Кажется, позже, когда, одряхлев и поколебавшись в рассудке, я буду сравнивать эту запись с предыдущими, я всё равно почувствую перелом. И суть его не в том, что пишу я в три часа ночи, когда солнце ещё и не помышляет о пробуждении, а в обстоятельствах, побудивших меня избрать такое время. Руки дрожат, лоб покрывает испарина, сердце всё ещё не выровняло биения. Пальцы едва удерживают перо… и всё же я попытаюсь быть последовательным, и, может, объяснение странным – нет, диким! – обстоятельствам снизойдёт ко мне или хотя бы вернётся ясность сознания? Что ж. Начну.

Итак, вчерашняя моя вечерняя трапеза проходила в угрюмом одиночестве: Януш успел обзавестись приятелями из числа конюхов и половых, так что опять не разделил со мной стола. В «Копыте» было намного люднее и шумнее, чем утром или днём. Все говорили, грохали посудой, лязгали ножами, чавкали, хлюпали, всхрюкивали, гоготали. Пахло горящими поленьями, мясом и тушёными овощами, а главенствовал острый аромат чеснока.

На душе было прескверно, усталый ум в основном занимали слова, которые могли, как я надеялся, вернуть герра Рушкевича на мою сторону. Я не знал даже, где искать его в такое время, – служба, кажется, окончилась, не после неё ли горожане так спешили промочить горло чем-нибудь горячительным и плотно закусить?

Я теперь жалел, что, увлёкшись записями, сам не пошёл в часовню на вечернюю службу: по крайней мере, это избавило бы меня от поисков Бесика. Я перехватил бы его на улице, и при пастве он вряд ли стал бы демонстрировать нерасположение, как утром, дабы не создавать нагнетающих настроений и не представать перед прихожанами в неприглядном свете. Ему пришлось бы меня выслушать, хотя я понятия не имел, что сказать. «Мне точно нужна помощь»? «Я походил по грязи»? «Теперь я вас правда услышал»?

От всех невесёлых умозаключений я в какой-то момент закрыл лицо руками и глухо застонал: ничего не поделаешь, дипломатия – предмет, более доступный моему юному Готфриду, нежели мне, человеку дела. Ладно… Я уже велел убирать со стола и собрался встать, когда рядом из толпы завсегдатаев вдруг вынырнул высокий тонкий силуэт, который мне не составило труда узнать. Мои молитвы – хотя вроде бы я не молился – услышали.

– Герр Рушкевич? – Я поднял голову. – Вы, наверное, устали…

Я не знал, почему обратился к нему с этой фразой вместо любой более подходящей – возможно, из-за его невероятно понурого, изнурённого, даже больного вида. Он удивился не меньше: замер, знакомо сцепил пальцы, нахмурился. Решив, что опять сказал не то или полез не туда, мгновенно разозлившись и на себя, и на него, я сухо прокашлялся:

– Впрочем, кто я, чтобы спрашивать. Что вам угодно? Или вы вообще шли не ко мне?

Он молча сел напротив, опустил наконец пронзительный взгляд и… вдруг рассмеялся, негромко, но я отчётливо услышал этот смех за вездесущим бодрым гомоном. Через пару секунд Бесик снова настороженно посмотрел мне в лицо, уже почти привычно наклонил к узкому плечу голову и ответил – куда мягче, чем я ожидал, даже почти робко:

– Что вы, наоборот, я… тронут. Но… – он зачем-то с силой ущипнул себя за руку, то ли приводя в чувство, то ли пытаясь наказать, – вы рассыпаете бисер перед свиньёй. Я вёл себя с вами словно капризный кронпринц, а вы встречаете меня участием вместо упрёка! Поразительно. Кто же из нас лучше понимает заповеди Господни?

Настала моя очередь рассмеяться. Надо же, раскаяние его столь же пылко и неприкрыто, сколь гнев и упрямство. Как ни странно, напряжённость сразу прошла; показалось, будто мы и не ссорились утром. Я мирно покачал головой:

– Ваши годы словно созданы для огненных вспышек, я был таким и сам. А Господь… каждый чтит заповеди как может – пожалуй, хорошо, если хотя бы пытается.

Бесика это не особенно утешило. Он ненадолго сомкнул ресницы и поморщился.

– Я был лицемерен. Я винил вас в желании скорее получить ответы, а где-то внутри и вовсе, как сейчас понимаю, ждал, что вы их… – он запнулся, – дадите. – Признание отчего-то пробрало до костей, я даже не решился отвечать, отрешённо прислушался к себе. Бесик тускло продолжил: – Я забылся. Вы вызвали у меня расположение, я вдруг понадеялся, что теперь у нас что-то переменится, наладится, и… – Он осёкся. – Я говорил, что вам нужно время, но не давал его по-настоящему. Простите.

