у Анджея Рихтера. Я различил там ту самую бездну, которой пугал меня Вудфолл, вот только трактовал я её совсем иначе: как тень притаившейся в изголовье Смерти. Я стиснул зубы, гадая, сколько ещё она будет просто стоять, смогу ли я помешать ей. Надежды были слабы, но, оглядев моё лицо, девочка внезапно заулыбалась.

– Помню, – прошелестела она. – Вы смешной друг нашего толстого доктора.

Капиевский не выглядел толстым, скорее могучим. Впрочем, он всё равно был занят разговором и не узнал об этой забавной несправедливой инсинуации. А ещё мы не были друзьями – и едва ли когда-нибудь подружимся. Но спорить я не стал.

– Мария-Кристина… – с усилием выговорила она своё имя и добавила подаренный мной титул: – Принцесса Мария-Кристина.

Как ни странно, я часто вызываю расположение у незнакомых детей – так было всегда, и я давно не ищу тому причин. Хотя в моей физиономии мало что может располагать – не нос же, напоминающий о хищных птицах? Так или иначе, я радовался тому, что она держится в сознании, вцепляется, как может, в мой голос и взгляд. Я с трудом улыбнулся в ответ:

– Что же с тобой стряслось?..

На самом деле я обращался не совсем к ней, не надеясь ни на какие объяснения от ребёнка, но она вдруг будто оживилась: приподняла подрагивавшую руку и прижала к губам пальчик. Во взгляде впервые мелькнуло что-то прежнее, хитроватое.

– Вы… – она тяжело выдохнула, – вы славный. Я открою вам тайну. Хотите?

Лоб был холодным, но бред порой начинается и так, без высокой температуры. И всё же я кивнул, чуть наклоняясь, старательно изображая заинтригованность:

– Очень интересно послушать…

Девочка прикрыла глаза и выпалила – быстро, по-моравски глотая окончания:

– Айни. Ко мне приходила Айни. Она позвала меня с собой. Она теперь тоже принцесса – только там, не среди нас. Красивая. Совсем как моя кукла.

Слишком много слов, много сил. Мария-Кристина снова захрипела, зажмурилась, хватая ртом воздух; на ресницах блеснули слезы. Я слегка сжал её руку, она впилась в меня:

– Она там больше не несчастная. Но мне так страшно идти туда… я не захотела.

На миг она открыла глаза, и – я готов был поклясться – радужки залила тёмная насыщенная синева, близкая к черноте. Тут же наваждение пропало, но в который раз я озаботился ясностью своего ума. Что же мне мерещится? Или это просто пляска теней?

– Не бойся… – Губы едва разомкнулись, но я не мог, не смел отмалчиваться в ответ на подобное. – Ничего не случится. Тебя никто не заберёт.

И всё же я говорил, не зная, в чём её уверяю и имею ли на это право. Когда она, кивнув, совсем затихла, я отстранился, отпустил её пальцы и методично, упрямо продолжил осмотр. Белки глаз и зрачки. Рот. Уши. Лимфатические узлы. Сердцебиение. Высыпания на коже. Брюшная полость. Девочка делала всё, о чем я её просил: переворачивалась, поднимала руки, размыкала губы, но не произносила больше слов, и казалось, мы с ней, хотя и можем друг до друга дотронуться, существуем в каких-то разных слоях реальности. И, как я ни стараюсь, к ней мне не пробиться.

Закончив, так и не найдя ничего хоть немного необычного, я оглянулся. На меня смотрели, разговоры давно стихли. Вымученно, презирая сам себя, я нарушил молчание:

– Я вряд ли смогу сейчас помочь. – Я даже не знал, к кому обращаюсь. – Я не понимаю, что с ней. Наблюдайте состояние, держите меня в курсе, и… мне жаль.

Никто не ответил, но девочка, шевельнувшись, вдруг снова подала голосок:

– Пусть ко мне зайдёт священник, потом, попозже. Я… люблю его.

Мать с мольбой посмотрела на меня и всхлипнула; ноги её, кажется, подкосились.

– Доктор, может быть, всё-таки… вы же… вы…

Конечно, она восприняла слова о Бесике как просьбу об исповеди.

– Я слышал, втирания ртути помогают от всего! – встрял и отец. – У нас есть! Вы…

– Не от всего, – грустно возразил я. – Более того, они часто опасны. Ни в коем случае не делайте ничего подобного. Лучше дайте ей поспать, поите горячим, чтобы ушёл озноб, и пустите сестёр: пусть попробуют развеселить её. Иногда в простоте – сила.

Её мать заплакала. А я, стоящий истуканом, так и не смог произнести очевидное: возможно, сердце – ведь нет сердец чутче детских – действительно подсказывает принцессе, что она вряд ли уже попадёт хоть на один земной молебен. Погладив её спутанные волосы и оставив укрепляющего бальзама – скорее родителям, чем ей, – я вышел на крыльцо, а там едва удержался от того, чтобы привалиться к деревянной опоре. В горле стоял ком. У меня не было такого очень, очень давно. Эти два проигранных Смерти сражения – с юным часовым, с малышкой – усугублялись тем, что я не успел даже побороться за ускользающие жизни. Я лишь смотрел, притом не слишком много видя: мне будто завязали глаза, и давящую повязку бессилия я осязал на раскалывающейся голове.

Она на мне и ныне.

Капиевский вскоре присоединился ко мне на улице и аккуратно притворил дверь – провожать нас, разумеется, не вышли. Не говоря, мы прошли вдоль дома ко второй, докторской половине, и там я опять понуро остановился. Капиевский пристально посмотрел мне в глаза. Там не читалось упрёка, одна затравленная обречённость: «Вы ничего не можете, вы и ваша Вена, а впрочем, я не удивлён».

– Я слышал, – пробормотал он, кашлянув, – что она вам нашептала.

– Про… – я мучительно разгонял туман в рассудке, – какую-то…

– Айни, – напомнил он. – Я называл вам это имя вчера. Дочурка швеи, умерла недели полторы назад, а болела так же. У нас, правда, поговаривают… – доктор понизил голос, – будто новый муж матери девочку поколачивал, да и не только поколачивал, вот и иссохла. – Бесчеловечный подтекст был очевиден. – Странное было дитя, неприкаянное, диковатое. Знаете, она будто не против была умирать. Я говорю ей тогда: «Ты не бойся». Она смотрит и… «Не боюсь. Это им будет страшно». Бесёнок был тот ещё… – Он тепло усмехнулся. – Жалко… Её жена моя, язва немецкая, так любила, даже бусы свои давала носить, и я любил… А знаете, какая ей больше всего нравилась сказка? Там Огненный Змей лики мертвецов надевал и по хатам их домочадцев ходил! Все дети боялись, а Айни-то нравилось! – Его заплывшие глаза вдруг заблестели слишком очевидно.

– Вы ещё говорили, раны на шее были? – стараясь не замечать этого, уточнил я.

– Да. – Теперь он сосредоточенно глядел вперёд, на частокол. – С ними хоронили. А скоро схоронили и отчима… дня через четыре. Только там вот укусов не было, сердце разорвалось.

«Не от страха ли?» – подумалось вдруг. Я опять вспомнил вчерашнее возвращение – бегом, по-заячьи! – в «Копыто». Даже в безветрие это вызвало озноб. Мои нервы, решил я, совсем сдали, и то ли ещё будет. Пора самому начать пить собственные бальзамы, иначе в Вену меня повезут, лишь чтобы подвергнуть соответствующему лечению. Как можно небрежнее я поинтересовался:

– А сегодня ночью вы ничего подозрительного не слышали? Или ещё кто-нибудь?

Капиевский тоже поёжился, растёр покрасневшие руки и мотнул головой:

– Ночью тут лучше не слушать, да и не смотреть. Я не верю в вампиров, а всё равно обычно хлебну крепкого и…

«Неверюневерюневерю». Это напоминало заклинание. Заклинание или самообман. Я невольно взвился и забыл о том, что обещал себе вчера, повысил голос:

– Вы говорите, что не верите, не первый раз!.. – Я запнулся и повёл носом. – Но ваше поведение выдаёт обратное, а проём вашей двери натёрт чесноком. Почему?

