Запись делаю pоst fасtum, в весьма неожиданных обстоятельствах и после задержки, которой не предусмотрел, да и не смог бы. А ведь я давно верен ежевечернему ритуалу: заполняю эти страницы, не только копаясь в своей натуре, но и систематизируя дневные впечатления, выделяя важнейшее. К тому же лет через десять, если память будет не столь тверда, сколь я рассчитываю, записи помогут мне восстановить детали прошлого. Всё же мысли – лишь мотыльки, тогда как текст становится смолой, где они застывают.

Так или иначе, я пропустил целых два дня. Первый был крайне беден на события, зато второй чрезмерно ими богат.

Итак, после встречи с avvisatori я продолжил путь. Через какое-то время снова начался и быстро усилился дождь, дороги стали совсем отвратительными. Одна из наших лошадей повредила ногу, и пришлось свернуть с маршрута, чтобы добраться до почтовой станции – она, как мне сообщили ещё в столице, находилась перед последним нужным нам куском перевала. До этой станции я шёл пешком, опасаясь, что на слабой тяге экипаж вот-вот увязнет в грязи или завалится при неосторожном толчке. Дождь всё лил, небо скалилось белёсыми молниями, сапоги быстро превратились в болота. После этой прогулки настроение и состояние мои, и без того не блестящие, ещё ухудшились.

Едва с лошадью всё уладилось, я с огромным облегчением забрался в экипаж и откинул гудящую голову на спинку сиденья. То ли я продрог, то ли еда и вино в корчме были не лучшими – во всяком случае, самочувствие моё разительно отличалось от дневного. Я не ощущал жабы в груди или рвотных позывов, а вот слабость отдавалась гулом во всём теле, скреблась в жилах и нагревала лоб. Кости ломило, разлепить глаза было трудно – веки отекли. По симптомам угадывалась аеstus fеbrisquе[29], но я надеялся, что недомогание не более чем сиюминутно.

Чтобы отвлечься, я стал смотреть в окно. Тёмные, мокрые горы нависали над дорогой, по которой мы теперь двигались. Казалось, к ним можно притронуться – и эта мысль почему-то мне не понравилась: дождливое мрачное уединение чем-то пугало, и даже стены экипажа начинали давить. Невероятная подлость, подумал я, что собственное тело меня так подводит! Могла ли природа придумать что-то хуже для рода человеческого, чем непредсказуемые, разбойничьи атаки болезней? Вино. Всё-таки это было вино…

В тот миг ясность ума покинула меня, всё поплыло и потухло, как если бы Господь погасил свет по всей земле. Ненадолго: вот перед глазами запылала таинственная церковь, и зашелестели карты, и разинул клюв сокол на золотой печатке. Но где я? Где?.. Даже в лихорадке я гадал об этом, а лихой хозяин сокола, возникнув из песчаного вихря, уже шагнул ко мне в глухой темноте, подмигнул, растянул в улыбке губы:

– А я, доктор, предупреждал! – Рот его распахнулся, оказался полон острых подгнивающих клыков, и все они впились мне в горло.

Под нашими ногами что-то хрустело, чавкало, по смраду я понимал: это трупы, десятки трупов, но не мог даже опустить голову и увериться в этом, а рот заполняла собственная кровь. Гадкий морок, от которого я всё не мог отмахнуться… неужели, мелькнуло в гаснущем рассудке, я впрямь обращаюсь в хлипкого старика, чью-то добычу, столь легко?.. Этой мысли я воспротивился так, что, кажется, зарычал; найдя откуда-то силы, оскалился сам, схватил Вудфолла за волосы, отшвырнул. Мельком всё же увидел под ногами изувеченные тела, среди которых узнал лишь Императрицу с обглоданной до рёбер грудью и оторванной правой рукой, вскрикнул… упал, и лишь тогда видения отступили, оставив смрад гниения, головокружение и смутную боль в лимфатических узлах.

Вернулось сознание, только когда откуда-то повеяло сквозняком. Мозолистая рука осторожно похлопала меня по щеке раз, другой.