Горечь. И вина. Вот что я почувствовал от его признания, в который раз возблагодарил Бога, что не рождён государем, а выдавить смог одно:

– Бесик, просто знайте… пусть ответов у меня пока нет, я ненавижу золотые блюда. И я действительно поспешил, так что простите и вы. – Вздохнув, я глянул на его ладони. Захотелось всё-таки спросить про ожоги, да и про побои, но я не решился и перевёл тему: – Знаете, я побывал у герра Вукасовича и герра Маркуса и совершенно запутался, чему… скажем так, верить. Мой скепсис насчёт суеверий не то чтобы поколебался, но масштаб ваших бед я явно недооценил.

Бесик, видимо, решив не трогать тему скепсиса, заинтересованно подался вперёд.

– И как, вы поладили с ними? Они достойные люди, но… сложные. Герр Вукасович – герой османской войны, но сослан сюда за дуэль и давно потерял надежду выслужиться. А герр Маркус пару лет назад осиротел и этой надеждой живёт, мечтает о Вене, но герр Мишкольц лишь даёт обещания походатайствовать о его будущем, а на деле совершенно не желает отпускать такую… – Бесик запнулся, заморгал в поисках формулировки.

– Такую удобную и умную собаку из своей псарни, – подсказал я, рассеянно обдумывая услышанное. Бесик укоризненно поморщился, но кивнул. – Да, это в его духе – цинично, но так работают многие на местах. Просто чудо, что шанс уехать есть у вас.

– Так что вы сами скажете об этих двоих? – напомнил о вопросе Бесик, после того как оба мы немного посидели, молча соболезнуя «породистой дворняжке».

– Вукасович, – обобщая это и для себя, я говорил медленно, задумчиво, – огорчён и сбит с толку, оттого, кажется, готов заразиться вашими… поверить во что угодно… моему приезду он, очевидно, не рад. Это чревато последствиями: как бы не настроил против меня и солдат… Маркус говорит, что не верит, и, с одной стороны, кажется скептичным и равнодушным, но с другой – подаёт некоторые вещи так, будто… – Осознание было неприятным, но я закончил: – …они имеют почву. Например, посоветовал мне не выходить из дома ночью, пусть и оправдал это настроениями горожан. Ещё он назвал имя некой femme fatale, снова с цветами в волосах…

Рука моя машинально скользнула в карман, к пузырьку. Лютик под стеклом, как я успел заметить днём, уже совсем сжурился и потемнел.

Бесик же как будто вздрогнул, оглянулся на соседний пустой стол.

– Ружа Полакин? – Что-то в его интонации резко изменилось.

– Вы что, знали её? – изумился я, но тут мозаика сложилась. – А ведь похоже… То-то вы очень заметно расстроились из-за того, что мы услышали утром, здесь же. Да?

Бесик вздохнул. Прежде чем ответить, он ущипнул себя за руку снова, кажется, ещё больнее, и мне захотелось остановить его, удержать пальцы – в кожу на левой кисти он впился и ногтями, оставил красноватые лунки.

– Мой старый друг, она умерла несколько месяцев назад, неожиданно заболев. Довольно быстро, в полубреду, не смогла объяснить… – он запнулся, – было ли…

– Нападение на неё? – помог я с неохотой. Я уже ненавидел это слово и не представлял, что может за ним скрываться на этот раз.

Бесик кивнул, кулаки его сжались.

– И вот теперь о ней такое говорят. Как… несправедливо.

– Сегодня якобы напали на часового у погоста, – произнёс я. – Женщина. Говорят, у него на шее остались некие колотые раны, но я их не увидел. Они… исчезли?

– Слава богу, – печально откликнулся Бесик. Я вопросительно поднял брови. – Меньше слухов, разве нет? Следы укусов явно располагают к ним.

Я не мог не согласиться. Волнений Каменной Горке и так хватало. Дав себе обещание позже расспросить его о фрау Полакин подробнее, я заговорил о другом – об эксгумациях и о возможности прочитать горожанам «лекцию» в церкви. Как я и предрёк, Бесик не возражал. Сейчас, когда углы меж нами сгладились, разговор тёк ровно. Впервые за день на меня не давили настороженностью или чинным формализмом, вернулся мой азарт учёного. Может, дело, в чём бы оно ни состояло, ещё сделается, может, я открою что-то новое, не в магическом плане, но, например, в плане душевных расстройств? (Только бы не на себе самом, с этими цветами и кровью…) В конце концов, меня окружили колоритные личности и их не менее колоритные внутренние демоны.

Вскоре мы покинули постоялый двор. Распогодилось, потеплело, прояснилось – такая температура уже могла, кстати, и способствовать раннему пробуждению всякой луговой флоры. В домах зажигали свет, опускались сумерки. Небо у горизонта было рыже-медовым, с резкими тёмными росчерками облаков, а над нашими головами – бархатисто-синим. Вот-вот должны были проглянуть первые звёзды.

