Каждый истинный учёный – медик ли, философ, богослов – должен уметь вовремя признать свои заблуждения, иначе он не достоин сам себя. Мне тоже пора: гибельный водоворот обстоятельств, раскрутившийся перед моими глазами в эту хмурую ночь, отсекает всякую возможность упорствовать. Аlеа iасtа еst[49], сказано задолго до меня. Я не совсем представляю, с чего начать и как ничего не упустить, но, главное, постараюсь избежать той сумбурности, какая характерна для позапрошлой моей записи. Ныне она уже выглядит не проявлением здравомыслия, а попыткой спасти собственный рассудок, попыткой поистине жалкой и обречённой на провал.

Что ж, приступим.

Когда Рушкевич покинул меня и со стола убрали, я, испытав неожиданное желание написать весточки домой и в особняк Лизхен, сделал это – обстоятельно и нежно: я действительно успел соскучиться по всем ближним, включая моего вредного Готфрида. Затем, поняв, что до полуночи меньше часа, я надел утеплённый плащ – дождь закончился, но, по ощущениям, стало ещё более промозгло – и покинул свой временный приют. У хозяина, уже выпроводившего последних посетителей, это вызвало недовольство, но останавливать меня он не решился, более того, дал запасной ключ и попросил по возвращении оставить его у стойки, под бочонком с вином. На том мы и распрощались.

Над безлюдными улицами висела тишина. В редких окнах горел свет, у большинства были закрыты даже ставни. Проходя мимо некоторых построек, я чутко улавливал запах чеснока, а где-то – благовоний. Почему-то казалось, будто жители так притаили дыхание, что слышат из-за крепких дверей каждый мой шаг. Хрусть. Хрусть. Хрусть. Снова замёрзла трава. Мне не нравился ни этот звук, ни сами лютые скачки погоды.

Спешил я к дому Капиевского по запомненному кратчайшему маршруту. Не озирался, старался даже не прислушиваться, пока не достиг знакомой улицы – но тут всё же насторожился. Ближе, ближе… Замелькали колышки ограды. Тупой-тупой-тупой. Острый. Тупой-тупой-тупой. На том самом месте я помедлил и бездумно провёл ладонью по деревяшкам. Во дворе дома, к которому это ограждение примыкало, боролись за жизнь чахлые прошлогодние посевы, среди них торчала насаженная на палку уродливая тряпичная куколка. На куколке пестрело яркое платьице, а сделанное из мешковины лицо чем-то разрисовали – так аляповато, что оно казалось вымазанным грязью и кровью. Глаза – два невесть где найденных дырявых камешка – неприветливо смотрели на меня из-под волос, свалянных из собачьей или кошачьей шерсти. Я отвернулся и прибавил шагу.

Меня, возможно, заметили в окно: открыли ещё до того, как я стукнул в дверь. Сегодня от Капиевского за пять шагов разило спиртным, хотя на ногах он держался твёрдо. Задумчивый взгляд скользнул по моему лицу, доктор подчёркнуто радушно поздоровался, но ответить я не успел, равно как не успел сделать и шагу через порог.

– Хотите? – Он резко сунул мне под самый нос увесистую связку чеснока.

Я, качнувшись на каблуках, – чуть не сверзнулся с крыльца благодаря этому шутнику! – кое-как восстановил равновесие, подцепил одну головку пальцами и заметил, что она прорастает зеленью. Уточнил:

– Это обязательно? Я пока не голоден. Может, позже.

Шутка была так себе, но Капиевскому хватило: он облегчённо улыбнулся, повесил чеснок на вбитый в стену гвоздь и отошёл, наконец впустив меня. Мы двинулись по коридору туда, где золотилась мутная полоса света.

– Извините. Сегодняшнее, с малышкой, это… – Он запнулся, шаркнул ногой. В густой черноте скрипнула ручка двери кабинета, и мы вошли. Доктор выглядел несчастным.

– Я понимаю. – Я оглядел ничуть не переменившуюся захламлённую обстановку. – Не оправдывайтесь. Должен признать, что тоже подавлен и слегка нервничаю.

К тому моменту я не сомневался, что окружён людьми, в большинстве своём помутившимися рассудком, – по объективным причинам или нет, но факт. И хотя присоединяться к ним не хотелось, я коротко объяснил свою непраздную цель. Я сам не верил тому, что говорю, а Капиевский, выслушав меня, долго сидел на стуле неподвижно, будто прирос. Толстые пальцы с обкусанными ногтями комкали край рубашки, усы озадаченно дёргались. Наконец, потерев лоб, доктор без обиняков ответил:

– Вы спятили. Почему вам это взбрело в голову? И, боже, да почему мой дом?

Опасаясь, как бы он меня не вытолкал, я поспешил пояснить:

– Это единственное место, где я сам что-то… видел.

– Что-то? – вздрогнул он, цокнул языком, сощурился. – Э вона как. Или кого-то? Предупреждал ведь: не шатайтесь, заночуйте лучше, а вы, вы…

Я не посвящал его в детали прошлой ночной прогулки, но ему хватило проницательности догадаться. Это всё упрощало, ускоряло, а разумные упрёки я готов был потерпеть. Собравшись с духом, я весомо проговорил:

– Это я понять и хочу. А вы… да вы просто ложитесь спать. Думаю, на самом деле вы рады, что кто-то постережёт ваш сон в эту тревожную ненастную ночь, нет?

Капиевский поскрёб шею, посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом – какой из меня защитник? – и упрямо качнул косматой головой.

– Странные у вас методы для учёного, приехавшего развеять наши суеверия.

Но за скепсисом сквозило кое-что ещё. И, снова уловив это «кое-что» – смутную надежду, ту же, что у Бесика, Вукасовича, даже у Маркуса, – я с некоторым усилием признался в том, о чём желал бы промолчать:

– Чтобы что-либо развеивать, нужно иметь полную убеждённость, что этого нет.

– А вы лишились этой убежденности… – Он цокнул языком.

Это не был вопрос, но я кивнул. Приходилось признать: в Каменной Горке скопилось слишком много такого, что колеблет мою веру – вернее, моё безверие.

Впрочем, не колеблет. Колебало. Теперь-то… Но quеstus аntесеditе[50].

Тогда же Капиевский, подумав, с тяжёлым вздохом кивнул.

– Хорошо, герр ван Свитен. В конце концов, Императрица наверняка будет рада узнать, что вам здесь помогают, и не забудет об этом. – Намёк я понял и кивнул. – Оставайтесь, выслеживайте, убеждайтесь, отрицайте… – Он поднялся и проследовал через кабинет к низенькой старой софе. – Ну а я тогда прикорну здесь.

Смутившись, мгновенно ощутив укол совести, я поспешил уверить его:

– В этом нет нужды, идите в спальню. Если вдруг вы встревожились, я не склонен тайно лазать по чужим ящикам и документам, не путайте меня с ищейкой…

Я осёкся: на лице Капиевского опять проступил скепсис, но тут же оно осветилось довольно приятной и уже привычной улыбкой, обнажившей крупные зубы.

– Я не опасаюсь за своё скудное благосостояние или секреты. Просто предпочту быть к вам поближе на случай чего. Тревожно мне… э-э, мало ли… убьётесь ещё, а мне отвечать.

Отговорить его я не сумел, только нервно посмеялся. Прежде чем лечь, он даже согрел мне пресного, но терпимого чая и предложил зачерствелого печенья, от которого я отказался. Уже минут через десять, после того как щербатая белая чашечка («След былого счастья, доктор, привезли с супругой из богемских земель, не знал ещё, что за курва!») оказалась в моих руках, с софы послышался приглушённый храп, свидетельствующий о нарождающихся, но ещё не усугублённых до предела проблемах с аортой. В остальном тишина стояла полная.

С чашкой я устроился на рассохшемся стуле у окна. Отсюда просматривались и часть голого неухоженного двора, и дорога, и дом напротив – тёмный, квёлый, похожий чем-то на больного голубя. Перед ним скалился частокол. Было пусто, ни души. Казалось, до самого утра никто не пройдёт по улице, даже Смерть больше не заглянет сегодня сюда.

Исследования, да и просто жизненный опыт, не раз доказывали мне, что капризный и сложный человеческий организм невероятно чувствителен к лишению сна и даже малейшим его нарушениям. В отместку за чересчур долгое бодрствование и недостаточный отдых тело рано или поздно отягощает душу и разум страннейшими думами, подавленными или болезненно возбуждёнными настроениями, внезапными сомнениями в незыблемом, а в иных случаях – безосновательной mеlаnсhоliа. Подобное случилось и со мной, уже вторую ночь проводящим непонятно как. Сама природа располагала к этому: дождя не было, зато мороз крепчал, всё сильнее индевела тусклая трава. Устав от изморози, разбитой дороги и частокола, мой взгляд обратился вверх. Небо сегодня не было бархатисто-звёздным, замутилось, но осталось синим. Насыщенный оттенок этот по-прежнему напоминал более всего цвет глаз моего нового знакомого, об отсутствии которого я вдруг пожалел.