– Герр! Герр ван Свитен!

Я с усилием открыл глаза – веки опухли ещё больше, под них будто насыпали песка. Лохматая макушка Януша темнела на фоне ночного неба, на круглом лице читался ужас.

– Долго не отзывались! – пробасил он. – Я уж подумал… Чего с вами?

Я приподнял голову – она опять загудела. Понять бы, сколько я проспал, но, видимо, мало, раз дождь не кончился. Я ответил, но, как оказалось, только пошевелил губами, сухими и шершавыми, как наждак. А вкус крови откуда?.. Януш сглотнул, лихорадочно забегал взглядом по всему вокруг, а потом, решившись, выпалил:

– Герр, давайте поворотим назад! Мы вроде постоялый двор проезжали, да и побыстрее попасть на станцию ещё можем. Вы что-то плохи совсем!

– Ерунда. – Голос наконец вернулся. – Чушь, Януш, всё пройдёт. Возможно, я просто что-то не то съел. Всё-таки это чужая кухня, непривычная, жирная…

Он аж подскочил и едва ли не потянул меня за воротник.

– А, так хотите выйти облегчиться? Помочь вам?

– Не хочу, – остановил его вспотевшие руки я. – И, уж если что, сам…

– Значит, не в еде дело! – с простодушной чёткостью поставили мне диагноз. – Она б уже наружу просилась, хоть через какую дырку, разве не так бывает? Вот я, как закушу свиными ушами…

Всё-таки язык без костей не изменял Янушу с бытности недорослем в рваных штанах. Но эта его уверенность в доскональном знании медицинской симптоматики – непростого предмета, коему я посвятил всю жизнь, – поднимала настроение даже в столь нерадостный момент. Я улыбнулся, с усилием выдохнул и, не дослушивая, велел:

– Едем дальше, хватит болтать попусту. Нам ведь осталось…

– Часа полтора пути, герр! Но по мерзкой этой грязючке побольше.

– Так зачем возвращаться? – Я постарался улыбнуться ещё раз. – Вперёд. Дотянем.

Януш смотрел на меня с сомнением. Я повторил приказ твёрже, и он, постенав ещё немного, подчинился: помог мне сесть удобнее, набросил на ноги плед и торопливо захлопнул дверцу. Я начал снова засыпать, едва экипаж тронулся. Меня то бросало в жар, то знобило; стук копыт отстреливал в левом ухе и заставлял дёргаться, но наконец я провалился в неприятное и всё же спасительное забытьё без сновидений.

На сей раз оно продлилось долго и было явно глубоким. Сколько ни стараюсь, не могу вспомнить, как мы прибыли в Каменную Горку и кто нас встречал. Не помню, как меня вытаскивали из кареты, куда несли, кто нёс. Правда, ощущение дождя, заливавшего лицо, смутно припоминается, но не говорит ни о чём конкретном. Проще считать, что остаток той ночи выпал у меня из сознания полностью. И следующий день, в котором мелькали иногда размытые лица, а что-то горькое обжигало губы. И ночь за этим днём. Только утро нынешнего принесло мне кое-что определённое, в частности – занятные знакомства.

Итак, я открыл глаза и сразу отметил, как легко это далось. Зрение было ясным: я различил невысокий деревянный потолок, затем – непримечательные медово-коричневые стены, усыпанные бликами солнца. Тесная комнатка была обставлена мебелью – без резьбы, но добротной. Как я ни привык к венской роскоши, подобные дома, пахнущие смолой, воском и сухими травами, были мне по душе. Тем более хорошо было очнуться здесь после… А кстати, после чего? Пошевелившись, я прислушался к собственному организму, выражавшему полную удовлетворённость происходящим: ни болей, ни головокружений, ни давления стен. Так что же со мной стряслось?

– Вы пришли в себя… как я рад. Нормально себя чувствуете?