Ненадолго повисла тишина. Я досадливо топнул по хрусткой белёсой траве. Я понимал, что злюсь не на него, а на себя, опять, но не мог ничего поделать.

– Смеётесь надо мной? – беззлобно, не смутившись, а только устало вздохнув, спросил Капиевский. – Милости прошу. Сам иногда смеюсь.

Я ответил отрицательно. Мне перестало быть смешно, потому что улыбавшаяся мне с частокола облизывавшаяся окровавленная девочка – то ли красавица, то ли чудовище – была похожа на куклу. Ту самую, которая осталась лежать в детской комнате с задёрнутыми шторами. Принцесса. Там, не среди нас. С такой, наверное, станется запугать отчима, но побрезговать его даже кусать. А прихватить в тёмный мир подружку?..

Да нет, какая чушь, какая чушь.

– Пожалуйста, – бросил я, уже собираясь уходить, слишком резко из-за того, какой океан желчи во мне кипел, – постарайтесь решить свой вопрос веры поскорее, вы можете мне пригодиться.

Но безнадёжный выпад не достиг цели. Я снова налетел на незаурядного упрямца, готового и способного мне противостоять. Капиевский, поднявшийся на крыльцо, расправил плечи, подкрутил правый ус и остро глянул на меня сверху вниз.

– А вы-то точно решили свой?.. Не пора ли задуматься, хотя бы ради детей?

Я мрачно промолчал.

– И, знаете… мы как-то надеялись, что это вы нам пригодитесь. – Он, не отводя взгляда, положил массивную ладонь на дверную ручку. – Простой ведь человек, ну, были когда-то… Не хотелось мне верить, что рожа-то чиновничья везде одна и приказики – одни.

В тот миг я окончательно определился с его национальностью: действительно малоросс, более того, так называемый kosak. Это их феноменальную гордость и вольнолюбие всё время отмечают солдаты и путешественники: они не признают ни царей, ни министров, и только делом можно завоевать их расположение. Я в расположении не нуждался и вправе был вовсе потребовать повиновения. Но я лишь отвёл глаза.

Потому что все жители города, которых я пока узнал, говорили похоже, и все – по делу. От скольких ещё людей я услышу прямо или косвенно про свою рожу? И что смогу сделать с обстоятельствами, которых не порождал? Не я выдумал вампиров. Не я поставил править этими землями чёрствого солдафона. И даже не я разворовал государственные деньги, выделенные на дороги и больницу. Но отвечать – мне.

– Я приложу все усилия. – Я прокашлялся. – Но для этого должен понять ситуацию. Пока я делаю единственно возможное: наблюдаю. Даже если я столкнусь с тем, что будет тяжело принять… – Он ждал, и мне пришлось поднять глаза. Закончил я, поражаясь, как естественно это удаётся и как твёрд голос: – Я буду бороться. И помогу. Знаю, звучит пока расплывчато и патетично, но…

Что за «но», я не знал. И уже даже злился на себя за эту отповедь, в которую всё равно не поверят. Капиевский всё так же смотрел на меня вполоборота, я уже ждал от него плевка или какой-нибудь малоросской брани… Но вдруг он слегка улыбнулся и кивнул:

– Нет, звучит недурно. Добро, побуду заодно вашими глазами, ушами… а там решим. – Тон его заметно смягчился. – Я же вижу: вы не бездельник и не чурбан, просто в тупике. Я там же. Вместе-то попроще.

– Как птицам нести дом, – тихо кивнул я. Мне чуть полегчало. – Спасибо.

Мы попрощались вполне тепло. Напоследок Капиевский попросил:

– Увидите случайно нашего священника – умолите поскорее выкроить минутку для этого дома. Я сейчас сам пошлю за ним, но кто знает, где он.

Я кивнул. Мысль о Бесике, мелькнув в омрачённом сознании, ничего там не рассеяла. Для Рушкевича беда с девочкой будет очередным доказательством… чего? Чего, если я не знаю даже, что написать Императрице, чтобы не напугать её или не рассмешить? Я не ведал, как она отреагирует на набор фактов, которые я сейчас могу ей предоставить, и уже в который раз решил забыть пока о корреспонденции. На неё всё равно не имелось времени.

Всё столь же угрюмый, я покинул Капиевского, заглянул в «Копыто» за более специфичными инструментами вроде ретрактора[46] и вскоре, отыскав скучавшего извозчика, направился в гарнизон. Путь казался ещё унылее, чем накануне, зато судьба подкинула мне не такой скверный тарантас. У него, правда, потекла крыша, едва зарядил дождь, но здесь было теплее, чем в открытой телеге. В который раз я подумал о том, что Януша стоит почаще привлекать к поездкам… правда, в места с более терпимыми дорогами, чем эта – грязная, раздолбанная и смертельная для наших колёс. Чёртов Мишкольц с его загребущими лапами… Размышляя так, я смотрел в окно на пустоши, рощи, потом – на кладбище, у ворот которого мокли двое солдат. В этот раз – снаружи.

Старая Деревня, как и дом Капиевского, встретила меня подавленной тишиной. Ржание пегой лошадки, запряжённой в тарантас, прозвучало буквально громом. Намедни Бесик успел, помимо приветствий, прощаний и благодарностей, научить меня некоторым простым фразам на местном наречии, так что я смог попросить извозчика подождать меня и отвезти обратно. Тот оживлённо кивнул и даже предложил, кажется, «посильную помощь»: видно, его очень радовали внезапный заработок и сам факт нужности столичному чиновнику. Я отказался. Дружелюбный светловолосый увалень, руки которого могли удержать большущую дубину, но не скальпель, едва ли помог бы мне в предстоящем деле, да и за его нервы я опасался. Посмотрит, как я вскрываю грудную клетку мертвеца, – и к вечеру я прослыву в городе, например, пожирателем сердец.

Я спрыгнул на каменистую почву. С травы давно сошла утренняя изморозь; дождь продолжал противно моросить, и сначала я решил, что именно поэтому не вижу никого возле домов. Лишь в паре-тройке окон мелькнули хмурые нечёткие лица. Солдаты не выглядывали ни чтобы поздороваться, ни чтобы прогнать меня или выяснить, что мне нужно. Даже пёс не лаял. Не пропал ли?.. Невольно я ускорил шаг.

Что-то подсказывало, что Вукасовича стоит поискать в самом опрятном из местных домов, а значит, нужно углубиться в деревню. Но уже скоро командующий – на этот раз без красавца Альберта – сам вышел мне навстречу. Он выглядел получше Капиевского, но в глазах я подметил нервный блеск.

– Ну вот и вы! – Приветствие постарались сделать более-менее бодрым, но прозвучало всё равно натянуто. – Хорошо, что поторопились. Не радует меня мысль долго держать здесь тело, пусть уже закопают поскорее…

Я подошёл и пожал его крепкую, горячую руку.

– Соболезную, что так случилось. – Напоминание, что и здесь я не смог ничему помешать, укололо меня, но Вукасович едва ли заметил мои эмоции. Казалось, он погружён в себя и опять ведёт разговор механически. Ещё один угрюмый автоматон.

– Идёмте, – невыразительно предложил он, отворачиваясь. – Провожу.

Он вывел меня к «домашнему госпиталю», где мы были вчера. Тёмное ближнее помещение сейчас пустовало, следующее – спартански скромное, уместившее ещё несколько коек, – тоже. Из самой дальней, видимо, жилой комнаты выглянул гарнизонный медик, сонно моргнул совиными глазами, кивнул мне и снова закрыл дверь. Сопровождать нас ему явно не хотелось. Хотя он как раз мог бы быть полезен, я пока не настаивал на его ассистировании. Как и в случае с кучером, я опасался лишней паники, если вдруг обнаружу хоть что-то неординарное.