Невольно я задумался о том, почему молодой священник Кровоточащей часовни занял столько места в моих мыслях – даже потеснил семью. Первым объяснением было любопытство к человеку новому, вторым – уважение к человеку незаурядному, третьим – благодарность за хорошее отношение, а четвёртым… четвёртым была память. С огромной тоской я вспомнил о моём бедном Гансе[51] и осознал, что, сумей мы вылечить его, он достиг бы сейчас примерно возраста Бесика – их разделяло едва ли больше двух-трёх лет. Я вспомнил живую любознательность Ганса, его столь же яркий взгляд, умение ставить в тупик вопросами и раннее желание идти по близкому к моему пути – врача и исследователя. Ему нравились животные… он считал, что у некоторых нам стоит поучиться выживанию, а некоторых лучше изучить, чтобы понять механизмы регенерации. Сколько идей у него было! Как, например, он отрывал хвосты ящерицам и наблюдал скорость отрастания, меняя условия и пищу… Потом я вспомнил последние дни – его измождённое, изуродованное лицо. Он не успел ничего сказать нам на прощание – впрочем, ему вряд ли было что говорить, когда Смерть взяла его за руку. Я даже не уверен, что он слышал ласковые слова, которые мы шептали ему, сидя у постели. Воспоминания эти я со временем похоронил глубоко, в чём помогли и младшие, и Ламбертина, и Императрица, сама прекрасно знавшая, каково терять близких. Теперь же – из-за непогоды и одинокой тишины – память проснулась, окрашенная, впрочем, уже не только скорбью, но и смутным теплом. Знакомство с Бесиком казалось в чём-то судьбоносным, что-то возвращающим. Нет, я не видел в нём тень или призрак Ганса, но я обманывал себя, идеализировал его, и… проклятье… что дурного в таком самообмане? У этого юноши нет родителей. Возлюбленной. Похоже, нет друзей. Никого нет. Так пусть буду хотя бы я.

Мысль плавно перетекла в планирование грядущего – скоро или нет – отъезда, её я и стал крутить в голове. Я повеселел и расслабился, попивая безвкусный чай и гадая, понравится ли Бесику наша кафедра, где наконец-то, после всех моих реформ, уделяется повышенное внимание подготовке прогрессивных практикующих врачей и куда больше не суются реакционеры-фанатики. Время тянулось вяло; Капиевский, повернувшись спиной, перестал храпеть; я едва различал его дыхание. Всё было мирно, и я уже решил, что задуманное предприятие – пустая затея.

Увы, моим убеждениям оставалось жить несколько минут.

Я снова почувствовал это, ещё никого не видя. И я так и не могу объяснить себе, зафиксировать, откуда появилась тень: спустилась с неба, вылезла из-под земли или показалась с дальнего конца дороги? Она просто чернильным росчерком шмыгнула мимо моего окна – и вновь стало пусто, тихо. Но уже не мирно.

Сердце стучало всё чаще, в то время как разум заплетающимся языком повторял: «Птица, это была большая птица». За спиной сопел Капиевский, от чашки шло тепло, небо сонно нависало над домом. Откуда страх?.. Сделав глубокий вдох, я потянулся к оконной задвижке и возблагодарил Господа, что рама не скрипит и легко открывается. И вот… опираясь локтями о подоконник, я осторожно высунулся на улицу и наконец увидел её.

Девочка в белом платье шла вдоль стены, трогая выпуклые камни пальцами. Со спины она, худенькая и длинноволосая, узнавалась только по примеченной ещё вчера отделке на подоле. Рыжие, красные, голубые цветы – их наверняка с любовью вышила мать. Я различал их даже в темноте, они будто врезались в глаза – впрочем, всё оно, это маленькое существо, слегка светилось. То не был успокаивающий ореол ангельского нимба или чарующий блеск шекспировских фей. Сияние, идущее от девочки, казалось мертвенно инородным, не напоминало даже холодное мерцание звёзд и метеоров. Не напоминало ничего. Крест на моей груди налился жгучим предупреждающим жаром, я остолбенел.

Девочка ступала по инею бесшумно, не оглядываясь, никого и ничего не страшась. Шаг за шагом – и вот она остановилась у одного из дальних окон, приподняла голову. Теперь я видел бледное личико – выражение его не было злым, скорее задумчивым. Казалось, она заблудилась; казалось, нужно выйти и помочь; казалось, у малышки нет дурных намерений. Но что-то – может, свет от её кожи, может, кровь на губах, может, то, что трава не приминалась, а изморозь не хрустела под узенькими стопами, – не давало обмануться.

Восстановив в памяти внутренний план дома, припомнив свой путь по коридору, я понял: девочка стоит у окна детской. Детской, из которой едва ли выветрился запах смерти; детской, куда чудовищная незнакомка уже однажды нашла дорогу. Как же я надеялся в ту мучительную минуту, что уцелевшие малышки спят сегодня с родителями или где угодно в ином месте. Так ведь разумно, так должно было быть, я почти не сомневался, что прав. Но я ошибся. Может, родители выпили лишнего с горя; может, потрясённые, не мыслили здраво или злились на судьбу и потому не внимали её знамениям… но едва гостья в белом постучала кулачком в окно, как оно открылось, и звонкий голосок радостно позвал:

– Ой, Айни! Айни пришла, Ева, сюда, сюда!

Поразительно. Вчера спонтанный страх спас малышкам жизнь, заставив искать защиты у матери. Сегодня, как и всякие несмышлёные, легкомысленные дети, они о страхе забыли. Может, они испугались бы, предстань перед ними отвратительное чудовище, когтистое и клыкастое, но видели-то они лишь свою маленькую подружку, даже присевшую в явно у кого-то подсмотренном подобии книксена и просиявшую молчаливой улыбкой.

– Привет, Айни! – продолжал всё тот же голосок.

Отстранённо, бегло я отметил, что уже не так-то плохо улавливаю хотя бы самые простые слова и смыслы местной речи.

– А ты разве не мёртвая? – вторил ему другой, тонкая ручка уже высунулась из окна. – А есть хочешь? А про Маришку что-нибудь расскажешь? Скорее за…

Я и теперь не представляю, что заставило меня поступить так. Но, едва уловив первый слог простого «заходи!», едва заметив, как гостья тянется к тёплым пальчикам кого-то из принцессиных сестёр, едва поняв, что вот-вот случится в промозглой ночной тишине, я всем весом навалился на окно. Тоже распахнул его настежь. Несчастную чашку швырнул в ближайшее дерево, разбив с оглушительным дребезгом. Пусть она отвлечётся, пусть – так говорило что-то внутри меня, храброе, но безумное. Малютки из комнаты ни в коем случае не должны, не должны…

…пригласить её войти снова.

Такое поверье о Детях Ночи я где-то слышал или читал в запрещаемых мною же трактатах[52]. Но вспомнилось оно, только когда я уже увидел две высунувшиеся на улицу белокурые головки. Девочки ничего не понимали, сам я тоже, но главное, они снова были в сравнительной безопасности, хоть и щебетали разочарованно-возмущённо: куда, куда же делась подруга, кто теперь сообщит, как там сестра на небесах? Наконец стихли их голоса, захлопнулось окошко. Я хотел закрыть и своё, отдышаться, а потом хорошенько всё обдумать, в очередной раз задать себе вопрос, вменяем ли я, но не успел.

Кап.

Что-то холодное и скользкое капнуло мне на шею, насекомым побежало под воротник.

Кап.

Вторая капля. Дождь? Я схватился за раму, чтобы потянуть её на себя. Да, точно, опять начинался ливень, так я подумал с досадой, не придав значения кусачему морозу на улице. В счастливом заблуждении я не пробыл и пары секунд.

Кап.

Третья капля попала на костяшку пальца – красная, в темноте почти чёрная, липкая. Размазывая её, поверх моей ладони нежно легла чужая ручка, маленькая, холодная, худая. Легла – и сжала, намертво, с хрустом вдавливая мои пальцы в оконную раму.

Я выдохнул и сглотнул, убеждая себя, что это очередной морок, даже на миг поверил сам себе. Но тут же четвёртая большая, тяжёлая капля упала на подоконник, растекаясь по нему, а против моего лица оказалось бледное, узкое детское личико. И я его узнал.

Она притаилась на стене, где-то над окном, а теперь просто свесилась вверх тормашками – так иные сорванцы свешиваются, по-обезьяньи зацепившись коленками за ветку дерева. Девочка озорно улыбалась, пытаясь подобраться ко мне поближе; волосы её, чистые и густые, украшенные кувшинками и лютиками, стелились по подоконнику. Забыв, как дышать, потеряв дар речи, я только дёргал рукой в попытках освободиться. Цепкий холод расползался от обездвиженной кисти дальше, по всему телу, к сердцу. Но худшим было другое: я не мог отвести взгляда от тёмных глубоких глаз и осознавал, что очень хочу услышать голос, её голос, он будет самым прекрасным из всех, что я слышал в жизни. Часть меня неистово боролась с этим желанием, но другая требовала, почти молила: «Заговори со мной! Заговори!» И девочка услышала. Яркие, слишком полные для такой крошки губы прошептали с неожиданной робостью… и на чистейшем, гладком немецком, будто вытащенном из моего сознания:

– Я замёрзла и проголодалась, герр… дайте мне войти. У вас есть печенье.

Хрупкие пальцы, причинявшие моей руке такую боль, разжались, и я медленно выпрямился. Мне не мешали, гостья ждала, всё так же светло и доверчиво улыбаясь, а я уже знал, что не смогу оставить её на улице. О чём я думал, принимая её за чудовище? Она такая маленькая, хрупкая… похожа на мою дочь. И, конечно, она не станет причинять мне…

Грохнул выстрел – и я, подскочив, очнулся, отпрянул. Дурман рассеялся: лицо девочки было уродливо искажено, скалились длинные острые зубы, а сама челюсть раздалась намного шире, чем это физически возможно у детей и даже у собак. Получив пулю в спину, маленькое существо взвизгнуло, ощерилось и, шарахнувшись от дома, ловко приземлилось в заросли кустарника. В то же мгновение между обрывков туч появилась округлая надкушенная луна и беспощадно осветила её – злобную, стремительную, изломанную и явно не имеющую с моей Мари ничего общего.