– Я провожу вас к Капиевскому. – Бесик прервал рассказ о каком-то здании, которое мы миновали. – Но, к сожалению, не смогу участвовать в вашей беседе. Дела и молитва зовут меня. Прошу, не думайте, что это следствие нашей ссоры.

– Я не думаю, – успокоил его я. – Почему иначе я так старательно запоминаю путь? Я без труда вернусь один.

Он благодарно улыбнулся. Его глаза не отрывались от неба, и я тоже залюбовался горизонтом. Горные закаты удивительны: согревают изнутри не хуже любимых в провинциях ягодных и травяных настоек. Правда, на лице Рушкевича не было элегического умиротворения, только усталая тревога. Он ускорил шаг, и я, догадавшись, что он спешит и, вероятно, мёрзнет в своей сутане, последовал его примеру.

Петро Капиевский, как оказалось, живёт на одной из окраин – улицы эти уже скорее сельские. Доктор обосновался в большом одноэтажном доме, который делит с каким-то многодетным семейством. Теперь, немного узнав его, я понимаю: так он восполняет одиночество. Мне жаль этого примерно моего возраста почтенного герра, дети которого разлетелись по континенту в поисках счастья, а сорокалетняя супруга скандально сбежала в Прагу, чтобы на прихваченные семейные деньги жить там с юным голодным поэтом-воздыхателем. По словам Бесика, Капиевский, прежде балагур и душа города, после этого замкнулся, а раз даже попытался утопиться в мелком местном водоёме. Было это давно, ныне доктор оставил мысль о самоубийстве и тонуть предпочитает в трудах и спиртном. Всё же верно говорят, vае sоli[39]. Пусть мы с милой Ламбертиной давно поостыли и делим дом уже скорее как старые друзья, заведшие по недоразумению выводок, я просто не могу представить существование как у Капиевского.

Когда мы подошли, соседское семейство: крепкий мужчина, кругленькая женщина и трое почти одинаковых курносых девочек – сидело на левом крыльце и попивало что-то из глиняных кружек. Нас, поднимавшихся по ступеням, чтобы постучать в дверь справа, проводили пять любопытных взглядов. Малышки радостно захихикали – возможно, я чем-то их позабавил. Бесик ударил кулаком по рассохшейся створке, и тяжёлые шаги вперевалку незамедлительно послужили ответом.

– Иду, иду-у, – разобрал я и порадовался, что понял хоть что-то на местном.

Щёлкнула щеколда, и доктор – высокий, плечистый, чуть рыхлый и, вопреки моде, не сбривающий лихих усов – предстал на пороге. От него не пахло спиртным, что радовало.

– Отец наш земной, приветствую. – Эти слова на моравском я тоже понял, так как успел услышать, пока мы сидели в «Копыте», и попросить у Бесика перевода. – Как вы?

Капиевский говорил густым басом, лукаво щуря маленькие, как у старого борова, но очень пытливые голубые глаза. Бесик смущённо усмехнулся, услышав обращение, но не заострил на нём внимания. Ещё раз обеспокоенно глянув через плечо на небо, он заговорил энергичнее – теперь я уже ничего не понимал. Доктор ответил так же непонятно, посмотрел на меня, выслушал что-то ещё и кивнул. Бесик улыбнулся мне.

– Проходите в дом. Спокойной ночи. Может быть, завтра я смогу вас увидеть.

Я бережно сжал его изувеченную ладонь. Осторожность была бездумной: скорее всего, ожоги давно не болели. Бесик откинул со лба волосы, почти сбежал со ступеней и направился за плетень. Он ни разу не обернулся и сразу сгорбился, высоко поднял воротник.

– Странноватый малый, да? Но сла-авный, люблю его по-своему. Светлая душа.

Этим Капиевский развеял мои опасения: немецким он владел неплохо, хотя и с престранным, едва ли моравским акцентом. Снова зацепило слух выразительное «гаканье». Я кивнул и повторно поздоровался, на всякий случай представился. Доктор отступил, пропуская меня за порог, и захлопнул дверь.

Коридор не освещался, свечи и лампы здесь явно берегли. Ориентиром служил только свет из-за приоткрытой двери, ведущей, как оказалось, в захламлённый кабинет – там мерцало золотом сразу два огарка. В высоких шкафах лежали и стояли книги и сшивки листов, кое-где они соседствовали с доисторическими медицинскими инструментами. Вытянутый литотом[40] с громоздкой проржавевшей ручкой и огромный извлекатель пуль, вероятно, вынимающий их только вместе с солидными кусками плоти, окончательно убедили меня, что стоит поберечь здоровье в этом городе. И срочно заказать для здешних врачей новый инвентарь через соответствующее ведомство.

– Это вы ещё не видели пилу для ампутаций, – добродушно хохотнул Капиевский, проследив за моим взглядом. – Желаете изучить? Вон она, в углу, посветить надо…

– Благодарю, в другой раз. – Я улыбнулся и поискал глазами стул, на который можно было бы сесть, не тревожа очередную партию врачебной утвари. – Судя по пыли на этих предметах, настолько серьёзные инциденты в городе нечасты?