Ко мне обратились по-немецки, но с моравским акцентом. Голос прозвучал рядом, и я осознал, что в помещении нахожусь не один. Такое со мной постоянно – в предметах я выискиваю какие-то ненужные мельчайшие детали и с опозданием замечаю очевидное. Вот я и не заметил высокого худощавого молодого человека, сидевшего неподалёку от кровати с книгой на коленях. Подняв взгляд, он улыбался и не без любопытства изучал меня.

– О… – Не сразу, но заговорить получилось. Я поёрзал, привстал на локте. – Да… скорее жив, чем мёртв. Здравствуйте.

Я сразу отметил, что у юноши, примерно возраста моего сына, примечательная внешность: он красив, причём той странной красотой, которая настораживает мужчин, мало привлекает женщин, зато верующих стариков и открытых сердцем детей заставляет в необъяснимом порыве протягивать руки. Тонкие черты лица, смугловатого, как у венгерских цыган-полукровок, иссиня-чёрные вьющиеся волосы необычайной густоты, хрупкие кисти. Но больше всего внимание привлекало мягкое выражение миндалевидных глаз под густыми уголками бровей. О глазах этих мне не удалось сказать иначе, кроме как «яркие». Они были почти неестественно синими, и это – вместе с чёрной сутаной – пробудило неожиданное воспоминание, а затем догадку. Я осторожно спросил:

– А вы случайно не отец… – я запнулся, – …не глава местной церкви, не Бесик Рушкевич?

На его лице отразилось замешательство, бледные губы приоткрылись. Я почти не сомневался, что ошибся: не может глава церкви быть настолько юным, даже в такой глуши. Упрямец из рассказов Мишкольца разве не постарше хоть лет на пять? Но молодой человек произнёс:

– Да. Это я. – Тон вдруг стал просительным: – И от людей вне паствы мне привычнее мирские обращения, не нужно «отцов». Кстати, – он сцепил пальцы в замок поверх страниц, – я уже знаю ваше имя, но, честно говоря, не понимаю, откуда вам известно моё.

Что ж, видимо, передо мной один из тех счастливцев, кому сама Фортуна вручила молодильное золотое яблоко.

– Слава о вас дошла до Вены. – Я улыбнулся искренности его недоумения. – Если захотите, я расскажу. Но сначала признайте, что у меня чуть больше прав задать вопросы первым… поскольку я не понимаю, что происходит и на каком я свете!

Юноша склонил к плечу голову и отложил книгу на подоконник. Краем глаза я отметил, что это едва вышедшая «Естественная история и теория неба»[30]. Необычное, смелое чтение для священника, но расспросы о нём я всё же отодвинул как менее насущные.

– Это ведь Каменная Горка?

– Да.

– Сколько я уже здесь?

– Вас привезли вчера на рассвете. Ваш кучер едва не повернул назад, увидев наш… – священник потупился, – убогий уклад. У нас тут даже не Брно, всё запущено – думаю, и вы неприятно удивлены.

Неприятно меня удивляло только то, как он это сказал: будто виновен лично. Я-то знал, кого винить. Золочёный экипаж и изумрудные кольца Мишкольца вспомнились снова, следующая мысль была очевидна: если я лежу здесь, больницу в городе или близ него так и не построили. Да чтоб ему! Возмутительно. Да и недальновидно, учитывая, сколько времени он, по идее, должен проводить в этом пусть небольшом, но приграничном поселении, близ закреплённого за его областью гарнизона.

– Нисколько, поверьте. – Мыслями я делиться не стал, а обижать нового знакомого не хотел, тем более сам дом был симпатичный. – А что со мной случилось?

– Полагаю, вы отравились в корчме по пути, – подтвердил мою гипотезу священник, – но вам довольно быстро полегчало, когда в вас влили травяного настоя. Его готовит одна моя прихожанка, Марта, и им лечится полгорода… – Угол его губ дрогнул в виноватой улыбке. – Прошу, не оскорбляйтесь средневековыми методами, других не было. Наших медиков трудно добудиться до полудня, потому что… – Он совсем сконфузился и резко замолчал, явно не желая выступать жалобщиком и навлекать на кого-то столичный гнев.