Выстрелили ещё раз. У частокола я увидел долговязую фигуру, но не успел рассмотреть: сзади раздался скрип, потом басистый возглас и наконец – грузный топот.

– Ай, чтоб вас, да что?..

Капиевский осёкся, запыхтел, навалившись на моё плечо, а я не нашёл сил ответить: язык будто прилип к нёбу. Оба мы просто смотрели на залитый тусклым светом двор, где продолжал твориться не поддающийся никаким объяснениям кошмар.

Взметнулись светлые волосы: девочка сорвалась с места и опять молниеносно приземлилась – на частокол рядом со стрелявшим в неё человеком. Прежде чем он бы среагировал, она ударила его – вроде легко, наотмашь, но он завалился назад, точно как я ночь назад. Тварь с воплем бросилась на него, но тут мужчина оказался проворнее, вовремя её отшвырнул. Она обиженно зашипела, когда взметнулась его рука с какой-то деревяшкой. Сам воздух, казалось, полыхнул – золотым, голубым, потом алым. Мгновение – и тонкая тень, прочертив пустую дорогу, взлетела и сгинула в темноте, только эхо её визга ещё какое-то время звенело в моих ушах.

Чертыхаясь, выдыхая большие облачка пара, мужчина стал подниматься на ноги. Ещё не до конца выпрямившись, он махнул нам, крикнул что-то, и я наконец его узнал. Это был Арнольд Вудфолл, мой знакомый avvisatori.

Капиевский, стуча зубами, всё бормотал сзади: «Огненный Змей, Змей…» Обернувшись, я понял, что он еле стоит и держится за сердце; лицо его, растеряв последние следы сонливости, посерело. Я забеспокоился, как бы его не хватил удар, и, наверное, это быстрее привело мой разум в какой-никакой порядок. Я довёл его до ближнего стула, посадил, слегка тряхнул за плечи и пощёлкал перед глазами пальцами.

– Вы как? Нужна помощь? Успокаивайтесь, дышите, всё позади… пока.

Пять секунд он хрипел, потом с усилием глотнул воздуха и опустил руки. Рваные красные пятна на коже воистину устрашали, я уже соображал, какой бальзам ему можно дать и есть ли что-то в доме. Но тут он, встряхнувшись, заверил:

– Да всё хорошо, хорошо! – Вот только язык у него заплетался, глаза оставались круглыми и косили всё время в сторону окна. – А тот малый, он… кто… что… да, чёрт!

После увиденного я не был уверен в собственных словах, но всё же, успокаивая его, произнёс:

– Он не опасен. Я, пожалуй, к нему выйду и всё выясню. А вы…

– Да, я вас догоню, как оденусь получше! – заверил он в запале, и я не решился настаивать на врачебном «Посидите тут». – Извините…

Как он ни бодрился, я понимал его очевидную панику. У самого сердце отстукивало неровно, а личико девочки… Айни… всё время возникало перед глазами. Мой мир, стройный мир, дал фатальную трещину. Но что-то во мне будто было готово, предвосхищало это, ещё когда я только решался на безумное предприятие. Может, потому я и не лишился чувств, а ощутил лишь тусклую горечь, ту самую, какая снисходит на нас, когда самые маловероятные и печальные предположения вдруг становятся явью. Да, часть моего рассудка была готова к краху.

Вудфолл, оставаясь у частокола, сосредоточенно проверял громоздкий пистолет – как я удивлённо заметил, револьверной системы[53]. Одетый точно как в первую нашу встречу и стоически спокойный, несмотря на саднящую щёку, avvisatori деловито мне кивнул, помахал:

– А, всё-таки добрались! Жаль, не повернули домой. Где же я ошибся?

Пригвождённый к месту таким приветствием, я замер шагах в трёх и вежливо уточнил:

– С чего бы мне отказываться от служебных обязанностей?

Вудфолл убрал револьвер в кобуру, посмотрел на меня с прищуром и невинно – совсем невинно, то есть с нескрываемой иронией! – предположил:

– По болезни… Разве вам не неможилось в дороге, после того как мы вдоволь пофилософствовали?

Догадка вспыхнула мгновенно, но была настолько отвратительной, что я поначалу потерял дар речи – наверное, у меня и глаза полезли на лоб. Этот рыжий бес причастен к моему приступу? А в чём выгода? Но ведь всё удивительно сходилось, та злосчастная беседа… Не желая верить очевидному, я вопросительно начал:

– Вино в корчме…

– Ох, надо было сыпать больше, – не дослушав, подтвердил avvisatori, навалился на ограду локтем, осклабился: – Мда. Поразительно, у вас, видимо, лошадиный организм, раз щепотки занзибарского пороха вам мало. А так и не подумаешь!

Ни тени замешательства, ни тени стыда. Скорее он констатировал итоги каких-то наблюдений, скрупулёзно записывал их в мысленную исследовательскую тетрадь, дабы в следующий раз не ошибиться, и сожалел разве что о неудаче! Будь я помоложе и менее потрясён чуть иными вещами, непременно отсыпал бы этому наглому молодчику пару ударов по лицу, не тратя времени на формальные вызовы на дуэль, оскорбления и выяснения мотивов. Но дотошный учёный взял во мне своё и сухо полюбопытствовал:

– Занзибарский порох? Что это за отрава такая?

– Кристаллизованная смесь вытяжек из разных интересных ингредиентов! – с охотой пояснил Вудфолл. – В основном это мелкие твари и кое-какие растения с Чёрного континента и сопредельных островов. Отличный возбудитель лихорадки, незаменим, когда нужно вывести кого-то из игры, не калеча. С такой лихорадкой лежат неделю-полторы, но не умирают.

О подобных ядах я не слышал, Чёрный континент для меня всегда оставался соблазнительной загадкой, даже в большей степени, чем Новый Свет. Я не отказался бы изучить такое вещество и попробовать использовать в противоположных – лечебных – целях. Мысль пришла сразу, и столь же молниеносно я разозлился на себя. О чём я только думаю, когда меня одурачили, словно ребёнка, нет, хуже, чем ребёнка? Дурень!

– Я пролежал три дня, – процедил я сквозь зубы. – У меня был хороший… врач.

– Серьёзно? Как славно. Похоже, чудотворец.

Глаза Вудфолла сузились, шрам в углу рта дрогнул. Теперь он искренне досадовал, и на миг мне даже показалось, будто он понял, что я подразумеваю Бесика. Впрочем, это было маловероятно, а если и так – неважно. Я не представлял, сколько avvisatori торчит в городе и не выслеживал ли меня целенаправленно. Выяснить первым делом я хотел совершенно другое. Хмуро подойдя ещё на шаг, я спросил:

– Зачем вы сделали это? Узнай Императрица, что вы отравили посланное ею по срочному делу доверенное лицо…

– Она не узнает. И никто не узнает. – Вудфолл перебил меня крайне мрачно, а поймав вопросительно-возмущённый взгляд, пояснил: – Вообще ничего. Выезд с перевала сегодня завалило, я последний, кто попал в город. Через противоположные Малые горные ворота будет с неделю дороги, если объезжать. Солдаты соседнего гарнизона, конечно, прибудут и разберут завал, но к тому моменту… – он поколебался, – вряд ли вы с вашим любопытным носом будете ещё живы, как и большая часть местных. У вас большие неприятности, герр доктор… барон… – губы скривились, – Ваше Превосходительство. Что бы вы ни напланировали, можете про это забыть.

Этого насмешливого тона, равно как и избыточной порции дикого бреда, я снести не смог. Вудфолл был выше, но я – шире в плечах, и схватить его за рубашку получилось столь резко, что он покачнулся. Пригнув его к себе, я вкрадчиво спросил:

– Что вы несёте, глупый вы юнец?! Что вы вообще здесь делаете?

– Глупый юнец… – повторил он, не предпринимая попыток освободиться и чуть скалясь. – Да… зря я тратил порох, что занзибарский, что обычный. Зря жалел, что Вена вот-вот лишится столь блистательного мозга. Поделом.

Тёмные глаза его не отрывались от меня. Снова – ни раздражения, ни стыда, ни тем более страха. Вспомнились слова, сказанные им же о вампирском взгляде. Бездна, из которой глядит кто-то другой; кто-то, с кем лучше не сталкиваться; бездна, к которой нельзя приближаться, тем более бросать ей вызов. А ведь он ещё и приходил ко мне во сне, пытался перегрызть мою глотку… Но под разодранной рубашкой серебрился крест, как и на мне. Да и белокурое чудовище явно не увидело в нём своего собрата. Догадавшись о ходе моих размышлений, Вудфолл вдруг со смешком одобрил их:

– Похвальная, хоть и запоздалая бдительность! Полно, любезный доктор, я предпочитаю эль и не имею ничего общего с ночными тварями, кроме, разумеется, ожерелья из их зубов, которое собираю от скуки. Надеюсь, вскоре оно пополнится.

Я выпустил его, но не отступил. Мы так и стояли, прожигая друг друга взглядами.

– Прискорбно, но вы не совсем здоровы, – наконец выдавил я.

Ухмылка avvisatori стала шире.

– Здоров как никогда. И готов к самым решительным действиям.