– Конечно, у нас довольно мирно. Разве что солдатня поцапается, но у них медик свой, хороший, если трезв. Устраивайтесь. – Капиевский кивнул в сторону потёртого кресла у очага. – Да и плащ снимите, бросьте там. Кстати, желаете выпить? Всё же время позднее.

Я никогда не понимал, почему «время позднее» так часто влечёт предложение выпить, и отказался. Капиевский вздохнул, но последовал моему примеру, буркнув: «Ну, значит, и не надо». Стул скрипнул под его весом; сев, доктор завозился с третьей свечой и огнивом. Она загорелась, но особо не добавила помещению света. Какое-то время мы помолчали, изучая друг друга, наконец я всё-таки заговорил первым:

– Не стану тянуть, хорошо? Может быть, вы расскажете мне, что здесь происходит?

Капиевский откинулся на хлипкой спинке и довольно широко – в столице так не сидят – расставил массивные ноги. Его вроде бы рассеянный взгляд опять стал острым.

– А может, вы? – Мясистые грубые руки он положил на коленях.

Та же просьба, что в скрытой форме высказал Бесик, была последним, чего я ожидал от нашей встречи, и я не счёл нужным это скрывать.

– Немного не понимаю. По словам герра Рушкевича, вы сами утром предложили мне навестить вас. И я очень рассчитывал на вашу помощь.

Капиевского это сконфузило, даже усы дёрнулись. Он поёрзал, размышляя, но, судя по последовавшему за ёрзаньем сопению, ни к чему не пришёл.

– Вы что же, вправду приехали ради вампиров? – наконец поинтересовался он со странной интонацией: не то насмешливо, не то недоверчиво, не то с сожалением. – Люди вашего-то ранга не заглядывают в захолустья вроде нашего из-за ерунды. В городе слух, что вы инспектируете медицинскую братию и, может, дадите нам пару дельных советов по последним открытиям, ну, там, прочтёте лекцию-две, проведёте показательную операцию какую! Вот это было бы дело, а? Я ведь именно по вашим формулам даю пациентам ртуть: то, как вы рассчитали её дозировку и придумали вот тот способ с растворением в спирте![41] – Он хлопнул себя по коленям. – Гениально!

– Благодарю, – рассеянно отозвался я. – Хотя я делал это не один…

Меня осенило. Косые взгляды, вот почему их нет, постарался не только Януш! Это Маркус создал мне условия для работы в сравнительном спокойствии, без оккультных вопросов. Я почувствовал к ловкому заместителю Мишкольца невольную благодарность вкупе с уважением, но одновременно – досаду. «Породистая дворняжка» хотела держать в руках слишком много нитей, хотя бы врачей он ввести в курс дела мог. Неужели чудаковатый коллега позвал меня из чистого любопытства, для обмена опытом? Я вздохнул, разгладил невидимые складки на рукаве и заговорил снова:

– Да, меня действительно интересуют ваши странные смерти, размытые диагнозы и реакция населения на всё это. Императрица обеспокоена. Меня радует, что вы, едва ли не первый в городе, относитесь к этому столь несерьёзно и не видите достойной внимания проблемы. Но, как ни парадоксально… Magia posthuma нет, а проблема – есть.

Я говорил строго, глядя ему в глаза и одновременно пытаясь определить национальность. Поляк? Венгр? А может, вовсе малоросс?[42]

– Вы о ведьмовской охоте? – потерев бугристый нос, спросил он. Всё ещё без энтузиазма.

– В каком-то смысле. – Здесь, в полумраке пыльного кабинета, детали из рассказа Маркуса ожили особенно ярко. Да и слова Бесика о бедной подруге вспомнились по новой. – Кого-то волокли через дыру в ограде, отрубали головы… немыслимо!

Видимо, уловив резкость моего тона, Капиевский скривился, отчего вислые усы опять зашевелились, но тут же мирно кивнул и даже сел как-то чиннее, собраннее:

– Извините, если что не так сказал и… как это выразиться… обесценил вашу задачу. Отнюдь! Хоть я и не особо верю в здешние байки, будет славно, если вы разберётесь. В последнее время люди совсем спятили, злые все, хотя в чём-то я их понимаю.

– Так вам есть чем мне помочь? – Я немного воспрянул. – Хоть что-то?

– Возможно, – мутно откликнулся он. – Но, знаете, лучше поспрашивайте-ка. Я же как старая свинья: сам дорогу уже не найду, но если ткнуть хворостиной…

Сравнение позабавило. По крайней мере, за ним стояла готовность стараться.

– Хорошо, – взял пробную хворостину я. – С кого начались… странности в вашем городе? Не считая животных?

К сожалению, я догадывался, какое имя услышу, – и услышал.