– Дружны они не только с Асклепием, но и с Вакхом, верно? – Видя, что он даже покраснел, я едва сдержал смех, заметки же сделал лишь мысленно. – Печально, но при нашем труде ожидаемо.

Эта беда провинций, идущая от скудности жизни, была мне хорошо известна, да даже и в столице пьянство всегда цвело тем буйнее, чем старательнее с ним боролись. Я кивнул, объяснив себе наконец горький привкус на языке: значит, лечебные травы… Видимо, на моём лице отражалось желание услышать что-то ещё, потому что Рушкевич продолжил:

– Старая Марта живёт на отшибе, ближе к перевалу. Думаю, ваш человек стучался ко многим, но по определённым причинам… – я четко поймал мрачную заминку, – у нас не открывают двери ночью. Марта же милосердна и неблагоразумна. Похоже, она не поняла из речи кучера почти ничего, кроме слова «помощь». За помощью… – опять Рушкевич слабо улыбнулся, – …так сложилось, что за ней, как правило, бегут ко мне. Солнце едва взошло, когда Марта постучала в мою дверь. Я решил не везти вас к кому-либо из наших врачей, а послать за ними, но, как я, в общем-то, и ожидал…

– Мою жизнь пришлось спасать вам и той доброй самаритянке-знахарке?

Он кивнул, но тут же до смешного строго прибавил:

– Вряд ли вашей жизни что-то действительно грозило. Вам просто стоило осмотрительнее выбирать место для трапезы и знать меру.

«А, так вы полагаете, все мы, столичные жители, изнеженны, бестолковы и прожорливы?» – у кого-то вроде моего недавнего знакомца avvisatori я спросил бы это напрямую: именно такой намек почудился мне за наставлением. Но Бесику я лишь кивнул. Он, кажется, побаивался меня, как ни старался держаться. Сразу устрашать его сильнее, ловя на словах, не хотелось. Да и стоило помнить: дело я имею с духовным лицом, одним из тех, для кого не побичевать грех, не наставить ближнего-дальнего на путь истинный – значит прожить день зря. Чревоугодие вполне сойдёт, а рульки в той корчме я и правда съел многовато.

– И тем не менее, – я выше приподнялся на подушке, думая, как помочь ему перестать дичиться, – благодарю вас от всего сердца. Вы избавили меня от очень многих неприятностей, и у вас, как я успел заметить, чудесная, уютная обстановка.

Его глаза вдруг встретились с моими, и их открытый пронзительный взгляд оказалось трудно выдержать. «Правда?» – будто спрашивали они с непонятной печалью. Или показалось? Надеясь, что он сейчас отвернётся, я предложил:

– Хотите что-нибудь спросить в ответ? Кто я, что забыл здесь?

Он продолжал смотреть, и я смотрел в ответ – из чистого голландского упрямства. Рушкевич молчал, будто вчитываясь в меня, его печаль приугасла, зато в нём почудилось вдруг что-то от настороженного волчонка. Он не шевелился, я тоже замер. Так прошло секунд десять, после чего мы почти одновременно неловко засмеялись и моргнули. Он, запустив пальцы в волосы и словно бы выдохнув, наконец кивнул.

– Ваш кучер сказал, что вы медик и прибыли с инспекцией из столицы. Но что именно вы собираетесь инспектировать, он не уточнил.

Всё-таки разумно я не озвучил свои планы, а то ведь мог бы уже подняться переполох. Пока Януш искренне думал, что я, как обычно, еду просто считать чужие деньги.

– Прежде всего, вампиров и прочую magia posthuma, – без обиняков сообщил я и тут же поразился перемене в лице Рушкевича, тому, как он вздрогнул. – Что такое?

– Я… не ослышался? – Он ещё крепче сцепил пальцы на коленях, запнулся, потом натянуто усмехнулся. – Это же какая-то венская шутка?