С этими словами он оттянул драный ворот, показывая загорелую шею. Там, на шнурке, действительно были навешаны острые, необычайно белые, будто сахарные, клыки. Я подцепил один пальцем и убедился, что он, несмотря на не слишком естественный цвет и удлинённую форму, несомненно принадлежал когда-то человеческой особи. Я с отвращением убрал руку, молча обдумывая дальнейшую стратегию и несколько теряясь. Вудфолл удовлетворённо кивнул и наконец соизволил разъяснить своё появление:

– Нам нечего делить, доктор. Я здесь примерно с той же целью, что и вы: разобраться с происходящим и облечь его в удобоваримую буквенную форму, на гонорары с которой проживу весну. Только я буду писать свою статью. И, судя по фазе луны… – взгляд его скользнул по небу, – я как нельзя вовремя. Осталось немного.

Я тоже поднял голову и увидел почти оформившийся золотистый кругляш среди тёмных, рваных, скомканных облаков. Полнолуние… до него оставалось менее недели, а человек, с которым я говорил, наверняка знал точную дату.

– Вы же ехали в Вену, – непонятно зачем напомнил я.

– И, загнав нескольких лошадей, я там побывал, – кивнул Вудфолл. – Правда, набегом: мне нужно было срочно попасть в Императорскую библиотеку. Ваш сын, кстати, был очень любезен выписать мне разрешение от вашего имени. Дельный юноша; жаль, увлечён дурными идеями. У него не было времени написать вам, он обещал сделать это позже. Но, к слову, просил передать, что в семье всё хорошо…

Вероятно, последнее призвано было отвлечь меня от темы, но я не отвлёкся.

– Что вы искали среди моих книг? – мрачно поинтересовался я.

– Вообще-то из прошлой беседы я решил, что это совершенно не ваше дело. Но… – после паузы, в которую я подумывал его удушить, Вудфолл вдруг примирительно приподнял ладони, – раз события складываются неожиданным образом, я, разумеется, расскажу! По древнейшим историческим текстам, собранным по всему этому региону, я уточнял примерные признаки некоего, м-м-м, редкого события. Его мы скоро будем иметь удовольствие наблюдать, а я даже попытаюсь противодействовать. Это…

Фразы падали, как те кровавые капли за воротник, но обжигали. И, скорее всего, Вудфолл, что вполне свойственно заносчивой adolescentia[54] его поколения, упивался моим беспомощным недоумением. Ещё у меня мелькнула вдруг догадка: скорее всего, если перевал действительно завален, это произошло не случайно. Я не сомневался, что прав, но пока не доискивался до истины.

Тем временем Вудфолл произнёс кое-что на латыни, и я легко понял суть.

– Аurоrа mortuorum.

Рассвет мертвецов.

Пока я осмысливал слова, которые, как сейчас понимаю, могут оказаться ересью и смертным приговором в равной степени, взгляд Вудфолла снова стал снисходительным, засверкал и устремился за моё плечо, откуда донеслось звучное шарканье.

– И вам, и вам доброго вечера, почтенный абориген! – прозвучало уже на немецком, губы разъехались в шальной улыбке. – Прекрасная погода, правда? Как спалось?..

– Прекратите кривляться, – одёрнул его я, вспоминая, какого цвета был бедняга доктор, когда я его покидал. – Вы и так его напугали.

Капиевский брёл к нам через двор, еле передвигая ноги и то и дело озираясь. На надетом поверх мятой рубашки жилете темнели пятна от чая и свечного сала, на шее висела связка чеснока. Тем не менее доктор даже схватил в доме какое-то оружие: при ближайшем рассмотрении это оказалась незнакомого вида сабля – длинная, незначительно изогнутая, без гарды, зато с нитяной кисточкой на резной рукояти. Я почти не сомневался, что это казацкая шашка, страшнейший, по описаниям этнографов, рубящий клинок.

Я представил доктора и avvisatori друг другу, а дальше повисла неловкая пауза, в которой никто не знал, что делать и говорить. Вудфолл озадаченно смотрел на меня, Капиевский – тоже. Но вопрос доктора, последовавший за зычным кашлем и гулким шмыганьем носа, прозвучал как нечто само собой разумеющееся:

– Герр ван Свитен… что же вы напишете Её Величеству в письме?

Вудфолл усмехнулся не без злорадства и поддержал:

– Кстати, да, мне тоже интересно! Сделаете своей прекрасной даме сюрприз?

Возможно, он уже в красках воображал, как я буду раскаиваться в неверии и просить совета, а возможно, просто мысленно набрасывал первые строки своего новостного материала. Может, рождалась у него даже не статейка, а пухленькая книжонка из тех, какие, вопреки всем запретам, тайно читают в тёмных комнатах со свечой, чтобы дрожать потом от каждого шороха. Так или иначе, я не обратил на зубоскальство этого бумагомарателя никакого внимания. Ответ у меня был, и его дала мне та же, что наделила властью. И я запишу её приказ снова, а может, снова и снова, просто чтобы ныне убить собственное малодушие.

«– А если огонь невежества окажется огнём преисподней?

– Я не стану учить вас впустую, доктор. В таком случае поступите так, как велят вам честь и долг».

Именно так я поступлю, как ни трудно будет идти по дороге страхов и догадок вместо дороги доводов и опровержений. Выбора всё равно нет. Avvisatori я сказал:

– Ничего не сделано, ничего не понятно. Письма подождут.

Оба кивнули: Капиевский – растерянно, Вудфолл – с внезапным одобрением. Сейчас, заново переживая ту минуту, я окончательно понимаю, что она положила начало чему-то, что мне доселе неизвестно и перспектива чего, признаться, ужасает. Завещание уже не кажется глупостью; прощание с родными заставляет скорбеть о том, что я не нашёл для них больше нежных слов. Если бы только я представлял, на каком волоске вскоре повисну, отрезанный от них и… если бы только я мог закончить запись сейчас, хотя бы на этой печальной ноте. Но я набираюсь мужества и продолжаю.

Капиевский категорически отказался коротать остаток ночи в одиночку и уговорил нас подождать зари в его доме. Я не возражал; Вудфолл, кажется, тоже решил использовать возможность передохнуть. Мне хотелось многое у него незамедлительно выпытать, но по колючему взгляду я догадался: он не доверяет чудно́му местному, опасаясь, что тот поднимет на всю Каменную Горку панику и шум. Поэтому наши разговоры поначалу свелись к байкам: нежданный гость, по-хозяйски развалившись в кресле, принялся рассказывать потрясающую чушь о своих путешествиях по Африке и Америке – о людоедских обычаях дикарей, о сражениях с индейцами и буйволами, о реках золота и о прочем, что впечатлило бесхитростную душу настолько, что славный доктор, выпив сливовой настойки, вскоре уснул. Потрясения ночи окончательно его смяли; глядя на него, я опять испытывал немалые угрызения совести: ну куда я его втянул? Так или иначе, в тишине, нарушаемой только глухим храпом, мы с avvisatori наконец остались вдвоём у полыхающего камина, и я снова напрягся. Наше общение пока напоминало бесконечный поединок жабы и гадюки.

Вудфолл не замечал моей нервозности: устало «растекался» в кресле и, опустив подбородок, таращился на раскалённые поленья. Глубокие глаза его ничего не выражали, заросшее лицо опустело, на щеке так и запеклась кровь, которую он не стал смывать. Он спал, не смежая век, и мне это быстро надоело.

– Итак, мистер Вудфолл. – Поколебавшись, но вняв доводам разума, я «разбудил» его. – Мы можем продолжить говорить о деле, конечно, при условии, что вы собираетесь работать со мной бок о бок, а не снова подсыпать куда-нибудь отраву. Если так, предупреждаю: в закромах у меня тоже имеется слабительное, да и не только.

Он не реагировал – лишь слушал, оценивал и, может, мысленно сдерживал смех. Пожалуй, кого-то такое презрительное молчание задело бы и спровоцировало на грубость. Но цель – прояснить хоть пару обстоятельств – была слишком важна, да и не с такими типами мне случалось договариваться за полвека жизни. Поэтому, ничего не дождавшись, я терпеливо продолжил:

– Упрямьтесь сколько угодно. Но судьба сложилась таким образом, мой молодой друг, если позволите так вас назвать… что я оказался в прескверной истории с представлениями изначально неверными, и вам это известно. Теперь они подвергаются серьёзным изменениям, но поверьте, я готов принять перемены в любом облике. Самый страшный – погубленное дитя – я уже увидел.

Вудфолл плавно повернул ко мне голову. Огненные блики тут же вплелись в его рыжие, куда более светлые, чем у меня, волосы – непослушные мальчишеские вихры на лбу. Слова возымели действие, но не то, которого я ждал.

– Это обличье не будет для вас самым страшным, когда вы увидите иные, – хмуро бросил он. – У страха больше лиц, чем знает христианское сознание и даже ум учёного.

Я, понимая, что безоружен в гипотетическом споре, кивнул.

– Возможно. Скорее всего. Но я готов и к этому. Если вам нужен союзник…

– Не нужен, – отрубил он, а в лице что-то дрогнуло. Я не успел прочесть эмоцию: она мгновенно погасла, сменившись знакомой желчной насмешкой. – Вы интересный собеседник, но прикрывать вам спину мне некогда. За своей бы…

– А вот мне союзник нужен, – проигнорировал его замечание я. – И вы годитесь на эту роль. Да, сегодня меня застали врасплох, но, поверьте, кто кого будет прикрывать в дальнейшем, ещё вопрос, я быстро учусь. А учитывая мои полномочия…

– Доктор! – Он буквально подскочил и явно с трудом не рассмеялся мне в лицо. – Что вы несёте? – Ладонь пару раз хлопнула по кобуре на поясе. – Забудьте всех и всё, кто и что вас защищало, вот, вот единственная возможная в ближайшее время защита. От ваших полномочий скоро не останется ничего.