Вукасович пересёк лазаретную часть и, взяв со стола лампу, провёл меня ещё в какое-то небольшое, заставленное заколоченными ящиками помещение вроде кладовой. Там он открыл новую дверь, за которой начинались крутые выщербленные ступеньки вниз.

– Наверное, раньше был погреб. А мы вот так используем, – пробормотал он, качнув лампой. По стенам заметались угловатые тени.

Ступенек было с дюжину, а спустившись, мы оказались в маленьком, где-то шести шагов в длину и ширину, холодном помещении, у одной из стен которого и лежало обёрнутое в кусок светлой материи тело.

– Часто вы так? – невольно удивился я. – Отличное место для анатомического театра…

Пропустив меня, Вукасович попятился и поднялся на одну ступеньку. Я обернулся. Вид у командующего был сейчас особенно хмурый, а скудность освещения делала дисгармоничное лицо похожим на скорбную и жуткую каменную маску.

– Знаете, доктор… – он запнулся, – редко у нас покойники залёживаются, ну, и вообще. Я стараюсь, чтоб мои молодцы не болели, а уж тем более не… попадали в такие «театры» и… – Он безнадёжно махнул рукой, и мне вновь стало тошно.

Австрийская армия – как и любая, как и, в принципе, любой сложный общественный организм – всё ещё подвержена такому множеству недугов и пороков, что иногда её победы вызывают в просвещённых кругах справедливое удивление. Наш век восторженные головы уже зовут великим, не замечая за прогрессом непроходимой грязи, которую ещё разгребать и вывозить. Жестокая муштра, бюрократия, междусобойство, казнокрадство и отсталая медицина – капли в море. Равнодушие командиров к солдатам настолько естественно, что встретить здесь, в глуши, кого-то вроде Вукасовича – невероятно. Он ведь не красовался передо мной – приличные, насколько возможно, дома, здоровый вид людей, некий дух братства, который я уловил даже над постелью бедного Рихтера, всё доказывали. Вукасович дорожит гарнизоном, прекрасно понимая, что не многих из этих неродовитых, не избалованных покровительством ребят ждёт лучшее будущее в лучших краях. Какая же несправедливость правит миром, деля его на цветущие лужайки и тёмные задворки.

– Я понимаю, – нейтрально сказал тогда я, склоняясь над солдатом.

Осмотр мёртвого тела подтвердил вчерашнее впечатление от беглого осмотра живого. Рихтер не походил на человека недоедавшего или, например, злоупотреблявшего спиртным. Сложение его было нормальным, и, если забыть странно заострённые черты и скрюченные агонической судорогой пальцы, часовой казался здоровым юношей. Грудная клетка и суставы не подвергались деформации, живот не имел вздутостей, в полостях тела не обнаружилось даже паразитов. Повреждений, будь то следы якобы зубов на шее или гематомы от побоев, я тоже не нашёл. Кожа уже приобретала характерный тон, но на этом присутствие Танатоса оканчивалось.

– Вы будете его… ну, совсем потрошить? Грудь вскрывать, вынимать что-то? Могу позвать Шпинберга, пусть уже поможет, старая скотина…

Голос Вукасовича заставил меня обернуться. Командующий отлучился лишь раз, за кипятком, а всё остальное время мужественно наблюдал за мной – с плохо скрываемым отвращением. На окровавленный ретрактор он глядел вовсе в ужасе, как на орудие пыток. Я его понимал. Он видел наверняка немало покойников, но едва ли часто лицезрел проводимые с ними исследовательские манипуляции. Он, с его старой закалкой, вероятно, считал – как и многие, – что мёртвое тело неприкосновенно даже для учёных. Иезуиты умеют накрепко вбивать подобные «истины». Обезглавить труп какого-нибудь «вампира», как делает взбесившаяся толпа, – пожалуйста, но почерпнуть из одной угасшей жизни знание для спасения других – о нет!

– Я не вижу смысла. – Я не щадил Вукасовича, я действительно сомневался. Вскрытие грудины было бы трудоёмким процессом: рёбра, особенно молодые, – материал упрямый, а даст ли это что-то? – Вчера я слушал его сердце, и оно не вызвало у меня вопросов. Вопросы у меня совершенно к другим вещам, и… – я, вздохнув, поднялся и принялся ополаскивать руки и инструменты, – полагаю, искать ответы нужно иначе. Просто похороните его. И… спасибо за содействие.

Вукасович выдохнул, закивал. Я накинул ткань на тонкое красивое лицо солдата, собрал весь свой устрашающий инвентарь и отступил. Командующий уже поднимался по ступеням, словно спеша увести меня отсюда, пока я не передумал.

– Жаль его родных, – проговорил я. – Не единственный сын в семействе, надеюсь?

– Да родных нет, кроме сестры, и та живёт с монашками. Не буду пугать бедняжку историями про нечисть… напишу, что погиб героем, ну, в стычке с местными… – Он задумался, но никаких «местных» врагов не выдумал и нервно махнул по привычке рукой. – Да и просто вышлю его трёхмесячное жалование… и письмо последнее…

Вукасович говорил, идя передо мной, держась очень прямо и до судороги сжимая левый кулак. Я ему не ответил, давая время прийти в себя. Возможно, потерю солдата он осознал лишь после моего «похороните». Так бывает.

На улице по-прежнему моросило, небо оставалось серым и разбухшим, напоминало невскрытый нарыв. В каком-то из домов обиженно лаял пёс. Мы пошли через безмолвную деревню в сторону кучера. Вукасович чеканил шаг, успевать за ним едва удавалось.

– Совсем никого нет. – Осматриваясь, я внезапно подметил непонятную деталь. – По домам сидят?

– Да, кто будет бродить в дождь? – пожал плечами Вукасович.

Я кивнул и без паузы задал новый вопрос:

– А что же, вы не даёте им топить? Дыма над крышами что-то почти нет…

Я не ошибся в смутных подозрениях: командующий остановился как вкопанный. Пристально посмотрел на меня, сжал и второй кулак. Я ждал. Наконец, негромко выругавшись по-моравски, Вукасович с неохотой признался:

– Нет многих. Ищут.

– Не того ли, кто напал на герра Рихтера?

Он желчно хмыкнул, и я, как вчера, понял, что вот-вот мне преподнесут очередной неприятный сюрприз.

– Да где уж такое найти… Бвальс пропал. Он дежурил при Рихтере, когда доктор уснул, а выходит тот утром из комнаты – нет Бвальса, а сам Рихтер холодный уже. Думали, в городе юнец, может, пьёт с горя – всё-таки очень они трепетно дружили. Ничего… найдём, не переживайте. Не хотел пока поднимать шума.

Я кивнул. Весть о том, что, вероятно, было лишь отчаянным дезертирством, мало обеспокоила меня; куда больше я насторожился из-за попытки её утаить и самого настроя Вукасовича. Пустой, потерянный, он казался больным. Понимал ли вообще, на каком свете находится? Возможно, стоило предложить и ему полечиться присланным мной бальзамом или просто взять выходной на сон и отдых… Но я ничего не высказал, только пожелал удачи и стал прощаться. Вукасович пробормотал, уже пожимая мне руку:

– Жаль всё-таки Рихтера… золотое сердце. Хорошо хоть, священник его повидать успел, ночью приходил. – Но во взгляде опять мелькнуло что-то тревожное, и я это уловил.

– Герр Рушкевич? – Я уточнил, просто чтобы протянуть разговор.

– Он, кто ж ещё… Явился, обёрнутый, как в саван, в эту свою тряпку. Видимо, неудачно его разбудили, нервный был какой-то, ну, хохлился. Но Рихтеру полегчало после того, как… ну, поговорили. Сказал тогда: «Как святой снизошёл».