Вся его поза выглядела теперь не то растерянной, не то испуганной. С чего? Он ведь прекрасно знал, что творится у него под носом, и, судя по рассказам Мишкольца, шуткой не считал. Вряд ли удивился. Значит, притворяется? Это подозрение кольнуло. Неужели он рассчитывает, что я недостаточно осведомлён, и сейчас заявит что-то вроде: «Глупости, нечего у нас инспектировать!»? Жаль, если так, он ведь совсем не похож на того, кто склонен к подобным обманам. Только если…

– Отнюдь. – Снова я заставил себя не придираться к его фразам и мимике, оперировать фактами. – Императрице не по душе слухи об осквернении трупов в вашем регионе, о мракобесных, скажем прямо, практиках. – Боясь, что он воспримет это как личный упрёк, дальше я подобрал слова аккуратнее: – Наместник Мишкольц жаловался на некоторые… волнения в свой последний визит, а теперь вовсе пропал, не отвечает на наши письма. Возможно, вы что-то проясните? По его словам, вы здесь не последний авторитет.

Что-то я сказал всё же не так. Священник, дослушав, уставился себе под ноги. Длинные пальцы его уже, кажется, хрустели – так он их сжал.

– Эти поиски… не то, чем стоит у нас заниматься, – наконец пробормотал он, а затем повторил с выразительной горечью: – «Мракобесные практики…»

То ли счёл это фатальным оскорблением своей горе-паствы, то ли… что?

– Так, поясните-ка. – Я сел, упираясь ладонью в поверхность кровати. Сам услышал себя со стороны: это уже прозвучало в приказном тоне. – Что вас смущает? Прошу, только не отрицайте, что некоторые, м-м-м, проблемы в городе есть.

Но Рушкевич ничего пояснять, да и отрицать, не собирался: помедлив, ответил, коротко и твёрдо, с отрывистым вздохом:

– Думаю, будет лучше, если вы сами это поймёте – раз ставите вопросы так. Проблемы… о да, их у нас немало. К столичной же терминологии я просто не привычен, она выбивает меня из колеи.

Теперь нахмурился я. Может, стоило извиниться, если я правда оскорбил горожан, но эта мысль пришла мне запоздало, до того как оскалились мои же зубы – фигурально выражаясь, естественно, собственная мимика-то мне пока подвластна.

– Становится всё интереснее, что же я пойму сам, если мне совсем ничего не объяснят. Пока, – не скрою, я всё же решил его немного напугать, – есть ощущение, будто вы утаиваете что-то серьёзное. Что-то, о чём, возможно, мне стоит сообщить Её Величеству?

Умалчивания о действительно серьёзных бедах, наверное, единственное, где маска ревизора и влиятельная фигура за спиной могут быть полезны: сразу получишь меньше тумана. Но Рушкевич опять не дрогнул – лишь слегка пожал острыми плечами.

– Вы вправе написать государыне что угодно, но пока, без конкретики, вряд ли станете, ведь так? – На секунду в глазах его я поймал искорки вызова, но тут же их снова затопила смутная печаль, а может, и чувство тяжелее. – Это не так просто объяснить, это правда нужно увидеть. И почувствовать. Понимаете?

А держался-то он неплохо, курсы риторики и логики явно прослушал и в студенческих диспутах участвовал. Тем не менее уступать я не собирался. Стал искать новые вопросы и аргументы, но рта открыть не успел: при очередном движении почувствовал вдруг нечто неладное.

– Так, погодите. – Я забрался рукой под расстёгнутый воротник нижней рубашки. Пошарил по груди. Замер. – Это ещё…

На моей шее висело нечто, чего там явно не было, когда я трясся в экипаже. Шнурок, а на шнурке – что-то металлическое. Вытянув это на свет, я увидел серебряный нательный крестик. Поднял глаза. Наблюдающий за мной Рушкевич опять подобрался, будто готовясь не то драться, не то убегать.

– Что это? Чьё? – озадаченно уточнил я.

– Ничьё, не беспокойтесь. – Снова голос его стал непреклонным, поистине священническим, как когда он припоминал мне рульку. – Пока вы здесь – ваше.