– Ружа Полакин, – пробасил доктор так же скорбно, как говорил Бесик. – Я сам осматривал её, меня позвал её бедный муж. Мы славно ладили, пока он не начал с горя заливать за ворот, потом вовсе повесился… Впрочем, вам это не важно. А Ружа тогда пришла с вечерней прогулки и вроде как сразу потеряла сознание, так Константин сказал. Она вскоре очнулась, но не говорила, только стонала, от свечей шарахалась… Константин подумал, что обморок или женское что-то, расстегнул ей ворот, а там – следы. Да, я тоже их видел – как два больших чёрных укола. Когда она умерла, я осмотрел их ещё раз. Они стали поярче, я надавил пальцами… – Доктор задумчиво потёр подбородок. – Пошла кровь. Но очень жидкая, тоже тёмная какая-то слишком… странная, иначе не скажу.

– Я вас понял, – уверил я, не желая, чтоб он слишком блуждал в поисках описаний.

– У других были подобные случаи. И у меня в последнее время ещё один. – Капиевский помрачнел сильнее. – С девчушкой, дочерью местной швеи. Жила на этой улице и дружила с моими крошками-соседками, вы их видели. Так вот, когда меня вызвали к ней, она едва дышала и очень быстро отошла. На её шейке тоже осталось это.

Рукава его несвежей рубашки были засучены до локтей, и я заметил, что руки покрылись крупной «гусиной кожей». Какое-то время Капиевский молчал, а я тактично ждал деталей. Не зря. Уже ровнее он добавил:

– Кроме Ружи и малышки Айни у меня были пациенты, внезапно ослабшие. С их кровью явно что-то творилось, и на свет они реагировали странно. Я даже воду нашу из ближайших родников брал, мышей поил, проверял, думал, вдруг найду какую отраву… – Он сокрушённо развёл широкими руками: – Ничего не нашёл. Может, не хватает знаний.

Мысль о воде была, кстати, здравой и требующей развития. Я одобрил её. Капиевский улыбнулся, но тут же, опять нахмурившись, понизил голос:

– Родные некоторых из тех бедняг говорили, кстати, что видели укусы или пятна, кто на шее, кто ниже, но я этого уже не заставал. Чудно́, правда? Я списывал всё на воображение, а сами смерти – на истощение, но что-то тут явно не то…

– Слишком много воображения, – подтвердил я и пересказал случившееся с часовым на погосте. Капиевский уверенно покивал.

– Гарнизонных точно не морят голодом. Вукасович ухаживает за ними как за своими отпрысками, они единственная военная сила в этом богом забытом краю, на несколько городков вроде нашего. Нам просто повезло, что они встали здесь, у границы… – Он запнулся и цокнул языком. – А, впрочем, может, и…

«…Не повезло»? Он не сказал этого и быстро перевёл тему, но я догадался. Сейчас, обдумывая эту мысль, я ищу в ней здравое зерно. И откуда в наших гражданах столько страха перед солдатами? Вряд ли они что-то вытворят в городе, с таким-то командующим.

Мы поговорили ещё немного, но скорее отвлечённо. Наконец Капиевский спросил:

– Что же вы будете делать-то, герр ван Свитен? Вскрывать могилы?

Я усмехнулся, просто поражаясь, насколько всех заботит именно этот аспект.

– Для начала я предпочёл бы пойти по вашим стопам и проверить местную воду. И, разумеется, просто осмотреться, оценить обстановку. Я прошу вас, если хотя бы один случай подобного, как вы сказали, истощения в ближайшее время подвернётся именно вам, пошлите за мной, вдруг я смогу чем-то помочь или хоть что-то заметить. Я живу в «Копыте».

Собственно, я пришёл, прежде всего, с целью озвучить эту просьбу и получить согласие. Заручившись им без особого труда, я решил прощаться. За окном успело окончательно стемнеть, сгустилась синяя ночь, с подола которой подмигивали белые звёзды. Отчётливо слышалось далёкое птичье пение. Кто, интересно, населяет местные леса? Голоса не хуже соловьиных, такие нежные, переливчатые. Я с воодушевлением предвкушал прогулку, когда Капиевский неожиданно предложил:

– Не заночуете у меня? Здесь несколько комнат, я не всё сдаю. Места хватит.

– Вам что, так понравилось моё общество? – Я не сумел скрыть недоумённой усмешки. Но широкое лицо Капиевского оставалось встревоженным.

– Уже несколько темно для одиноких скитаний.

– Вы же сами заявили, что не верите во всякую чушь, – рассмеялся я. – А мне пора. Вечера я провожу за работой или письмом и редко нарушаю это правило. Вампиры, разбойники, ненастье – меня ничего не остановит. Consuetudo, что называется, est altera natura[43].

Он продолжал стоять, перегораживая выход из кабинета, бросая на стену массивную тень. Глаза его скользнули вдруг по моей шее.

– Крест есть, верно?