Лицо командующего всё ещё выражало некую не поддающуюся описанию и не соответствующую словам эмоцию, точно он не слышал сам себя.

– Что-то не так? – мягко поинтересовался я, подразумевая «…с вами?». Но Вукасович, решившись, заговорил вдруг абсолютно про другое:

– Ну очень он был мрачный. Да и часто мрачный, и Альберт его дичится. У меня от него вообще мурашки со времени, как он сюда вернулся, может… – неожиданно Вукасович как-то нехарактерно для самого себя, по-мальчишески хихикнул, – грешник я, расправы Господней страшусь да служек Его?

Разговор нравился мне всё меньше, за Бесика хотелось вступиться, но я понимал, что это будет странно, и просто ждал, всем видом демонстрируя жалость и понимание. Мало ли что приходит в голову в минуту горя, врагами и подозрительными личностями может казаться весь род людской.

– А впрочем, все мы грешники, – уже ровнее, даже буднично подтвердил мою мысль Вукасович и сплюнул на землю. – Да, доктор?

– Возможно, – сдержанно откликнулся я. Мне не хотелось – и не хочется – задаваться вопросом, прибавились ли две неспасённые жизни к списку моих грехов.

– Я вот стрелялся, – вдруг проговорил он, и я постарался изобразить удивление. – Знали бы, за какую чушь! Был влюблён в светлейшую Императрицу, писал ей стихи, думал, как бы, ну, довести до сведения, ну платонически, конечно, и все геройствовал, думал, буду, буду сражаться так, чтоб представили ко двору… не успели: приятель и стихи осмеял, и мои чувства. «Где тебе, ослу?», – говорит, а я… в лицо ударил, а потом и вызвал.

– Убили? – сочувственно спросил я.

Моя монаршая покровительница не ветреница, но историй о безответном рыцарском служении ей я знаю немало. Свет аристократии и офицерства пресытился изнеженными и праздными красавицами, его всё больше будоражит деятельная незаурядность. Влекомые прежде Афродитой и Персефоной тянутся к Афине и Артемиде; в какой-то момент, едва прибыв ко двору, и я попал под это суровое, холодное, дышащее Марсом, а не Венерой обаяние, но благо ненадолго. Я уже тогда был суховат для пылких чувств, и в любом случае оба мы слишком ироничны и заземлены, чтоб стать крепкой парой.

– Что вы, был бы обезглавлен, – напомнил Вукасович с невесёлым смешком. – Но ранил и порвал все связи. Знаете, меня даже не смех его покоробил, а это самое «Где тебе?», пусть оно и правда. Мне и сейчас кажется, нет хуже слов для человека.

Я подумал о Бвальсе, о Маркусе и не мог не согласиться. Иногда неверие в кого-то даже хуже нежелания ему помогать; иногда помощь не нужна, а ободряющее слово – необходимо. Вукасович тем временем продолжил, переступив с ноги на ногу:

– Ну и вот. Исправляюсь. Сейчас думаю, что, может, всё и хорошо сложилось. Перестал рваться назад. Может, моё это место. Может, я нужен… – Он, похоже, опять вспомнил погибшего солдата, рот его дрогнул: – Им нужен. Чтобы хоть не были как я.

– Судьба часто приводит нас в нужные места неисповедимыми путями, – вновь согласился я и постарался улыбнуться. – И да, вас, похоже, привела, но вряд ли как дурной пример, скорее наоборот. Мужайтесь. И держите меня в курсе происходящего здесь.

Мы попрощались. Я забирался в тарантас, а за моей спиной всё не утихал собачий лай. Казалось, я слышал его ещё долго, за скрипом колёс и хрустом камней. В окно я не выглядывал, просто смотрел перед собой и думал, думал, думал, даже не отдавая себе отчёта в предметах размышлений. Их было слишком много, и они мешали друг другу. Мелькнуло только странное желание в чём-то исповедаться, но я поскорее его отмёл.

Вернувшись в «Копыто», я первым делом отыскал Януша и выбранил за то, что не попадается мне на глаза и отлынивает. Защищаясь, малый отпустил то же замечание о дорогах, какое приходило в голову мне самому, и поклялся впредь быть наготове по первой моей прихоти, на чём мы и расстались. Я без аппетита пообедал в полупустом зале, под заунывное бормотание и шлёпанье игральных карт. Дважды наружная дверь распахивалась, заходили гарнизонные. Они обшаривали взглядами столы и исчезали, для многих оставаясь незаметными; мне же было известно, кого они ищут, и невольно я сам стал вспоминать герра Бвальса – высокого, чернявого, вспыльчивого, как порох. Мы обменялись буквально несколькими фразами, не все были любезными, и всё же я поймал себя на мысли: от всей души надеюсь, что молодой гарнизонный просто сбежал. Как он сказал? «Что, если она вернётся за нами?..» Нет, нет, чушь.

Другой запоздалой мыслью было: зря я не заглянул на кладбище, не сорвал новый цветок взамен сгнившего. Впрочем, её я отмёл быстро: скорее всего, те лютики помёрзли, да и значимыми хоть сколь-нибудь на фоне угасших жизней казаться перестали.

Поднявшись к себе, я набросал записку Маркусу. Я решил пока не упоминать в череде открытий ужасную девочку на частоколе и задал лишь пару насущных вопросов о грядущих научных делах; ответ мне, к слову, принесли всего минут за сорок. После этого краткого послания пришла очередь письма Императрице, над которым я корпел час и которое в итоге получилось неприлично расплывчатым. Я, конечно, доложил о фальсификации корреспонденции и поведал об общих впечатлениях от Каменной Горки. Но очень быстро, строке на пятой, я понял, что обнадёжить Императрицу мне совершенно нечем, да и обещать скорое возвращение нет смысла. А ведь я верил, что сделаю всё за неделю, о наивный глупец! Я отложил письмо, дабы дополнить завтра, когда мысли прояснятся. Та же судьба постигла объединённое послание для отставших коллег.

Дождь продолжался. Глянув на часы, я вдруг понял, что у меня есть шанс успеть на важное мероприятие, вчера мною пропущенное. Это воодушевило: хоть какой-то план! Я спустился с жилого этажа и, обнаружив Януша с пивной кружкой, велел ему закладывать. Вскоре мы направлялись к той городской площади, с которой и началось моё знакомство с Каменной Горкой. В часовне вот-вот должна была начаться вечерняя служба.

Стены кровоточили сегодня крайне обильно. Конечно, причиной тому был дождь, вымывавший из стыков глину, но как же её оказалось много! Тёмно-красное, тёкшее по медовому, оставляло гнетущее впечатление. Януш сразу перекрестился и юркнул под крышу; я же зачем-то тронул стену пальцем, провёл по ней – мокрой, шершавой и неожиданно тёплой. Алый след остался на коже, и я поймал себя на немыслимо глупом желании его лизнуть. Но две пожилые прихожанки уже посматривали на меня с суеверной тревогой, и я, отказавшись от идеи и обтерев руку платком, поспешил за группкой людей в сводчатое, слабо расцвеченное закатными отблесками витражей помещение.

Должен сказать, часовня, на словах католическая, о Римском законе напоминает мало. Скромная, с бедным алтарём и блеклыми фресками, кое-где не сохранившимися, она являет собой типичный образец того, что мне встречалось в провинциях, не покорившихся Папству. Здесь и впрямь жив дух Гуса, чьё имя вместе с именем Лютера поскрипывает кое у кого на зубах. Бесик сказал: «Здесь рады каждому, кто почитает Христа…» Сегодня я примерно понял, что он подразумевал, и это пополнило список вещей, о которых Императрица не услышит: сама она слишком радеет за католиков и, как мне порой кажется, хочет, чтобы они одни остались на Земле. Это чересчур даже для меня, натерпевшегося от протестантов.