– Как и от моей жизни, судя по вашей болтовне. – Я пока держал себя в руках, правда, не без досады думал о шпаге[55], которую, как и парик, носил нерегулярно – и закономерно, вот дурак, не взял в поездку. – Но вы говорите слишком мало, больше пытаетесь пугать. Я почти ничего по-прежнему не понимаю.

– Увиденного сегодня вам недостаточно, чтобы понять, что вас ждёт?..

– Увиденное, – мы неотрывно смотрели друг на друга, – доказало мне, что не все городские сказки – сказки. Более я ничего сказать не могу.

Слова «рассвет мертвецов» повторились в голове, и я замолчал. Вудфолл, опять откинувшись на мягкую потёртую спинку кресла, сомкнул рыжеватые ресницы, огонь особенно ярко блеснул в его золотой соколиной печатке.

– Сказка – тёмная вещь, доктор… и зачастую опасная. А худшее в ней то, что основана она всегда на неких реальных событиях. И если сказка страшна… насколько же чудовищна правда?

Мне нечего было ответить: опять философия, опять литературщина. Я скорее вернул его к делу:

– Ладно. Моя вера – не предмет беседы. Одно мне безоговорочно ясно: вы предчувствуете неприятности и собираетесь с кем-то или с чем-то здесь сражаться. Спрашиваю снова: вам нужен союзник? Я готов. Я в любом случае не отойду в сторону, один или с вами.

Опять что-то странное промелькнуло у Вудфолла на лице, но заговорил он спустя несколько мгновений бесцветно, сухо – так, будто сообщал очевидное вроде погоды:

– Знаете, когда кто-то выказывает желание мне помочь, он рано или поздно умирает. В разных путешествиях со мной были отважные мужчины и женщины, многие лучше и достойнее меня; благодаря некоторым я – мальчишка, сбежавший из семьи, лишь бы не прозябать типографом, – стал тем, кто я есть. Так вот, сейчас всех их можно было бы выложить в цепочку вокруг этого дома. Тел бы хватило, если бы от них что-то осталось. Если бы их не съели каннибалы, не раздавило камнями гробниц, если бы они не погибли в зыбучих песках или топях. Я будто проклят, доктор. Только вот… дело не в этом.

Описываемый им мрак неожиданно хорошо представлялся: теперь передо мной словно сидел не самодовольный молодой авантюрист, на всё глядящий свысока, а лишь мертвец, притворяющийся живым и пытающийся согреться у давно погасшего огня собственного гонора. Может, в каком-то роде так и есть? И может, в опасении Вудфолла подпускать меня имеется здравое зерно? Я размышляю даже сейчас, когда меж нами всё решено, но принимаю: похоже, в этой игре мы двое решаем далеко не так многое, как хотели бы.

– Мир… – всё так же невыразительно продолжил Вудфолл, – каким видит его просвещённое сознание нашей эпохи, и мир настоящий – тот, что остался в диких землях и под фундаментами земель окультуренных, – суть два разных мира. И иногда древний, реальный мир напоминает о себе… например, вцепляясь новому в глотку. Он вот-вот сделает это снова. Уже делает. В мелочах. Замечаете?

Он замолк, пытливо глядя на меня, но я, и так слишком устрашённый, чтобы впечатлиться новыми метафорами, пожал плечами:

– Печальная позиция, имеющая, впрочем, почву. И всё же сейчас меня интересует не мир в целом, а одно конкретное место – это. И один конкретный феномен. Я учёный, мистер Вудфолл, и область моего действия довольно узка. Выкладывайте ваши трупы вдоль дома сколько угодно, но сначала посвятите меня в суть событий, и я приложу все усилия, чтобы это дело разрешилось благополучнее, чем… – я помедлил, – ваши обычные. Возможно, ваша проблема как раз в недостатке доверия и понимания?

Последнее могли принять за нотацию, и я ждал колкой отповеди. Но ожесточённое лицо Вудфолла вдруг оживилось – той самой обаятельной улыбкой, которую я видел на постоялом дворе среди «плясок смерти». Он поднял руку и принялся энергично лохматить себе волосы – возможно, взвешивая решение. Я ждал. Наконец он опять посмотрел на меня сквозь поднесённую ко лбу растопыренную пятерню и кивнул.

– Ладно, чёрт с вами. Будем считать, что мы в одном ковчеге, хоть и принадлежим к разным видам. Спрашивайте, и я расскажу всё, что знаю. Но вынужден предупредить: известно мне далеко не столько, сколько я надеялся узнать. Вы, и не только вы, – тут он опять выпустил иголки, – знатно потрудились на поприще цензуры и вместе с мусором отсеяли кое-что полезное…

– Скажите спасибо, что не всё и что я не добрался до ваших статей, – устало осадил его я, тоже прислоняясь к спинке кресла и откидывая голову. – А теперь по фактам, начнём с того, что мы сегодня видели. Внешностью оно напоминало местную девочку, умершую какое-то время назад от истощения. Мне известно, что на шее у неё остались колотые ранки. Население города, по крайней мере часть, считает, что её…

– Укусил вампир, – закончил Вудфолл. – Да. Вероятнее всего.

– Вчера она убила другую девочку, а кто-то – неизвестно кто – убил солдата. Но сегодня она… – я непроизвольно скривился, – восстала из мёртвых и явилась опять одна.

И я надеялся, что на сей раз она ни до кого не добралась. Мы ведь её спугнули? А может, она ранена? Берут ли её пули? Потерев висок и убедившись, что следующая мысль оформилась, я осторожно поинтересовался:

– Почему так, если вампиризм, согласно донесённым до меня свед… – Я осёкся и под снисходительным взглядом поправился: – …суевериям, распространяется сродни эпидемии: не то по воздуху, не то через землю? Иногда разговоры идут о десятках заражённых трупов, о целых погостах.

– Через землю, – словно про себя, до странности удовлетворённо повторил Вудфолл и тут же с видимой заинтересованностью подался навстречу. – А вы осматривали их? Последних усопших?

– Да.

– Видели на их коже – на шее или где-то ещё, неважно, – следы?

– Нет. Поэтому я и не поверил в гипотезу о нападениях, ведь…

Avvisatori взмахом руки остановил меня. Смуглые пальцы вытянули из-под ворота ожерелье из клыков и задумчиво его затеребили. Так священник мог бы перебирать бусины чёток – и это вселяло в меня гнетуще-брезгливое чувство, впрочем, я его не выказал. Помедлив, Вудфолл произнёс:

– Первое, что вам стоит запомнить, – вы признаете мою правоту, если освежите в памяти заметки из Венгрии, Румынии, да много откуда, – не все, на кого нападает вампир, уподобляются ему. Знайте: если у жертвы на теле после смерти нет следов укуса, если они пропадают ещё до агонии, значит, душа найдёт приют у Господа… ну, или ещё в каких-то приятных, безопасных местах. Если же следы – две кровавые точки, обычно либо на шее, либо на груди, либо у ключиц, хотя встречаются и более необычные варианты[56], – остаются, тело, увы, опасно хоронить по обычному обряду. Его действительно лучше уничтожить. Душа была… слаба или сломлена, зло может воззвать к ней. Соблазнить тем, чего она желала при жизни, зачаровать красотой и всесилием посмертия… или же просто лишить воли, в африканской практике такое зовут словом nzumbe. Последний вариант даёт нам самого безобидного, плохо соображающего противника, но и подобный весьма опасен.

Сказанное разъяснило мне многое. Но главное осталось в тумане.

– Слабая душа? Что вы подразумеваете? Она совсем ребёнок. Та… то нечто.

Я говорил, а думал о своей младшей малышке, о милой Мари. Думал – и со страхом ставил рядом с чумазой тварью, просившей впустить её в дом.

– Что не так с её душой? Чем она могла нагрешить? Хотя погодите…

Нагрешить, может, и не могла. Но, судя по некоторым словам Капиевского, её сломили. Какой кошмар… Вудфолл с грустью покачал головой, а потом подтвердил мои догадки:

– Оставьте христианские догматы, доктор. Да, дети чисты и невинны; да, Христос, кажется, говорил: «Будьте как дети». Но жизнь, а особенно неблагополучная, такова, что проще всего ломаются дети. Девочку, не видевшую особо счастья – а вы ведь слышали, например, о её выродке-отчиме, – можно заворожить тьмой. Такое дитя без страха примет приглашение остаться среди живых, освободившись от оков и просто став… чем-то другим. Научившись летать. Обретя некие силы. Для неё это может даже быть…

«У вас есть печенье». Ангельский голос и улыбка. Мягкие немецкие слова. Просто малютка, которой не нужно бояться, не нужно, даже если она мертва… Вспомнив, как попал под эти чары, я вздрогнул и закончил сам:

– …игрой, забавой?

Я не хотел признавать подобного, звучало страшно, но Вудфолл кивнул. Судя по довольному виду, он ожидал, что объяснения дадутся труднее. Впрочем, тут же он помрачнел, явно заметив мои эмоции.

– Хорошо, что вы способны принять подобные тезисы без обмороков и морализаторства. Я не священник, не раздаю метки грешности и праведности, но мой оккультный опыт неоспорим. Душа сильная обычно просто покидает тело, изуродованное тьмой. Душа мятущаяся, надорванная, увы, превращается в чудовище и…

– Довольно. Я понял. Так, значит, – я с усилием усмехнулся, – солдаты зря не дают обезглавливать и сжигать тела? Парадоксально.