Опасения укрепились: вопреки всей нашей беседе, тревожили его не разбойники. Чтобы не затягивать несуразный диалог, я кивнул, вспомнив о странной прихоти Бесика, но не стал вдаваться в детали. Подумав ещё немного, Капиевский наконец уступил: засопел, развернулся и открыл дверь.

– Что ж, как знаете. Удачно добраться. Простите мою глупость, я действительно не верю, но ночи здесь в последнее время… – он неопределённо пошевелил усами, – угнетают. Впрочем, возможно, это следствие плохого вина, или тяжёлой пищи, или того, что курва моя сбежала и всё ей хоть бы хны… – Бормоча всё тише, он грузно затопал вперёд.

Когда мы оказались на крыльце под звёздами и птичья трель стала отчётливее, лицо доктора дрогнуло, он засопел и завздыхал так, будто у него что-то болит. Мне стало его необъяснимо жаль: он напоминал сейчас большого печального кабана на краю леса. Перед чужими, далёкими светящимися окнами.

– Заливаются-то как… люблю птах, незлые безвредные твари, не то что иные люди.

– Да, красиво поют, – подтвердил я, вслушиваясь. В Вене подобным себя не побалуешь, певчим птицам там неуютно. – Но и среди людей есть недурные экземпляры.

– Только не всякие поэты-музыканты, – буркнул он, явно подразумевая молодого любовника жены, а я подумал о Готфриде. – Остальных я любить ещё готов, а эти… нет. Лучше птицы. Пусть не поют даже, зато помнят добро.

– Помнят добро? – удивился я. – У птиц какая-то особая память?..

Вопрос явно поднял Капиевскому настроение и навёл на некие мысли: он вдруг улыбнулся так, что усы едва ли не разъехались.

– В точности так! Не знали, что ли? А ведь могу и рассказать, если не спешите!

Я действительно не торопился, поэтому кивнул: всё-таки добрые отношения с этим человеком мне бы тоже не помешали. Сунув в карман руку, доктор извлёк трубку, эмалевый коробок с табаком и огниво, принялся со всем этим возиться. Я ждал. Курение я не жаловал, но крепкий запах этого экзотического излишества мне нравился, а сейчас и вовсе настраивал на благодушный лад. Трубка у Капиевского была любопытная: огромных размеров, явно выточенная из вишни и вдобавок с глиняной чашечкой.

– Там, где я родился, – пустив первое колечко, начал он, – есть, знаете, сказка. Про солдата. Жил он, значит, на границе страны, храбро служил голубым кровям. Долго жил, беды не знал, пока однажды не оказалось – не по душе голубым кровям его вольный народец под боком. Не кланяется, не стелется, песни свои поёт…

Рассказывал он хорошо. Всё косноязычие испарилось, я заподозрил, что прежде, в годы более счастливые, подобные сказки часто звучали в этом притихшем доме.

– К какому это народцу принадлежал солдат? – уточнил я, но доктор будто не услышал.

– Стали народец изводить: то казнят вожака, обвинив в измене, то обложат мздой, то не привезут хлеб, а хлеба на границе не хватало, некогда было сеять, жизнь – война. Оголодали люди – кто озлился, а кто загрустил. Мой солдат родину любил, но псом, которого сегодня гладят, завтра пинают, жить не хотел. Не попытать ли счастья на чужбине? Не успел он это решить, а тут зима – злая, ранняя – сгубила немногие посевы, которые были…

Я некстати вспомнил цветы на кладбище, переступил с ноги на ногу. В траве сейчас не было инея, изо рта не вырывался пар, но всё-таки… точно лютики могли вырасти в феврале? Я совсем не знаю этот климат… В ушах эхом прозвенел хитрый смешок – или это кто-то засмеялся в доме? В дальнем лесу? В оврагах? Я встряхнулся. Да, наверняка это снова какой-нибудь смех лисы. Лучше было сосредоточиться на рассказе доктора.

– Монархи решили: вот повод усмирить народец, урежем-ка ему ввоз хлеба! Пусть молят! И урезали так, что больше чем полкуска в день человеку не выходило. Но граничные жители молить не стали, а только пояса затянули, вольные же…

Капиевский говорил, лукаво косясь на меня и взмахивая иногда трубкой, глаза блестели. Представилось, как что-то похожее он иногда рассказывает и маленьким соседкам. Дым кольцами окутывал нас, сверху, словно дамы из-за вееров, подглядывали звёзды. Лиса больше не смеялась. Я окончательно вернулся к сказке, где началось самое драматичное.