Я успел аккурат к началу службы, которую нет нужды описывать. По обычаю и ходу она примечательна разве что одной деталью, которую я упомяну далее. В первую же очередь не могу не отметить, как поразила меня обширность внешне небольшого помещения: оно вместило полторы сотни людей! Некоторые – кому не хватило места на деревянных скамьях – стояли сзади, давая мне возможность затаиться в толпе и не привлекать внимания. Пришли даже многие солдаты.

Моя надежда оправдалась: на кафедре стоял сам Бесик, одетый, правда, всё так же неброско, не в расшитое парадное облачение. Перед службой он упомянул о двух смертях и попросил молиться об усопших – на местном, но я понял по именам и по тому, как дрогнули многие лица. Да и сам я ощутил укол боли, поняв, что маленькой соседки Капиевского больше нет.

Бесик начал тихую проповедь. С пристальным вниманием я слушал его голос, разлетающийся под промозглыми сводами, бережно подхватываемый их поразительной акустикой. Служба прошла, к моему удивлению, частично не на латыни, и чем больше я внимал, тем мудрёнее казались славянские слова. Поэтому я просто погрузился в завораживающее чужеземное звучание и попытался лучше рассмотреть лицо Бесика, бледное, твёрдое. Опасная смелость, думал я. Но ведь слово Божье непросто донести до тех, кто внизу, особенно если оно облечено в умирающий древний язык. Гуситы, кажется, тоже требовали служб на родном наречии. Эти псалмы… гуситскими они, судя по вставкам на латыни, не были. Значит, кто-то адаптировал канонические. Неужели сам Рушкевич?

Когда служба кончилась, не все и не сразу устремились к выходу – а ведь подобное традиционно для Вены, где время слишком дорого, чтобы тратиться на минуты внутренней тишины. Нет, многие долго ещё сидели или стояли в раздумье, а кто-то поспешил к кафедре. Я подождал немного, но толпа вокруг Бесика не рассеивалась. Горожане буквально облепили его: кто-то, судя по улыбкам, делился радостями, кто-то сдавленно сетовал – и все поголовно, казалось, хотели к нему притронуться. А он тихо внимал, отвечал, утешал, поздравлял, но неужели… неужели его могло хватить на каждую подопечную душу? Понаблюдав, поняв, что не пробьюсь, да и не стоит, я вздохнул и вышел на улицу проветрить голову: необъяснимо, но служба возымела на меня мощный эффект, какой религиозные мероприятия оказывали только в юности. Но ни сбросить эту сладко-горькую эйфорию, ни даже достаточно далеко отойти от часовни я не успел: меня, потерявшего бдительность, наконец перехватил один из тех, кого я справедливо опасался. И я не о вампирах.

– О! – так утвердительно и бодро пробасил мне огромный герр в парике, стоявший у толстобокого экипажа. – Я знаю! Это вы, вы, барон ван Свитен, знаменитый доктор!

От вида париков я настолько отвык, что, медленно просыпаясь, надолго задержал на белой, как снежная шапка, громаде рассеянный взгляд. Тем временем мне представились:

– Михаэль Штигг! Аптекарь! Единственный в городе. Потомственный, а род ведём от самого Агриппа, или как его… Решил, так сказать, завязать знакомство!

– Очень приятно, – отозвался я сдержанно. И как, как только он меня поймал?!

Я хорошо представлял, как развернётся беседа, – так она и развернулась. «Как вам наш городишко? Прескверный, правда? Нет? А, ну конечно, у нас своё очарование, особенно для вас, городских голов, давно не нюхавших хорошего воздуха. Как находите наши нравы? Просто дикари, но ведь все мы не без греха! Какие новости в столице? Ах, автоматоны, какая прелесть! Что поделывает Императрица, не собирается с визитом? А её многоуважаемый муж? Вы и с ним знакомы? Ах да, конечно же! А что аптечные лавки в Вене? А мою вы видели? Да, одни местные мази, да корешки, да пилюли раз в месяц по завозу, но уж чем богаты… Заезжайте, как будет у вас часок, на карты и вино. Вечерок устроим, мы умеем. Не любите? Устали от шума? Жаль, жаль, но что ж, понимаю, тогда просто так!» Всё это не требовало особой реакции – с людьми, слышащими больше себя, чем других, обычно достаточно кивать, особенно если не хочешь, чтобы тебя осаждали вечность.

К счастью, у меня не вытребовали точную дату визита, и я понадеялся уклониться, сославшись на завалы неотложных дел. Штигг не был неприятным, за беседой даже пару раз пытался подсунуть мне засахаренный фундук из красивой серебряной бонбоньерки, но всё же не хотелось растрачиваться на дань вежливости. Откровенно говоря, давящее чувство вины также не располагало к светским развлечениям; про себя я решил, что если и приду на чей-либо здешний вечер, то уже добившись хоть каких-то рабочих результатов.

Наконец я спасся от радушного аптекаря и уже собрался на всякий случай укрыться от новых посягательств в карете, но тут же меня окликнули снова, теперь тише и церемоннее:

– Герр доктор? О, неожиданно… Добрый вечер, вижу, вы совсем освоились.

Ко мне неторопливо шёл Фридрих Маркус, усталый и тоже явно не без труда вынырнувший из размышлений, религиозных или деловых. Приблизившись, он хотел поклониться, но я торопливо подал руку, как мы здоровались впервые. Секунды две он глядел на мою ладонь не то с удивлением, не то даже смущённо, но тут же эмоция сменилась прежней невозмутимостью. Наши пальцы соприкоснулись, глаза встретились.

– А ведь я ещё во время вашего визита изумился, как вы… – он помедлил, – неформальны. Интересная черта при ваших регалиях.

– Я всё ещё считаю – и стараюсь оставить – главной своей регалией врачебную деятельность, – ответил я, надеясь, что горечь и ирония в мой тон всё же не пробились. – А она не предполагает никакого лакейства в мою сторону.

– Лакейства… – Маркус прикусил губу. – Вот как вы видите статус.

Колеблясь с ответом, я всё приглядывался к нему и пытался определить возраст. В приёмной с этим не совсем заладилось, не то из-за его в буквальном смысле накрахмаленности, не то из-за надменности. Я, несомненно, понял, что передо мной человек молодой: младше, например, встреченного в пути Вудфолла. Двадцать пять? Вспомнилось услышанное вчера – о столичных мечтах Маркуса и о том, как поступает с ним Лягушачий Вояка. Сколько он уже так?..

– Вам, наверное, смешно, – с грустью проговорил Маркус. Он тоже пытливо смотрел на меня. – В приёмной я ведь не думал, что вы правда пожмёте мне руку.

А так было и не сказать. Столько спеси…

– Зачем же вы её протягивали? – пряча мирную насмешку, уточнил я.

– Решил вас проверить. – Голубые глаза блеснули из-под довольно тяжёлых век. – Считайте так.

Мальчишество, во всей красе. Может, года двадцать три, не больше, и просто рано продвинулся по службе? Скорее всего, Мишкольц, сразу вцепился в эту умную голову, поняв, сколько задач можно туда вместить и сбросить с плеч. Не посвящая особо юнца в некоторые нюансы вроде украденных казённых денег, которых Маркусу, судя по застиранным чулкам и облезлому меху на плаще, не перепало. Самыми дорогими и новыми вещами на нём по-прежнему были парик и выглядывающий из-под воротника камзол.

– И как, я прошёл проверку? – поддразнил я, но Маркус не ответил напрямую. Тихо, с лёгкой напевностью, не сводя с меня лукавого взгляда, продекламировал:

Я без труда узнал балладу. Текст, правда, несколько отличался от привычного варианта, но был даже более метким и парадоксальным. Особенно «кусал» он сейчас, когда я, кажется, себя немного потерял, а противоречивые впечатления и тревоги копошились в голове растревоженными насекомыми.

– Франсуа Вийон? – всё же уточнил я с улыбкой.

– Поэт, путешественник, несостоявшийся висельник и большой оригинал, – кивнул Маркус. – И никто лучше него не дал понять, что судить по первому впечатлению очень сложно, да и второго бывает мало. Его обожала моя покойная мать.