– В некоторых случаях, – напомнил Вудфолл. – Но отнюдь не во всех. Судя по доступным мне цифрам, смертей было немало, но толпы вампиров по городу ещё не шатаются. Речь идёт о единичных случаях.

– А разве не все мы в чём-то грешники? – процитировал я Вукасовича.

Я не сомневался, что Вудфолл, прожжённый циник и явный мизантроп, согласится, но он только недоумённо фыркнул.

– Кто вам сказал? Полагаю, грехи в небесном понимании можно перечислить по пальцам: убийство, предательство, немилосердие, прочие вещи, мешающие нам быть братьями. Это уже люди изобретают дополнительные грехи вроде науки, обжорства и беспорядочной половой жизни, просто чтобы призывать друг друга к порядку. Так что… – он закинул ногу на ногу, – надругательство над трупами по-прежнему отвратительно, даже если им-то, по сути, уже всё равно.

Должен сказать, мне отозвалась эта позиция, я всегда её разделял, иначе едва ли столь долго продержался бы в рядах учёных и политиков. Мы помолчали, а потом я повторил так встревожившее меня словосочетание на латыни и попросил:

– Перейдём к самому важному. Можете пояснить, что вы подразумевали под тем латинским термином? И под… злом, тем, что заражает мёртвые тела. Откуда оно берётся?

Вудфолл какое-то время смотрел на огонь – видимо, сосредотачивался и подыскивал правильные выражения. Наконец он, вздохнув, заговорил, и голос его показался мне иным, чем прежде: гулче, мягче и намного, намного печальнее. Начал он издалека:

– Края Российской Империи. Речь Посполитная. Румыния, Силезия, Валахия… все эти земли были в своё время обильно политы – и упорно поливаются – кровью, а кровь… ох, доктор, кровь долго остаётся в воздухе, в воде, в прорастающих на таких землях всходах. Вспомните хотя бы Владислава Цепеша, о котором южнее любят рассказывать страшные байки. Там жили ещё многие, в чьё сердце проник тот же смрад Бездны, смрад злобы, гордыни, горечи и жажды. Многие хуже. Они просто не смогли сопротивляться; сами те края…

– Мистер Вудфолл, – всё же перебил я аккуратно: как ни был далёк от оккультизма, настолько грубые спекуляции байками меня смутили. – Цепеш, даже если он похож на то, что о нём болтают недалёкие историки-мистики, бесчинствовал далековато. И, кстати, я надеюсь, вы не станете уверять меня, что лично напоили его кофе со святой водой?

– Ха-ха. – Вудфолл даже похлопал в ладоши, но его глаза остались серьёзными. – Нет. Я не видел Цепеша и, надеюсь, его-то ничто не поднимет из могилы. Я упомянул его по одной причине: здесь вероятны некие… рифмы, да и не так далека от нас Трансильвания, как вам кажется. Но всё же почему это произошло именно с ним, в его время? Не задумывались? Действительно ли в силу жёсткого нрава, что был у него с детства? Из-за ранней смерти отца, смерти насильственной? Из-за долгой жизни турецким заложником и того, что брат в итоге предал его, сплетя свою судьбу с судьбой турецкого султана и получив престол? Или… – Вудфолл помедлил, – повлияло что-то ещё? Что-то, что лишь усугубило всё названное и не позволило вполне обычному человеку решить свои проблемы чуть иначе? Что-то, что… искусило его, сделав чудовищем, нашептало обещаний? «Выпей крови врага, и тебе станет легче, не пощади ни одного пленного воина – и станет легче твоей земле, запрети взывать к твоему сердцу – и станет легче всему миру…»

– Дьявол? – хмыкнул я. Нить разговора ускользала, деталей и фактов становилось многовато даже для меня с моей дотошностью, но я всеми силами цеплялся за суть. – Вы ведь о нём? Ваша метафорическая бездна – противоположность свету Господа?..

Но, к моему удивлению, Вудфолл покачал головой:

– О нет, дьяволу в зверствах далеко до нас! Эти места, доктор… Здесь всё стоит на мертвечине. Сюда приходили тевтонцы, здесь бесчинствовали мадьяры, гуситы убивали католиков и наоборот, и всё следовало одно за другим, почти без перерыва. В какой-то момент земля не выдерживает. Происходят вещи ужаснее, чем просто войны, просто эпидемии и бунты. У людей массово мутится рассудок. Они становятся управляемыми, жестокими, а некоторые… – Он опять помедлил и наконец выбрал нужное слово: – …меняются, обращаясь в кого-то другого, не все, нет, но единицы, и какие!.. Как там, в Валахии, над которой надругались не раз – венгры, османы, сами местные царьки со своими распрями, снова османы. Как во множестве иных краёв, хотя тёмные лики там могут быть свои: волколаки и земляные великаны, рыцари-сирены и дивы с пылающими глазами, драконы, что угодно, роднит их одно – людская оболочка их всегда прячет другое. И другое это всегда жаждет крови. Это волна, прилив, только приливает не море, а сплошная тьма, которая влияет на всех, пусть по-разному, но знайте, она никого не щадит и не всех оставляет собой. А потом всё просто берёт… и стихает. На время, пока не растревожится снова. Скучая, люди тешат себя сказками, пока им дают верить, что это просто сказки.

Я молчал, сосредоточенно обдумывая услышанное и перебирая собственные знания по истории, слишком общие, чтобы зациклиться на узкой теме противостояния валахов и османов. Но я понимал: жуткая гипотеза Вудфолла имеет право на существование, даже если некоторые истории о бесчинствах того же Цепеша – домыслы его многочисленных врагов, как часто случается с августейшими персонами. Странная смерть – или исчезновение? – его брата Раду Красивого домыслом не была; не были домыслом многие, пусть не все, смерти, случившиеся в тех владениях в то время: массовые пытки, казни, зачастую, правда, бессмысленные. Земля напиталась кровью и… могла, устав, её исторгнуть. Моравии это тоже касалось. Заканчивая мою мысль, Вудфолл произнёс:

– Не потому ли здесь даже церковь – такая? Этот несчастный городок…

Истекает кровью. Бесик сказал что-то похожее.

– Отсюда пропали все домашние животные, – сообщил я. – Вам это известно?

Вудфолл посмотрел в окно на розовеющее небо и мрачно кивнул:

– Слышал в «Копыте». Не удивлён, часто всё начинается именно с этого. Во-первых, они могут предупредить хозяев, так как более чувствительны к подобным феноменам. А во-вторых, земли и тьма в них… как бы пробуют силу на ком-то помельче, понеразумнее. Где-то это скот, где-то – питомцы, где-то – птицы…

Я молчал: мне казалось, он не договорил.

– Затем, – Вудфолл сцепил пальцы, размял их, – земли обычно вкладывают свою силу в человека, выбирают… посланников, притом чаще всего живых, такая плоть крепче. – Он опять глянул на меня. – Да-да, мертвы далеко не все наши вампиры. Вчерашние смерти и даже январские ведь не первые, верно? Вас направили именно сюда не просто так.

– Да. – Я подозревал, что знает он и так побольше меня, но подтвердил: – Длится это не месяц, не два. Впервые о Каменной Горке я услышал в рождественские праздники, и к тому моменту события уже набирали обороты.

Вудфолл нервно покусал губу:

– Значит, кто-то заражён давно. И нам необходимо его отыскать.

– А есть подсказки, как отличить такого… избранного?

Он вяло мотнул головой:

– Нет. Это может быть кто угодно: от загадочного приезжего вроде меня или вас до самого безобидного городского нищего. А если, не дай бог, кто-то влиятельный…

Подозрение буквально поразило громом, заставило похолодеть и заспорить с самим собой, но всё же я поделился:

– Не знаю, в курсе ли вы, но здешний наместник скрывается, тоже примерно с Рождества. Оставил заместителя… никому ничего не сказал. Этот факт вызывает у меня вопросы. А у вас?

Вудфолл потёр руки и улыбнулся.

– Хм, да! Что ж. Уже неплохо, есть с чего начинать… Скоро и начнём. Поищем…

Он опять нырнул в раздумья. Я пока не стал более его расспрашивать, не потому, что не желал узнать что-то ещё, просто мыслей накопилось слишком много. Я выстраивал дальнейшие планы, отбрасывал их один за другим и злился на себя. Что делать? Видно, со вскрытиями лучше не медлить. Вудфолл, прочитавший мне такую лекцию о тёмных существах, в действительности знал маловато и об их анатомии – чем она отличается от человеческой, – и о методах борьбы, помимо кольев и пуль. А если я что-то обнаружу? Если есть… например, противоядие? Кулаков мало, мне не понравилось сражение, в которое avvisatori ввязался: ребёнок его чуть не покалечил, и это крепкого-то, боеспособного мужчину! Многие ли в городе обладают его силой и ловкостью?

– Я планирую исследовать эти трупы, – произнёс я. Вудфолл, судя по свешенной набок голове и приоткрытому рту начавший задрёмывать, вздрогнул.

– А?..

– Трупы, – терпеливо повторил я. – Заражённые и, как вы говорите, «чистые». Должны быть какие-то косвенные признаки. Что-то в крови, костях, коже…

– Попробуйте. – Осоловело моргая и зевая, он всё же не упустил суть моих слов. – Главное, поспешите. Зло хорошо заметает следы. Увы, тут я вам не подскажу…

– Ничего, – уверил я. – Конечно, жаль, здесь нет герра Иоганна Гассера, вы о нём наверняка слышали, это знаменитый венский медик. Он даже досуга не знает лучше, чем анатомический театр. Тело – главный предмет его исследований, и он наверняка…

Теперь Вудфолл устало, но цепко глядел на меня со своего места. И, судя по выражению глаз, он без труда понял, почему я осёкся.