– Ударили злые морозы. В сочельник влетела к солдату в дом замёрзшая ворона с перебитым крылом. В ту зиму много птиц истребил голодающий народец. И, хотя примета дурная, выгонять солдат гостью не стал, съесть не съел, а отогрел, подлечил и дал зерна из рассчитанного на всю зиму запаса. Улетела ворона. На следующий день прилетели две да синица и орёл, и солдат их тоже накормил, даже орлу поймал последнюю мышь! И становилось птиц всё больше, прознали про добрый дом. Подумал солдат, подумал, да и пожалел их. Самому-то полкуска хлеба – ничто, а птицам – спасение. И стал потихоньку скармливать жалкие запасы им, а сам ел что придётся, вроде кореньев, или не ел вовсе.

Немного напоминало труд врача, который лечит других куда больше, чем живёт сам. Я слушал всё с больши́м любопытством и удивлением. Что же за народ с такими сказками?

– Так, – Капиевский выдохнул дым через нос, – дожили до тепла. А тут новая беда: вольный народец, обиженный на голубую кровь, захотел её наказать и согласился служить врагу. Господа узнали и прислали войска, стала земля солдата заливаться кровью. Он-то от голода занемог, не мог воевать, только лежал и из окна смотрел, как все погибают. И думал: «Нет, это не мой уже дом». И едва он подумал это, как… – тут последовала выразительная пауза, – дом-то зашатался. И вроде взлетел. Солдат упал с кровати, подполз опять к окну, а там земля маленькая-маленькая и всё удаляется, зато неба много… Решил солдат: «Чертям попался на крючья!» Испугался. Даже заплакал.

Капиевский затянулся особенно смачно и выпустил три огромных дымовых кольца. Я, посмеиваясь, ждал: это уже не сказка, это какой-то фантастический роман. Вместе с тем в памяти шевелились и исторические хроники. Некоторые детали становились очевидными.

– Долго дом летел и раз – опустился. Тихо стало. Солдат собрался с силами, помолился и решил выйти на порог. Выходит… а вокруг чужбина. Горы, у крыльца бежит горячий ключ, растут фруктовые деревья – и уже плодоносят. Солдат нарвал фруктов, поел, стало ему лучше, и только тогда он обернулся на дом. А крыша в птицах. Сотни птиц молча смотрят. Понял солдат: они его сюда принесли. Взяли – и принесли. Солдат поклонился птицам. Они улетели. Так и отблагодарили его за каждое зёрнышко. Птицы помнят добро, герр ван Свитен. И работать мне раньше всегда помогала вера, что большинство людей – тоже. А вы как думаете?

– Я… – Я вдруг запнулся. Опять подумал о его семье. Случившееся, наверное, здорово подорвало его силы; странно, что он вообще хранил такие наивные сказки и считал возможным рассказывать их едва знакомому человеку. Затопившее меня чувство снова было непривычным, тяжёлым: стыд. Я-то даже не воспринимал этого чудака всерьёз. – Да. Думаю, я дожил до таких лет и не разочаровался в профессии благодаря тому же убеждению. И, конечно, знанию, что каждое зерно важно, даже самое небольшое.

– Мы все и есть маленькие зёрна. – Капиевский постучал по глиняной чашечке, как раз украшенной колосьями. – Но не все прорастаем, вот в чём беда. – Тут он глянул в небо и сконфузился. – Ух, задержал-то я вас своими байками, простите бестолочь. Ладно… Всего вам наилучшего.

Я хотел уверить его, что задержка оставила у меня приятное впечатление, но не стал смущать. Мы простились, и вскоре я спустился с крыльца. Дверь быстро захлопнулась, но я не сомневался, что за мной наблюдают из окна – огонёк свечи задержался там. Я обернулся пару раз и ускорил шаг. Бедный доктор. Какое фатальное одиночество!

Ночь была, как я и предвкушал, удивительная – тёплая и ясная, из тех, в которые влюблённые гуляют рука об руку, а старики вроде меня жалеют о несделанном. Впрочем, я редко сожалею о чём-либо, и сегодня у меня тоже не было причин – наоборот, я весьма гордился тем, сколько дел уложил в сутки. Так что я праздно и бездумно вышагивал по симпатичной улочке, с обеих сторон которой лепились старые дома, в большинстве похожие на дом Капиевского. Птичья трель лилась откуда-то издали, напоминая о том, что путешествие моё всё же славное. Моравия нежнее Вены, просыпается от зимнего сна раньше, уже даже поёт и вот, принаряжается зеленью…

И даже цветами. Да?..

Изредка я вскидывал взгляд, и каждый раз синева неба приковывала меня. Я долго пытался вспомнить, что, кроме некоторых полотен Гверчино, она мне напоминает, и наконец понял. Глаза Бесика Рушкевича и дом Кого-то, кто слушает его молитвы.