Нет, это было уже за гранью понимания! Качая головой, я принялся стягивать шнурок.

– Чушь какая-то, совершенно…

Но тут же мои кисти удержали, стиснули. Я и не заметил, как Рушкевич оказался на краю постели, как обдал меня запахом ладана и всё тех же горьких трав. Это внезапное вторжение в личное пространство удивило меня ещё больше, я даже подчинился, замер.

– Прошу, нет! Без него не стоит показываться на наших улицах, особенно ночью.

Руки священника, хрупкие и непропорциональные, были ледяными и удивительно сильными. А сколько тревоги и мольбы зажглось в его глазах… точно от того, что я сделаю дальше, послушаюсь ли, и впрямь зависела чья-то жизнь.

– Знаю, – он облизнул губы, – в столице на это сейчас смотрят шире… но не тут.

– Герр Рушкевич. – Я сурово вгляделся в него. Попахивало уже не просто заботой о грешной душе, как ни печально. – И вы намекаете, что я зря приехал? Оскорбляетесь из-за слова «мракобесие»? Вы тоже верите в местную ересь! Меня предупреждали, однако…

Похоже, прозвучало как пощёчина, он очнулся – смущённо убрал руки, отстранился, понурился, и на миг мне даже стало стыдно. Но, когда он заговорил, голос звучал без тени обиды, скорее устало. И по-прежнему твёрдо:

– Давайте пока решим вопрос так. Если хотите выказать мне хоть малейшую благодарность, например за гостеприимство, оставьте крест на шее.

Возразить помешало многое, но прежде всего стороннее обстоятельство – я впервые обратил внимание на его ладони. Они, теперь безвольные и беззащитные, открылись взгляду, и, при всём врачебном опыте, я вздрогнул: плоть была словно кожура гнилого яблока, а местами – неестественно розовая. Старые ожоги разной тяжести, плохо зажившие волдыри, образовавшие шрамы. Откуда они у мирного пастыря?

Он тем временем продолжил:

– Если в ближайшие дни вы не убедитесь в моей правоте, снимете его и вдоволь надо мной посмеётесь. – И снова он открыто, просто улыбнулся. – Посмеёмся вместе.

Я, продолжая думать о его руках, вздохнул и пока сдался. Местные правила, обычаи… о, их явно не разгадать по щелчку, но, наверное, не стоит вот так, сразу им сопротивляться. Что же касается умолчаний… а может, дело в Мишкольце? Вдруг наш дурной солдафон так запугал бедного юношу, что он просто ушёл в глухую оборону? Вот и разрывается теперь, что со мной делать: водить за нос, вводить в курс дела, оберегать как личную собственность Императрицы, в том числе от воображаемых вампиров?

– Что ж. – Сделав над собой усилие, я смягчился и отвлёкся. – По рукам, если ваш сан позволяет такие ребяческие споры. А теперь, с вашего позволения, я встаю. Вы ведь не будете меня удерживать? Нарекаю себя здоровым!

Это было правильное решение, принёсшее облегчение нам обоим. С необыкновенной поспешностью Рушкевич поднялся, оправил одежду и зачастил:

– Конечно! Я принесу нагретой воды и ненадолго вас покину, приводите себя в порядок спокойно! Потом я провожу вас куда пожелаете…

Его щёки опять горели, глаза бегали. Явно пряча это, он развернулся и поспешил к двери. Какой же… трогательный и занятный. При всей чудаковатой скрытности.

– Бесик, – окликнул я и, когда он замер, тихо повторил: – Спасибо за всё, не надо так переживать. – Казалось, он выдохнул, хотя лица я не видел. – И да. Если честно, я понятия не имею, куда мне нужно в первую очередь, таких мест много. Если у вас найдётся время, вы не побудете чуть-чуть моим проводником? О городе мне ничего не рассказали.

Он всё-таки обернулся и быстро сдул чёрные пряди со лба.