– Мне кажется, в эти неприятности ввязалось и так уже достаточно неподготовленных людей. Пожалейте хотя бы коллег, раз не пожалели себя.

Я кивнул, с тоской размышляя о рано себя показавшем тёзке моего покойного сына, о тридцатилетнем мужчине, которого я всегда уважал и кое-чему научил, а теперь вступил в пору, когда сам консультируюсь с ним, более прогрессивным и голодным до знаний. Действительно, моё заявление было нелепым. Как бы я пережил гибель молодых докторов, как бы пережил вообще чью-либо гибель в кровавом водовороте, так внезапно меня затянувшем? Это мне стыдновато трястись за свою поношенную, пусть и не лишённую ценности шкуру. Нет… я молюсь об одном: чтобы в столице меня хватились не слишком быстро. Ведь разговор с Вудфоллом оказался лишь началом кошмара. Этот кошмар – последнее, что мне осталось описать на сегодня. Я снова набираюсь мужества и продолжаю.

Мы разбудили Капиевского. Вудфолл, в присущей ему бесцеремонной манере, вытряс из полусонного доктора обещание молчать о сегодняшней ночи, и мы скомканно распрощались. Мой новообретённый спутник хотел позавтракать, я его желания не разделял, но необходимость чем-то подкрепиться, хотя бы кофе, понимал. На всякий случай осмотревшись и не найдя во дворе никаких следов недавних треволнений, мы направились по ещё не проснувшейся улочке назад, к центру Каменной Горки.

Мы задержались на площади с часовней, которая сейчас почти не кровоточила – лишь приветливо играла на зыбкой заре медовым песчаником. Я в очередной раз полюбовался ею; Вудфолл, судя по поджатым губам, сделал выводы, о которых я не спросил. Мы пошли дальше, прислушиваясь и озираясь. Всё было мирно. А уже скоро заспанный хозяин двора, растолкав своего мальчишку и жену, обеспечивал нам трапезу. Но мы не успели приступить к завтраку – как, полагаю, и многие в городке.

Вряд ли я когда-либо узнаю, кто разнёс весть – вернее, призыв, – но кто-то разнёс, и вот сквозь открытую дверь мы увидели, как валит куда-то народ, огромная разномастная толпа. Мужчины, женщины, дети – все двигались в одном направлении, но для службы было рановато. Встревоженные, мы вскочили, вышли и присоединились к горожанам, теряясь в догадках: пожар, большая драка, а может, кто-нибудь упал в ущелье? Угодил под завалы? Что привлекло столько любопытных?

Вокруг галдели так, что я не разбирал ни слова. Тем более говорили в основном на местном; изредка в него вкраплялась немецкая речь, но и её искажали невозможные, ни на что не похожие диалектизмы. Потому я просто шёл, слушая, как дрожит земля, ощущая, как колеблется воздух, пронизанный необъяснимым напряжением. Это могло бы быть паломничество, мог бы быть крестный ход… но это было кое-что другое. Вскоре я узнал направление, по которому раньше только ездил. Горожане шли на кладбище.

Когда они достигли его, солдат, если те и стояли на страже, уже смели. Все, кто смог прийти, пришли, и наступали друг другу на пятки, и тесно жались, и грудились в гомонящую массу, сквозь которую мы с Вудфоллом старательно продирались, чтобы что-то понять, хотя мой спутник, кажется, и так многое понял. По крайней мере, в какой-то момент, нахмурившись и сжав мой рукав, он твердо шепнул, скорее даже прошипел:

– Не смейте вмешиваться, что бы ни увидели. Не сегодня.

Вскоре я понял предостережение и оценил его своевременность. Мне очень хотелось вмешаться – я до сих пор раскаиваюсь из-за того, что остался в стороне! Да, возможно, я пострадал бы, но… но как такое возможно в цивилизованном обществе? А впрочем, вспоминая услышанный ночью рассказ, слово это лучше забыть. Древний мир, мир реальный действительно вырвался наружу. Вырвался и бесчинствует, а грань между людьми и чудовищами в нём хрупка как никогда.

…Увы, когда мы пробрались вперёд, омерзительное действо уже началось. Горожане сделали то, зачем явились, – раскопали несколько могил и выложили тела в ряд на росистой траве. Я увидел белокурого солдата, увидел несчастную принцессу, кожа которой уже пошла кое-где пятнами, увидел тех, кого не знал, – четыре трупа… Крайней в ряду лежала она – я узнал её по белому платью с вышивкой и босым ножкам, по пышным сияющим волосам и не тронутому тлением лицу. Даже на впалых щеках играл румянец, а яркие губы приоткрылись, будто в сладком сне. Когда я сказал об этом, Вудфолл равнодушно кивнул.

– Прежде чем лечь в гробы, они умываются лунной водой… в следующую ночь это делает их ещё сильнее.

Дочь швеи единственная выглядела так пугающе противоестественно, прочие шестеро казались обычными трупами разной степени давности. Разложение выдавали и внешние изменения, и запах, и облепившие одно тело жирные светлые личинки. Но всё это не остановило, не вразумило никого.

Толпа сомкнулась, не пропуская кого-то из близких усопших. Отдалённые, отчаянные крики, мольбы и плач этих людей, не способных остановить надругательство, я явственно различал, и меня мутило от дикости происходящего – и безмятежности раннего розоватого солнца, которое на всё это взирало. Не владея собой, я в запрещающем жесте простёр руку, но Вудфолл резко, прежде чем кто-то бы обернулся, перехватил её и опустил, рыкнув: «Вы меня слышали?» Несколько крупных мужчин – могильщиков или лесорубов? – уже под одобрительный гвалт заносили топоры.

Один за другим трупы обезглавливали, потом протыкали кольями. Лязг лезвий и хруст рёбер сопровождались радостными возгласами из толпы. Лица, напряжённо исказившиеся, временами скалившиеся, слились в многоглазое, многоротое чудовище, лишённое рассудка. Я не удивился, заметив в стороне Капиевского и неподалеку – Вукасовича: они держались спокойнее, молчали, но глядели неотрывно, и по глазам я не понимал, что они чувствуют. Я видел даже Маркуса без парика – или похожего на него хорошо одетого человека. Возможно, я и обознался, ведь поблизости вообще не было знати, а если и была, то в задних рядах. Никто не дрогнул, не притих, даже когда добрались до принцессы, и это безнаказанное, словно молча поощрённое надругательство делало всё страшнее. Вудфолл не ошибся: зло заметало следы, изощрённо и виртуозно, – или просто глумилось. Я опоздал.

И только за одного мёртвого заступились, ещё одна сцена навсегда, думаю, впечаталась в мою память и приснится ещё в кошмарах.

– Анджей! Пожалуйста! Нет, нет, не надо, не…

Из толпы вылетела хорошо одетая девушка – тонкая, с барашками каштановых локонов. Спотыкаясь, путаясь в платье, она бросилась к телу белокурого Рихтера, но Лех, занёсший над юношей топор, не глядя отвесил ей затрещину. Девушка отлетела, упала навзничь, и тут же, словно хищники кусок мяса, несколько пар рук схватили её за волосы, потащили назад, в гущу. «Шлюха! Ведьма!» – прошипел кто-то, и я снова услышал удар, вскрик, всхлип, но их заглушили новый лязг топора и хруст перерубленной шеи мертвеца. К девушке на помощь ринулся Вукасович, а за ним и Капиевский, оба пропали в толпе, и там началась полная брани и визгов возня, точно на задворках дантовского ада.

В дикой картине, написанной кричащими красками на огромном полотне мёрзлой земли, не хватало одной фигуры – она, к моей тревоге, опаздывала. Поначалу я надеялся на её авторитет, на некие разумные аргументы и действия, но, видя крепнущее возбуждение горожан, быстро осознал, что и для здешнего священника, тем более такого робкого, молодого, вмешательство в кошмарное аутодафе чревато гибелью. И я стал молиться, чтобы он не явился вообще, но он пришёл, точнее, его буквально приволокли. Произошло это позже, когда среди всех цветов безумия самым ярким стал рыжий: тела сложили, чем-то облили, принесли поленьев и растопки и разожгли жаркий, голодный костёр.

Бесик, оставив мрачных спутников-прихожан, быстро продрался сквозь толпу рядом с нами и остолбенел. Я шагнул навстречу, ухватил его за холодную дрожащую руку. Он тяжело дышал, с ужасом глядя вперёд, ноздри его подёргивались, конечно же реагируя на запах. Пока этот запах почему-то более всего напоминал даже не палёное, а печёное мясо, и в первый миг, уловив его, я почувствовал самое противоестественное, что мог почувствовать в этих обстоятельствах, – голод. Но тут же его сменила тошнота, с которой я тщетно боролся вот уже несколько минут.

– Что здесь происходит? – пробормотал Бесик. – Опять? Нет…

Я подумал, что, случись это день назад, да что там, полдня назад, я потребовал бы у него использовать власть и остановить зверство или полез бы к горожанам сам, вопреки всем предупреждениям. Теперь я не знал, чего и от кого требовать; оглушённый, я просто сжимал кулак, пытаясь дышать. Я видел: тело дочери швеи горит так же, как прочие, заполняя воздух горькой вонью жжёных волос. Она не корчилась, не шипела, не извергала фонтаны крови, и разум в очередной раз спросил меня, не была ли минувшая ночь сном. Если так, то почему, почему я стою?