– Чей перевод? – заинтересовался я, мысленно повторяя понравившиеся строки.

Маркус вдруг потупил глаза на свою обувь.

– Ваш, что ли? – с некоторым даже недоверием уточнил я, и он кивнул, пробормотав намеренно небрежно:

– Знаю, несолидное занятие. Но когда-то оно помогло мне пережить семейное горе, здорово отвлекло, да и сейчас мне тоже необходимо как-то отдыхать, а французский язык я знаю в совершенстве. Я ведь очень рассчитываю, что однажды уеду в лучшие края заниматься… вещами иного уровня. Отец верил, что у меня получится, верю и я.

Вот он и сказал об этом прямо, и пришлось изображать неведение. Тут же я осознал любопытную вещь: «породистая дворняжка» не гнушался просить протекции у начальства, но очевидно не заискивал – пока? – передо мной. Во время аудиенции Маркус держался, иначе не скажешь, нахально, а сейчас нейтрально, не считая попытки поклона. Это радовало: в Вене меня осаждали прихлебатели, расточавшие любезности только ради знакомства с кем-то августейшим или мелкой услуги. Здесь же уже второй недовольный положением юноша – поначалу Бвальс, теперь Маркус – явно презирал столь лёгкий путь.

– Для человека, чья голова постоянно занята серьёзными думами и делами, нет ничего лучше несолидных хобби, в разумных, конечно, пределах, – возразил я. – У меня вот, к примеру, их нет, в основном мои увлечения связаны с работой: читать о болезнях, наблюдать болезни, экспериментировать с болезнями… – Маркус слушал с интересом, но углубляться я не стал. – А ваш перевод, к слову, великолепен.

– Благодарю, – отозвался он и всё же слегка поклонился, но теперь скорее актёрски. Одновременно по некоторому напряжению мышц лица я догадался: только что он зевнул, героически не открыв рта и не зажмурив глаз. Изумительное искусство, которое сам я оттачивал на первых совещаниях и которое до сих пор меня выручает. – Что ж, если у вас нет новых вопросов или каких-то нареканий, вынужден откланяться, я же просто подошёл поздороваться. Длинный день, хотел бы либо отдохнуть, либо разобрать прошения…

– Разумеется, – кивнул я. – И я советовал бы вам отдых, потому что, когда я начну работать более продуктивно, вам не поздоровится…

Он, отступивший было и начавший поправлять парик, прищурился.

– Что вы имеете в виду? – В интонации, только что мягкой, опять проступила выхолощенная накрахмаленность, а двадцать три обратились в грозные сорок.

– Лишь мои непрерывные отчёты и, вероятно, вопросы! – поспешил уверить я, опять на себя досадуя: расточать такие угрозы человеку, едва живому после рабочего дня!

– А, это без малейших проблем. – Маркус, возможно, тоже смущённый своей резкостью, кивнул. – Буду ждать и содействовать. До свидания, доктор, доброй ночи!

На том мы и расстались; удалился он быстро, прямо и бесшумно. То, что шёл пешком, подкупало, впрочем, вероятно, его дом просто располагался где-то неподалёку. Интересный всё-таки юноша: такие строгие манеры и такое очаровательное увлечение, лёгшее на бесспорное чувство языка и ритма. «Бывает в жизни бег и жизнь в бегах…» Надо будет как-нибудь попросить у него полный текст.

Пока я глядел Маркусу вслед, ожидание моё завершилось. Отворились массивные двери часовни, послышались голоса. Последние прихожане, вывалившись на крыльцо, попрощались с Бесиком, и он остался один – высокая фигура в чёрном, шатающаяся от ветра, кутающаяся в тонкий плащ. Я окликнул его. Он, узнав меня, кивнул, пообещал подойти позже и опять скрылся под сводами. Минуты через три он наконец спустился по широким ступеням и пересёк площадь. К этому времени с неба снова противно заморосило, и я гостеприимно открыл перед ним дверцу кареты.

– Ну наконец-то я вас поймал. Забирайтесь, не стойте под дождём. Я хотел предложить вам со мной поужинать, вы мне как раз нужны.

Бесик, вздрогнув от ветра и кинув на меня настороженный взгляд из-под упавших, уже начавших намокать прядей, тут же отвёл глаза.

– Простите, но вынужден отказаться. Я успел обзавестись продуктами, точнее, мне их занесли неравнодушные соседи, и я не хотел бы…

Я запоздало осознал, что не думаю о его очевидной, естественной для положения ограниченности в средствах, и поспешил исправиться так, как счёл наиболее правильным:

– На поездку мне выдали сумму больше, чем я мог бы потратить, живя месяц в Праге и еженощно ходя по кабакам. Поэтому я, разумеется, всё оплачу.

Я промахнулся. Бесик совсем смутился и пробормотал:

– Да? Тогда лучше бы вы пожертвовали излишек нашим сиротам или на обустройство больницы… Мы давно думаем о больнице при церкви. У нас началась работа, – он указал куда-то рукой, – вот только герр Мишкольц сказал, средств не хватило и новых пока не выделяют.

«Не хватило». То есть они даже начинали, но потом… Смотря на жмущуюся к лавкам на противоположной стороне площади длинную недостройку – в первую прогулку по городу она осталась незамеченной, – я едва сдержал пару ругательств, непозволительных в моём возрасте и на моей должности. Ох, как я поищу «нехватившее» в карманах Лягушачьего Вояки, когда он объявится! Как там сказал Маркус? Из Парижа? После всего, что я сообщу в столицу, Париж встанет у него поперёк горла.

– Это непременно случится, обещаю, – вслух сказал я. – И не только это. Мои представления о вашем городе и его бедах, скажем так, значительно расширились.

Бесик молчал, не двигался и всё ещё едва заметно дрожал. Если сегодня ночью он был в гарнизоне, днём проводил службы, успел побывать у маленькой принцессы, и наверняка не только у неё, – неудивительно, что его знобило от недосыпа и усталости. Так недолго и слечь. Я покачал головой и распахнул дверцу шире.

– Ну же. Не стесняйтесь. Тем более, – я постарался улыбнуться, – разговор важен, мне необходима ваша… назовём это консультацией. Вы, конечно, можете и сами пригласить меня к себе, тогда я просто закажу из «Копыта» несколько блюд и что-то горячительное, и…

На этих словах он покраснел – румянец хоть немного оживил впалые щёки – и кивнул, очевидно сдаваясь. Края рта дрогнули в слабой улыбке.

– Боюсь, проще мне вас послушаться, чем гнать к себе в тесноту. Едемте.

От моего внимания не укрылась нетвёрдость, с которой Бесик залезал в карету, но я не решился предлагать помощь, а лишь сразу накинул ему на плечи плед, на колени бросил пёструю, вышитую золотом подушку, которую Лизхен с мужем недавно привезли мне из магазина индийских товаров в Лондоне, – она была щедро украшена слонами и какими-то экзотическими растениями. Бесик недоумённо взял её и поднёс к носу.

– Как интересно пахнет… духи?

– Нет, лавандовые соцветия внутри, – пояснил я. – С ней удобно в долгом путешествии, когда всё затекает. Можете пока перевести дух, поедем самым длинным путём.

Вертя подушку в руках, Бесик посмотрел мне в лицо с неожиданно открытой, намного более живой и естественной, чем прежняя, улыбкой и искренним любопытством.

– А вы что, уже запомнили самый длинный? Когда успели?

Усмехнувшись, я устроил другую подушку под собственной шеей и понизил голос:

– У моего кучера дырявая голова. И если ему не подсказывать, он будет плутать по вашим улочкам как раз достаточно долго. – Я высунулся и велел: – Януш, трогай!