– Конечно! – Лицо почти прояснилось, от румянца остался лишь слабый след. – Впрочем, наш город невелик, вы быстро научитесь тут ориентироваться.

– Благодарю. – Я улыбнулся. – И вашу обстановку почувствую быстрее.

Он медлил, всё не уходя, – возможно, стыдливо прокручивал в голове свои упрямые увертки от вопросов. Всё же переживал. Наконец, точно решившись, спросил:

– Вы на меня… очень сердитесь? – прозвучало с искренней грустью.

– Не очень. – Я осторожно сжал в ладони крест, вслушался в себя. Удивительно, но избавляться от него пока больше не хотелось. – Вы явно добросовестны. Хорошо делаете свою работу. И, уверен, понимаете или скоро поймёте: я не враг, я приехал… – Только бы не прозвучало формально или напыщенно! – …помочь, не мешать.

И он всё-таки ответил на улыбку, но шепнул совсем глухо:

– Что ж. Спасибо. Надеюсь, всё… будет хорошо.

Он скрылся в соседней комнате. Вернулся лишь раз, с большим чаном воды. Когда он ставил свою ношу, я снова невольно посмотрел на его руки, но он быстро заложил их за спину и попятился. Я понял, что пока воздержусь и от таких расспросов.

Все мои вещи, к счастью, оказались здесь – от верхней одежды, в которой я путешествовал, до багажа. Я быстро уверился, что бумаги Императрицы не потерялись, и потратил следующие полчаса, возвращая себе приемлемый для австрийца вид. Я жалел о невозможности помыться, но на нагревание такого количества воды ушло бы слишком много жара и времени. Поэтому я ограничился умыванием, обтиранием, чисткой зубов, расчёсыванием и бритьём, наконец избавившим меня от щетины, – насколько было возможно с затупившимся лезвием.

За обыденными ритуалами я намётками выстраивал план действий. Мне нужно было наведаться в ратушу и повидать Мишкольца, если он вдруг нашёлся, или того, кто исполняет его обязанности. Ещё – узнать, где стоит местный гарнизон, познакомиться с Брехтом Вукасовичем и постараться расположить его к себе: исключая Лягушачьего Вояку, я неплохо нахожу с военными общий язык. Вукасовича же можно детальнее расспросить о вампирах, я почти утвердился в мысли, что от Рушкевича ничего содержательного не добьюсь. Мишкольц не ошибся: химеры городских сказок не обошли этого юношу стороной; оставалось надеяться, что рано или поздно его получится переубедить. «Естественная история…» на подоконнике вселяла надежду. Также мне стоило перекинуться парой слов с медиками, чьи заключения я читал в Вене, и, наконец, заняться наиболее привычной работой – разного рода исследованиями живых и мёртвых.

In соrроrе[31] намеченные дела едва ли уложились бы в один день. А ведь предстояло ещё отыскать Януша и озаботиться крышей над головой, к тому же не стоило забывать о естественных потребностях вроде завтрака.

Бегло осмотрев свою одежду, я прошёл в соседнюю комнату. Помимо той, где меня положили, она оказалась единственной в доме, служила одновременно кабинетом, кухней и пристанищем для возможных гостей: тут я заметил стол с двумя лавками, небольшой книжный шкаф и даже пару старых кресел, явно сколоченных кем-то из местных. Здесь же приютился очаг, больше похожий на знакомые мне по книжным рисункам русские печи.

Рушкевич негромко говорил с кем-то возле входа – я мельком увидел плотного мужчину с пышными усами и квадратным красным лицом, услышал выговор с характерным «гаканьем». Закончив и прикрыв за человеком дверь, священник обернулся и пояснил:

– Заходил ваш собрат по профессии, Петро Капиевский. Он наконец понял, что ночью была нужна его помощь, и сожалеет, что не сумел её оказать.

– Вовремя, – хмыкнул я и тут же пожалел: священник снова понурился.