– Ваше Пре… герр ван Свитен… – Обращение обожгло ударом, я очнулся. Бесик пошатнулся, точно готовый упасть в обморок или на колени передо мной, впился в мою ладонь, ведь я так его и не отпустил, и умоляюще заглянул в глаза. – Пожалуйста, не дайте им… Они меня…

Закончить он не успел. Ему что-то крикнули, и он замотал головой, сам вырвался от меня, попятился – и на кого-то налетел, а этот кто-то не посторонился, наоборот, чуть подтолкнул его обратно вперёд, вот только точно не ко мне или Вудфоллу. Я не разобрал, что Бесику сказали, но вскоре, по тому, как стали на разные лады повторять короткую фразу другие, как задвигалась расступающаяся толпа, как несколько человек перекрестились, догадался. Сердце упало, злость вскипела сильнее. Но я был беспомощен.

– Я не хочу, – выдохнул Бесик и закашлялся: ветер принёс дым в нашу сторону, окатил им, как чёрным штормом. – Я уже делал это, нет, нет, хватит… – Он закрылся рукавом. – Пожалуйста…

И я отвёл глаза. Тело солдата, лежавшее к нам ближе всех, всё никак не занималось – лишь в белокурых волосах плясали и потрескивали колкие искры. Я стиснул зубы. Я ненавидел себя и стоявшего с невозмутимым видом, заложившего за спину руки Вудфолла, я ненавидел слившиеся лица и продолжавшийся где-то в толпе визг, разбиваемый могучим басом Капиевского: «Ну! Ну хватит!» Но я твёрдо сказал Бесику то единственное, что могло хотя бы не накалить окружающий ужас сильнее и дать мне… нам отсрочку:

– Лучше не спорьте. Мы не должны никого сейчас провоцировать. Идите.

В толпе продолжался гвалт.

И на моих глазах, на глазах просвещённого столичного медика и поборника суеверий, по моему негласному разрешению священник Кровоточащей часовни подошёл и благословил костёр, где сгорало то, что я должен был победить. Толпа-чудовище снова лихорадочно заликовала, даже драка сзади прекратилась. Огонь, точно заколдованный молитвой, – мерзость, даже писать подобный оксюморон мерзость! – бодрее взметнулся к небу и охватил уже все трупы. Они перестали быть различимы.

Бесик отступил ко мне, голова поникла, подогнулись колени. Поддерживая его под руку, отводя падающие на бескровное лицо волосы, борясь с такой сильной и неправильной мыслью обнять, просто чтобы дать хоть немного безопасности и поддержки, я постарался улыбнуться. Не вышло, и тогда я, принимая предельно спокойный вид, сказал:

– Полно. Вы же обмолвились, что делали это раньше.

– Они никогда не сжигали детей! – Бесик схватил ртом побольше воздуха, но это не помогло, он продолжал дрожать и висеть на мне. – Это глупо! Отвратительно! А после молитв они будут говорить мне о своих хороших поступках последних дней, о любви к ближним и Господу, благодарить меня за спасение их душ…

Его глаза блестели, а я врал себе, что виной тому дым и вонь. Чем я мог его утешить? Пообещать, что Императрица обо всём узнает и запретит подобные экзекуции?.. Заверить, что уж одно-то тело уничтожить стоило? Пошутить: «Ну вот, теперь все мы, кажется, в грязи по уши?» Но в ту же минуту я вдруг заметил: Вудфолл пристально, мрачно смотрит на Бесика – так, что крепнет абсурдное желание закрыть его от этого взгляда и поинтересоваться, какого чёрта, лучше бы на что-то повлиял. Но я сделал другое – мирно, надеясь, что очевидная неприязнь мне почудилась, познакомил их:

– Герр Рушкевич, это герр Вудфолл, мой… приятель. Его тоже крайне интересуют ваши суеверия, и он огромный… специалист в теме.

Они кивнули друг другу. Под беззастенчивым взглядом сверху вниз Бесик ссутулился, блеклая приветливая улыбка его мгновенно увяла, он опять мотнул головой, прячась за волосами и чуть пятясь. Впрочем, Вудфолл быстро потерял к нему интерес, отвернулся к костру и не отрывался от зрелища, пока всё не кончилось и толпа не начала расходиться. Горожане, судя по разговорам, собирались теперь на службу. Ждали, наверное, некую проповедь об этом утре восторжествовавшего добра, чтоб ему… Я с усилием расслабил челюсть, перекрестился – просто в надежде, что это успокоит меня, как во вспыльчивой тревожной юности. Зря. На прощание, тоже уходя, Бесик сказал мне:

– Лучше не приходите сегодня. Я… утешу, укорю и успокою их, как смогу. И не дам трогать хотя бы живых.

Он был сейчас особенно плох: цвет кожи казался совсем тусклым, как у умирающего Рихтера, под глазами темнели круги, голос и сами губы, сухие и обветренные, дрожали. Ему срочно нужно отсюда убираться, подумал я – и даже не понял, что подразумеваю, кладбище или город. Сколько можно? Хватит с него этих войн веры и разума, хватит experimentum crucis[57].

– Разумеется. Найду чем заняться. – Я кивнул и окинул взглядом костёл, лупоглазо таращившийся на пепелище ажурными окнами. Забавно, но он сразу показался – и продолжает казаться мне – каким-то придатком к городку, глиняным болванчиком. Вероятно, когда его строили, там предполагалось отпевать усопших. Функция так и осталась единственной. Часовенка не отдаёт все прочие. Почему?..

– Доктор, вы в порядке? – Вопрос заставил меня вздрогнуть и очнуться.

– Конечно. – Поворачиваясь к Бесику, я не сумел скрыть удивления: куда ему сейчас печься обо мне? – Это ведь… – шутка звучала неважно, но я решил разбавить уныние, – не меня сегодня сожгли.

Вудфолл гоготнул и даже топнул, но Бесик ничуть не развеселился. Судя по слабому, рваному румянцу, он горел от стыда.

– Мне жаль, что вы это наблюдали. Мне нет прощения, я должен бы бороться…

Я наконец понял, к чему он ведёт, и поспешил развеять опасения:

– Не вы это придумали. И, поверьте, никому не нужно, чтобы вас убили за неповиновение и паства осталась без вашей светлой головы. Я не упомяну в докладах, что вы что-то… – я поморщился, – благословляли, вы не понесёте наказания. Особенно учитывая, что вы обещали мне помогать. Не тревожьтесь.

– Вы не понимаете. – Он печально посмотрел мне в глаза. – Я уже наказан.

С этим я был согласен: жизнь под таким грузом походила на каторгу. И я в который раз пообещал себе, что для этого юноши она скоро кончится. Я буду настойчив и не приму отказа, если… когда придёт время возвращаться в Вену. Такие задатки, такая открытая людям душа не должны пропадать в таком мраке.

– Поверьте, – я снова с ним поравнялся, коснулся плеча, – пока вы не сжигаете живых людей, всё в порядке. А сжигать живых вы не позволите.

Если, конечно, хватит сил и смелости, в чём я немного сомневался.

– Не позволю, – с тяжёлой решимостью кивнул он, хотя я не задавал ему вопроса. – Если попытаются, то пусть первым сожгут меня.

Вудфолл хмыкнул:

– Занятные у вас фантазии, святой отец.

Я не стал его одёргивать за несвоевременное остроумие – в конце концов, я ему не матрона. Бесик же, погружающийся в невесёлые раздумья, кажется, вовсе ничего не услышал. Он ещё раз попрощался и поспешил прочь, к сидящей у ограды девушке с каштановыми кудрями. Бедняжка… только тут я услышал её всхлипы, увидел, во что превратилось платье, сколько ссадин и синяков. Бесик бережно поднял её за руки, отряхнул и быстро благословил. Она кулаками, как ребёнок, вытерла слёзы, закивала часто и горячо. Они обменялись парой фраз – и вот она даже улыбнулась разбитыми губами, попыталась поцеловать Рушкевичу руку, но он не дал, а только сам поцеловал её в лоб. Ещё пара фраз – и Бесик, словно обугленный из-за черноты одеяния, растворился в толпе, а девушка осталась стоять, такая же хрупкая и дрожащая. Её волосы… от вида кровавых проплешин в прекрасных локонах мне снова поплохело.

– Становится интереснее! – Вудфолл поднял указательный палец. – Чувствуете?

Я чувствовал только смрад горелых тел, невероятную усталость и дурноту, но не стал ничем из этого делиться. Быстро прошёл к девушке, поклонился, представился, спросил, не нужна ли ей помощь. Она глянула удивлённо, испуганно – и покачала головой, больше даже не пробуя улыбаться.

– Вы… вы не вернёте его, а прочее я переживу. Простите.

Не верну. И даже тело не отстоял. О, как отдались во мне эти слова.

– Как знаете… – только и шепнул я.

Пошатываясь, но упрямо расправляя узкие плечи, она ушла – и остались одни могильщики, принявшиеся собирать прах. Вудфолл позвал меня. Почти не разговаривая, мы вернулись на постоялый двор и разошлись по комнатам для отдыха. Мой сон был недолгим, его быстро оборвали суматошные, жуткие, окрашенные огнём и кровью видения, и всё, что осталось, – проклиная белый свет, сесть за записи. Сейчас, глядя на рождённые моим пером строки, я задаюсь вопросом: смогу ли я отныне вообще когда-нибудь нормально спать?