Карета поехала. Бесик рассмеялся, подложил подушку под голову и, откинувшись на неё, прикрыл глаза. Пальцы, вцепившись в плед, свернули его на манер кокона. Мне вспомнилась сначала сказка Капиевского, потом латинский афоризм о том, что аliis insеrviеndо соnsumоr[48] – он как нельзя лучше подходил этому юноше. Я ещё немного посмотрел на его осунувшееся лицо, потом в окно, за которым проползали лепящиеся друг к другу домики, и после недолгого молчания осторожно спросил:

– Нелёгкий был день?

– В общем-то, обычный, просто рано начался. – Ответ прозвучал обманчиво ровно. – Хотя я говорил, меня и прежде поднимали среди ночи, люди ведь не планируют, когда умирать, и… – Бесик опять устало взглянул на меня, – не знаю, поняли ли вы, но в последний путь я проводил сегодня двоих. Солдата и…

– Я был у девочки, – глухо откликнулся я. – У принцессы Марии-Кристины.

«И я её не спас». Но мысль об исповеди сейчас, при виде этого болезненного лица и обессиленно цепляющихся за плед пальцев, казалась кощунственной.

– Она сказала мне, – веки Рушкевича снова опустились, голос дрогнул, – что ей страшно. Анджей Рихтер говорил то же. Обоим почему-то казалось, что дорога в Царство Небесное им закрыта. Я, как мог, утешил их и ободрил, выслушал до конца, хотя…

– Они что, – перебил я, вспомнив мрачные речи, которые слышал сам, – признавались в… грехах? Я ещё допускаю некие прегрешения гарнизонного, но дитя…

– Едва ли. – Бесик нахмурился, закутываясь плотнее. – Вы, наверное, и сами заставали чьи-то последние минуты. Страх смерти иррационален, а представление о грехе субъективно, исходит из каких-то внутренних источников, неизвестных даже священникам.

«А впрочем, все мы грешники. Да, доктор?» Так сказал Вукасович, сейчас я даже перелистываю страницы, чтобы перечитать фрагмент нашего диалога. Мрачно… и понимать можно очень по-разному. А тогда, угрюмо задумавшись, я не сразу, но услышал следующие адресованные мне слова:

– Так или иначе, нет. Они не говорили ничего, что могло бы помочь вам в изысканиях. И вряд ли вы от кого-либо услышите подобное. Ночь не раскрывает тайн так просто.

И снова от слов его разлилась тихая ледяная тревога. У него определённо было невысказанное мнение на весь этот счёт, предъявляемый городу… ночью? Судьбой? Богом?

– Уверены? – А вот мне было что возразить, теперь я в этом почти не сомневался.

«Принцесса. Там, не у нас…» В голове бесцеремонно, спонтанно зрел дикий, противоречащий всем моим убеждениям, но не лишённый смысла план.

– Да. – Он ответил коротко и стал смотреть в окно. Я хмыкнул. – Что?

– Ничего. – Спохватившись, я преодолел соблазн проболтаться. Его, судя по впечатлительности, могло сильно напугать то, до чего я дозрел.

– Может, это и к лучшему. – Бесик вдруг выпрямился и опять посмотрел прямо на меня, от беспокойного движения плед сполз с плеч. – Меньше всего я хочу, чтобы вы столкнулись с чем-то… – он осёкся и мотнул головой, прячась за густыми вьющимися волосами, – что не преодолеете. Наш город, сами видите, не всегда добр.

Я лукаво уточнил:

– Так волнуетесь за постороннего, бесполезного чиновника? Я тронут.

– Нет! – Он тут же спохватился и хлопнул себя по лбу. Я изогнул бровь: загонять это невинное создание в тупик было одно удовольствие. Он, признавая поражение, вздохнул и знакомо щипнул себя за руку. – То есть да… Поймите правильно, – фразы он подбирал с трудом, – да, нам нужно вмешательство свыше. Во многих смыслах. Спасибо вам. Но потрясения, которые вы можете принести, если не будете осторожны…

– Потрясений и так хватает, – прохладно напомнил я, всё-таки слегка раздражённый. Почему все здесь так очевидно разрываются надвое: хотят перемен, но не хотят ничего менять? – Очнитесь, сами видите, люди не перестают умирать, как бы усердно вы за них ни молились, причина глубже. – Увидев, как болезненно он морщится, я смягчился и уверил: – Но я со всем разберусь. Не так быстро, как рассчитывал, но да. Вы все уже очень… нравитесь мне. Я не отступлюсь.

И кого я обнадёживал? Бесика или всё же себя? Не найдя больше слов, я лишь улыбнулся и опять накинул на него плед, а сам плотнее закутался в плащ.

– Ладно, оставим пока детали. Отдыхайте. Не думаю, что завтрашний ваш день будет многим проще сегодняшнего, как и мой.

– Звучит печально. – Но таким печальным, как поначалу, Бесик уже не выглядел. Казалось, пригрелся, расслабился. – Но я уже привык, как, думаю, и вы, там, у себя…

– Привык, но не к такому… мраку в головах. – Я подался к нему, ловя взгляд. – Нужно что-то делать с этим, прежде всего. А для этого найти правду: корни всех жутких разговоров, и болезни, и слухов про вашу подругу. Я уже просил помощи и прошу снова.

Я не знал, засыпает он или скрывает мелькнувшее в глазах усталое отчаяние. Так или иначе, сейчас глаза эти меркли в тени длинных ресниц, под отёкшими веками. Я ждал.

– Жаль, вы пока даже не понимаете, чем это может обернуться… – наконец сорвалось с его губ совсем глухо. Но он хотя бы не промолчал.

– И что я вижу прямо сейчас? Вы правы. Зато я уже знаю, что чувствую.

«Вы угасаете. Каждый по-своему. Из-за нас в том числе, но ведь есть что-то ещё».

– Мне казалось, вы учёный. – Он сонно приоткрыл глаза.

– Именно. И поэтому, возможно, я на своей должности. Разум без сердца очень беден и беспомощен, мой друг. Намного беднее и беспомощнее, чем сердце без разума. Но для больших дел нужно и то и другое.

Бесик слабо улыбнулся и, нахохливаясь, забился в угол кареты. Он так и не сказал на мою просьбу ни «да», ни «нет». Я не настаивал. Остаток пути я дал ему подремать и заговорил снова, только когда нам уже накрыли стол в моей комнате. Внизу было слишком шумно, да и я догадывался, что он не горит желанием попадаться на глаза прихожанам в такой обстановке: по соседству с картёжниками и в обществе мутного столичного чиновника. Я надеялся, что мою предупредительность оценят и сменят гнев, а точнее настороженность, на милость. Да и сегодняшнее блюдо – запечённая утка с кнедликами и ежевичным соусом – казалось, одной золотистой корочкой и запахом поднимало настроение.

Я не предложил Бесику вина или пива, хотя самому мне, вопреки обычному состоянию, хотелось чего-нибудь такого. Отгоняя соблазнительную мысль и разливая по косым глиняным посудинам гретую воду, подслащённую мёдом и креплённую травяной настойкой, я постарался улыбнуться как можно безмятежнее.

– Не могу не поинтересоваться. Когда вы уезжаете из этих краёв? И куда?

Бесик посмотрел на меня без воодушевления, тема его не взбодрила. Он выглядел посвежее, чем прежде, но ладони, обхватившие чарку, подрагивали.

– Главное – уезжаю, даже не строил пока планов. В Прагу, в Зальцбург или…

– В Вену? – тихо спросил я, мысль закралась ещё до встречи. – Не думали? Знаете, если вы желаете продолжить обучение по естественным наукам, и по медицине в частности, вам наверняка будут рады в Университете, как минимум одна из кафедр которого обязана существованием мне. И поверьте… – Уловив нервную готовность заспорить, я прибавил: – Я предлагаю это не в обмен на тайны исповедей или дозволение вскрывать тела усопших. Тут вы мне не помеха, я получу всё это сам, если пожелаю.