На этой мысли быстрое движение слева вдруг привлекло моё внимание, и я рассеянно повернул голову. Ничего. Вдоль дороги тянулся частокол из деревянных брусков: три острых – один тупой, и так чередовалось далеко вперёд, раз за разом, до самого поворота. Движение – осторожное, словно бы крадущееся, – я уловил за оградкой. Я остановился, ища его источник. Вытянув шею, даже заглянул в ближайший двор. Конечно, я подумал о кошках и собаках, тут же вспомнил, что их нет, и стал искать птицу – курицу, гуся, крупного ворона. Или, может, полакомиться кем-нибудь заявилась та самая смешливая лиса? Но меня окружали тишина и неподвижность. Ни треска веток, ни хлопанья крыльев. Я пошёл дальше, уже более чутко прислушиваясь. Дышать я, в противоположность, стал тише, но отдал себе в этом отчёт, только когда всё уже произошло.

Меня ждали дальше, на углу. И даже если сейчас я опишу увиденное, мне вряд ли удастся что-либо понять, а дыхание моё снова становится аритмичным при одной попытке занести над бумагой перо. Я не могу успокоиться. Смогу ли хоть когда-нибудь? Я должен.

Попытаюсь.

…Девочка сидела на ограде – на верхушке тупого деревянного колышка. Застыла она в позе, в которой сажают обычно каменных горгулий на готических храмах: в упоре, согнув ноги, поставив перед ними руки и сгорбившись. В тусклых волосах её светлели кувшинки и эти злосчастные лютики; платье было белым, украшенным пёстрой моравской вышивкой и слишком лёгким, даже для столь приятной ночи. Красивая девчушка. Да… пожалуй, она была красивой, несмотря на всю странность облика, – настоящий белокурый ангелок. Глядя на неё, я думал о двух вещах: о том, как она удерживает равновесие на столь узкой опоре, и о том, что ей давно пора спать. Третьей мыслью было: «Она же простудится!» – но это опасение поколебали виденные сегодня местные дети, носившиеся по улицам в лохмотьях и без обуви.

Наши с девочкой глаза встретились, и она приветливо улыбнулась. Рот был чем-то немного перепачкан, как и платье. Подняв одну ручку, она поманила меня.

– Здравствуй, – заговорил я, подойдя почти вплотную и учтиво поклонившись. – Ты не ошиблась ли местом, где тебе нужно сейчас быть, маленькая фройляйн?

Наши лица находились вровень. Девочка смотрела не мигая, вероятно не понимая немецкого – по крайней мере, я так подумал. У неё были очень яркие белки глаз, и невольно я стал перебирать в уме болезни, которые могли к этому привести. Но я не успел найти ответа на праздный, совершенно неуместный, как я сейчас понимаю, вопрос.

Меня ударили в грудь кулаком. Маленьким, костлявым, но сильно – я рухнул в пыль, как если бы меня лягнула лошадь! А малышка сорвалось с места, как заяц, лягушка или сверчок, и прыжком перескочила на другой кол, острый. Там она выпрямилась, не переставая улыбаться, и… да, я с точностью могу сказать, что она облизывалась – слизывала с губ что-то красное. Это пригвоздило меня, едва поднявшегося, к месту.

– Подожди! Кто ты?

О, я глупец, мне следует, пожалуй, возносить благодарные молитвы за то, что она не ответила! А тогда я смотрел, окаменев, даже протянул руку навстречу.

Из детского горла вырвался хрип, за ним – крепкое славянское проклятье, какие мне редко приходилось слышать даже от Януша. Девочка спрыгнула в заросли травы – и снова взлетела, теперь на крышу дома, и опять молниеносно сорвалась с места, но на этот, последний раз я уже не увидел, как она опустилась. В темноте мне послышался шорох, будто взмах огромных крыльев. Я уже не думал, что это вспорхнула птица.

И догадывался, что смеялась не лиса.

Что-то жгло мою шею. Забравшись рукой под воротник, я понял: то был шнурок креста, который дал мне Рушкевич. Нагрелся и сам крест. Дальше рука скользнула в карман, обо что-то поранилась, и не сразу, но я осознал: при падении разбился пузырёк с цветком. Точнее, со странной чёрно-красной слизью, в которую золотистый лютик успел превратиться. Воняла она разложением.

Мысли мои помутились, и я в изнеможении опёрся рукой о частокол, где ещё недавно сидело нечто, порождённое то ли ночью, то ли моим воспалённым рассудком. После этого я крайне несолидно припустил во весь опор, как вспугнутое животное. Я бежал, чудом не теряя нужного направления, пока не забарабанил в дверь «Копыта», не был впущен хозяином и, без единого слова поднявшись к себе, не заперся на все замки.

Перечитывая последние строки, я задаюсь вопросом: что же это? Что со мной? Следствие отравления в пути? Или мой ум, поддавшись флёру сказок, окутавшему этот городишко, столкнул меня с одной из местных химер? О господи, может, и к лучшему, если так, ведь все иные варианты ужасны. Что ж… писать письма в Вену я по-прежнему не способен. Значит, попытаюсь отойти ко сну хотя бы ненадолго. Ясная голова ещё понадобится мне, что бы сегодня ни произошло.

Но, пожалуй, я помолюсь, и спасибо Бесику за его крест!