Сегодня начинаю непривычно, с букета впечатлений – почему нет? Как светит солнце, ну просто расплёсканный по деревянным стенам вересковый мёд! Как греют его лучи, как заливаются птицы, видимо свившие гнёзда под крышей постоялого двора! Какие запахи выпечки долетают сквозь щели в дверном косяке! Я проснулся на разительном подъёме, а мир сегодня удивительно дружелюбен. Ещё рано, но жизнь уже кипит. Вена просыпается ленивее, а самые блистательные её кварталы – едва не к полудню: сколько же там теряется часов! Здесь же, на самом рассвете, кажется, что впереди – уйма времени.
Перечитав запись, сделанную с перепугу в ночи, я готов смеяться в голос. Надо же, по тону последних строк можно предположить, будто я поверил! Поверил, что вчера мне встретилось страшное порождение тьмы в теле ребёнка. Можно ли было принять подобное всерьёз? Ох, вряд ли, даже не представляю на своём месте кого-то из коллег-академистов, или покойного Мастера, или Императрицу – да даже Гассера и Вабста, умников, парадоксально при этом не способных устоять перед мистическим романом, где какая-нибудь голая красавица летает на метле или козле по кельям робких монахов! Господи! Как же мне стыдно за впечатлительность, но ладно: спишу на дорогу, отравление, длинный день и дикие разговоры в городе. Gutta cavat lapidem[44], стоит это помнить – и принимать.
И всё-таки… ну девчушка, ну проказница! Вылитая моя маленькая Мари, когда заиграется в дикарку или пиратку. Чем больше я вспоминаю эти её ужимки, прыжки, шипение и оставивший синяк удар кулачком, тем сильнее укрепляюсь в подозрении, что это был не более чем суровый розыгрыш. Вероятнее всего, выходка местных детей – хорошо, если не подговорённых сердитыми родителями, а просто прослышавших о прибывшем в Каменную Горку новом столичном человеке. О коварные моравские мальчишки и девчонки! Наверняка, затаившись в кустах, они от души похохотали над моей перепуганной сановитой физиономией и галопным бегством. Да, я почти слышу их смех – как он похож на смех той лисы! – и жалею об одном: что догадка столь запоздалая. Ох, как бы я надрал им уши!
Но как же она, маленькая мартышка, выплясывала на тонких колышках, как скакала и каким страшным было её лицо! Впрочем… простой же народ, а простой народ всегда перещеголяет хитростью и знать, и учёные головы. Дурить власть имущих, мстить нам за надменность и спесь – его призвание и в некоторой степени, увы, право. Но жестоко, ей-богу, жестоко. О tеmpоrа, о mоrеs![45] Непременно упомяну этот инцидент в письме Императрице, за которое вот-вот сяду. А молодых коллег попрошу предельно форсировать поездку: а ну как иначе они уже не найдут меня в здравом рассудке? Прошёл всего день в Каменной Горке, а я уже натерпелся. Я слишком стар для этой свистопляски, клянусь.
Так или иначе, я успокоен настолько, что даже не стану вырывать страницы с прошлым потоком полуобморочной ереси. Пусть останутся беспощадным напоминанием и пристыжением: зачем я так судил и Бесика, и Вукасовича, и Маркуса, и Леха, да кого только не? Очевидно: флёры фантазий заразны, и даже ты, человечишка, возомнивший себя светилом науки и Просвещения, не защищён от того, что несёт детям Адама и Евы ночь. И я не о вампирах, а о беспочвенных, неконтролируемых страхах. Они ведь на самом деле знакомы мне не понаслышке.
До сих пор помню, например, один не очень давний (и, кажется, сюда так и не записанный?) сон, после которого проснулся в холодном поту и не мог работать полдня. Вроде бы ничего особенного: я, как обычно, прихожу вечером домой, отдаю плащ лакею, следую в нашу гостиную, откуда слышу тяжёлые переливы музыкального камнепада… Мой сын сидит за инструментом и глядит на свои пальцы, на которых почему-то кровь, много крови. Я окликаю его, встревоженно спрашиваю, что случилось: не порезался ли он, а может, кто-то его обидел? Он поворачивает в мою сторону голову и… кричит. Просто кричит, страшно, хрипло, нечеловечески, – и руки его вдруг начинают обращаться в крылья, а потом весь он – в птицу, серую, невзрачную, но, судя по огромным когтям и загнутому клюву, хищную. И вот эта птица уже, разбив стекло, вылетает в окно, а я просыпаюсь от истошного звона осколков…
Ужас. Необъяснимый ужас, но факт остаётся фактом: сердце моё так и замерло, а когда настоящий, живой Готфрид пожелал мне доброго утра да и принялся уписывать свои утренние молочные булочки и тирольский шпек, вовсе оборвалось. Святые угодники… до сих пор сложно вспоминать, хотя вряд ли это сновидение было каким-то дурным предзнаменованием. Да что оно может знаменовать? Разве что мой пустой родительский страх. Разве что отражение подспудных мыслей: все они, наши дети, рано или поздно расправляют крылья, все вылетают на свободу, обращаясь в птиц, кто в певчих, кто в хищных. Но стоит молиться, чтобы случалось это без крика, без страдания и без брошенного через плечо «Наконец-то. Больше я никогда к тебе не вернусь».
За сим слышу отдалённые шаги. Не ко мне ли? Наверняка принесли весточку из дома, пора бы Готфриду или благоверной моей написать хоть разок. Они любят слать мне вдогонку письма, да и Лизхен могла соскучиться: бремя сделало её сентиментальной. Или записка от кого-то из местных? Что бы это ни было, дела требуют меня: вот, уже стучат. Продолжу писать вечером. Такого обрывка на сегодня мне явно недостаточно.