Улыбка, облегчённая и благодарная, тронула губы Бесика. Она невероятно располагала, я не мог понять, почему Вукасович высказался о нём столь неприятно. Какую жуть он может навевать? Я искренне его жалею. Хотя бы потому, что он напоминает нежное растение, которое кто-то слишком рано пересадил в глинистую, бесплодную землю. И пусть растение вроде бы зацвело, а в его тени прячутся люди, меня не оставляет ощущение, что оно обречено. Уже заболело всем тем же, чем больны окружающие его деревья, цветы и травы.

– Я подумаю, – наконец ответил Рушкевич. – Но пока рано мечтать о подобном. Этот город держит меня, я его не оставлю, ведь вы правы. Он всё сильнее истекает кровью.

Фраза заставила меня отложить нож, которым я собирался резать утку. Я заглянул Бесику в лицо, но оно оставалось пустым. Тогда я отвёл глаза и зачем-то, как под наваждением, достал из кармана платок. Там должен был сохраниться след глины с церковной стены, и он вроде бы сохранился, но… рассматривая белый батист и пятно на нём, я не смог убедить себя, что это глина. Она не настолько въедается в ткань и не становится такой тёмной. И засыхает она иначе. Мне стало неуютно. Я убрал платок.

– Вы хорошо провели ночь? – вкрадчиво спросил вдруг Бесик.

Я вздрогнул. Он, ещё недавно расслабленный, смотрел теперь пронизывающе, неотступно. О, эти тихие церковники, откуда у них такая чистая, холодная магия взгляда? Может, в чём-то Вукасович и прав, в конце концов, Бесика он знает дольше, чем я. Я выдержал эту попытку коснуться моей души и ума, попросил пояснений и получил их:

– Извините, но выглядите не лучше, чем я. Будто спали так же мало и скверно.

Опять захотелось рассказать о встрече с маленькой химерой и, возможно, даже поблагодарить за крест. Но в последний момент я передумал и поспешил убедить его в полной беспочвенности домыслов:

– Мой возраст. Он просто вгоняет вас в некоторое заблуждение. Именно потому советую поспешить с отъездом, чтобы я успел увидеть ваши первые научные триумфы.

Слова подействовали неожиданно: Бесик, ещё побледнев, с хмурым видом подался через стол и ненадолго сжал мои пальцы. Прочёл. Всё прочёл, чего я не сказал и, возможно, даже не подумал в тот миг – но в другие эти мысли меня настигали. Как же мне хочется оставить побольше после себя. Счастливых людей. Правильный мир. Надежды на будущее. И не оставить ошибок. Но увы.

– Прекратите. Уверен, Господь дарует вам очень долгую жизнь, если только…

Почему-то мне подумалось, что он скажет что-то вроде «…если уберётесь отсюда». Но это было пустое предположение, вызванное усталостью и нервами. Бесик произнёс:

– …если только будете и дальше служить ему так, как служите.

– В таком случае долгую жизнь он дарует и вам, – мягко откликнулся я, когда он в смущении убрал руку. – Но, увы, мой опыт показывает, что долголетие, счастье и прочие приятные подарки Господь отмеряет на своих весах, не связанных с нашими хорошими или дурными поступками. Раздаются они по каким-то иным принципам.

Говоря, я смотрел на обожжённую ладонь Бесика. Кто же изувечил его, за что? Не… Мишкольц же? Перехватив взгляд, он торопливо сцепил пальцы в замок. У меня опять не хватило духу задать прямой вопрос, и он, кажется, был благодарен. Я помолчал немного, но наконец горькие слова исповеди всё же вырвались:

– И прошу, не льстите мне. Здесь моё служение никого ещё не спасло. Если бы вы видели, с какой надеждой на меня смотрела семья больной малютки, да и солдаты… – Я не стал продолжать: был уверен, что он сам всё поймёт. Есть расхотелось окончательно.

Бесик опять серьёзно посмотрел в мои глаза, немного помолчал под стук дождя за окном. Когда он заговорил, его голос был строг и твёрд. Но это в нём и исцеляло.

– Именем Господа пытаться помочь людям и быть Господом – вещи всё же разные. – Пальцы знакомо хрустнули: он волновался, как ни старался держать для меня неколебимое лицо. – Не казнитесь. Пожалуйста. – Он помедлил. – Вряд ли вас утешит это, но мать Марии-Кристины сказала, что вы своими советами и ласковой беседой принесли в дом спокойствие. Девочка умерла не как иные горожане до неё, а тихо, с улыбкой, просто сомкнув ресницы. Я видел сам.

– Но этого мало! – А вот я на миг снова почувствовал себя двадцатилетним, потерявшим первого пациента, чьё имя помнил до сих пор. Это обожгло. – Для меня мало, я всегда клялся бороться до конца.

Бесик не сводил с меня взгляда – хотелось потупить голову от стыда за вспышку. Я понимал: в словах сквозит гордыня, которую сейчас осудят. Но этого не произошло.

– Увы, страдания не всегда можно пресечь, но почти всегда можно облегчить. Разве не этим тезисом руководствуется медицина? – Он разрезал один кнедлик, протянул половину мне и улыбнулся. – А чтобы бороться действительно до конца, нужны силы.

Удивительно, но мне немного полегчало. Остаток нашей беседы уже был сугубо деловым: я наконец задумался о том, где без лишнего постороннего внимания мог бы исследовать эксгумированные трупы, и Бесик вспомнил о заброшенной кладбищенской сторожке. Она обветшала, но сохранила всё необходимое – крышу и четыре стены, – да и присутствие солдат могло обеспечить мне дополнительную безопасность. И всё же Бесик ещё раз предупредил меня напоследок:

– Осторожнее. После сегодняшнего… я не знаю, что может произойти, если вы потревожите кого-то, и я не о вампирах. Я о людях, и с оружием тоже: вам известно, сколько их здесь. Они все испуганы, ещё немного – и могут захотеть очередной расправы хоть над кем-то. В таком случае я опасался бы именно за приезжих. Вы можете рассчитывать на свои документы, но не забывайте, что это лишь бумаги, которые в одночасье теряют вес для рассерженной толпы. Можете рассчитывать и на герра Маркуса… но помните, что это его дом, и, вполне вероятно, он примет сторону горожан, а не вашу. Он значительно… – Рушкевич явно хотел употребить какое-то укоризненное слово, но в последний момент выбрал нейтральное, – …гибче герра Мишкольца в таких вопросах. Кстати, вы узнали, где герр Мишкольц пребывает?

– Я не узнал о нём ничего хорошего, – вырвалась правда, но, увидев, как Бесик обмер, я спешно прибавил: – Впрочем, плохого тоже. Я… хм… работаю и над этим.

Над этим я не работал вовсе. И, судя по жалобному взгляду, Бесик мне не поверил.

– Ладно… – Он всё же не стал настаивать на деталях. – Просто скажите, вы внемлете мне? Я постараюсь помогать вам, чем смогу. Но будьте аккуратны.

Я поспешил уверить, что буду благоразумным, и вскоре он ушёл – опять слишком торопливо, едва спустились первые сумерки. Возможно, его так же, как большинство здесь, пугают ночь и что-то, что в ней таится. Забавнейший курьёз для духовного лица, якобы верящего в свою неприкосновенность для вампиров. Я бы назвал это «парадоксом Капиевского» – тот, правда, скрывает от меня (и, может, от себя) не столько страх, сколько саму веру в инфернальные явления. Я непременно об этом узнаю, если мы хоть немного сойдёмся ближе.

Так или иначе, теперь я, уже немного умиротворённый, дописываю эти строки. В следующий раз напишу что-нибудь утром, если хватит сил. В уме моём окончательно созрело предприятие, которое может кое-чем обернуться или же станет пустой тратой времени и укрепит меня в скептичных воззрениях. Так или иначе, я ни в коей мере не солгал духовному лицу, милостиво разделившему со мной излишне обильный для христианского ужин. Я пока не собираюсь никого тревожить. По крайней мере, никого мёртвого.