– По крайней мере, пришёл и спросил, не нужна ли помощь теперь… – попытался он заступиться за незнакомого доктора. – Для человека, тяжело переживающего семейный разлад и запивающего его чем попало, это неплохое достижение. Он не наш земляк, у него тяжёлый характер и неважные манеры, но какое же доброе сердце…

Тон звучал даже слишком тепло, опять я не сдержался:

– Вы поразительно терпеливы по отношению к пастве и её слабостям.

Бесик смущённо и с явной досадой закусил нижнюю губу:

– Недостаточно, они ко мне – терпимее. Моя-то натура тоже не подарок. Впрочем… – снова он посмотрел на меня серьезно, – я собирался сказать вам вообще о другом. Капиевский, узнав о вашем приезде, предложил его навестить – вечером, когда он закончит ходить по больным. Возможно, он будет полезен по вашим… делам.

Отличное продвижение вперёд, кто-то в этом городе сам захотел помогать мне! Да ещё и тот, кто нужен, – врач. Это ободряло. Бесик тем временем продолжил:

– Я поясню, как к нему дойти, или сам провожу вас, посмотрим по обстоятельствам.

Выразив благодарность, я всё же вспомнил о его сане и поинтересовался:

– Не много ли времени я отниму у вас, если заберу ещё вечер? Вам наверняка нужно проводить службы, ну, и заниматься другими обязанностями…

– Утренняя окончилась. В целом же… – он расправил плечи и сложил руки за спиной, – я не один. Ничего страшного не случится, если обязанностями займутся те, кто сменит меня, когда я уеду. Здесь ждут мест целых двое семинаристов.

Интересно, не иезуитские ли засланцы? В последнее время они мерещились мне в каждом кусте. Но задумываться я не стал, другое было важнее:

– О, так вы в ближайшее время уезжаете?

На самом деле я не особенно удивился: с такими-то задатками… Пожалуй, я бы огорчился, если бы оказалось, что Рушкевич самоотверженно привязывает себя к крохотной провинции на всю жизнь. Здесь нужны светлые головы, Императрица права, но такая голова тут может просто зачахнуть, особенно под началом кого-то вроде Лягушачьего Вояки. Последствия уже проступают. Решившись, я осторожно уточнил:

– Мне, кстати, говорили, вы учились в Праге и могли бы следовать моей стезёй? Так почему же я вижу вас тут и в таком положении?

На удивление, Рушкевич не уклонился от личного вопроса, даже опять улыбнулся:

– Да, именно так. Но мне нужно было вернуться и пожить здесь какое-то время. По определённым причинам, которые я не могу вам раскрыть, они… – он опять отвёл взгляд, – деликатные, связаны с моим происхождением.

Я кивнул, вспомнив ещё кое-что из баек Мишкольца. Увязать слова об именитом отце с необходимостью быть священником в Каменной Горке у меня не вышло, но я пообещал себе хорошенько обдумать всё впоследствии, когда выдастся свободное время, или же аккуратно расспросить нашего лягушонка при встрече. Я уже собрался заговорить о другом, когда Рушкевич вдруг негромко, словно про себя, заметил:

– Мне казалось, в столице не оставляют без расспросов подобное. О Вене рассказывают как о рассаднице сплетен и пожирательнице тайн. Спасибо вам за… такт.

И снова: что за трогательная искренность. В столице за такое давно не благодарят, а такт часто принимают за равнодушие, даже за высокомерие. Оправляя манжеты, я сделал несколько шагов Бесику навстречу и постарался вернуть улыбку:

– Да, в Вене любят болтать о чужих секретах и присочинять. Повторюсь, даже о вас сплетни есть! Но меня они волновали мало, будьте спокойны, я вечно слишком занят. Наводить ужас на пациентов и ленивых придворных, знаете ли, утомительно…

То, насколько он заинтересовал меня теперь, при знакомстве, я, конечно же, умолчал: тактом и не пахло. Бесик засмеялся и тут же, спохватившись, спросил:

– Вы голодны? У меня сейчас почти ничего нет, нужно на рынок… Но можем отправиться на постоялый двор, там вы заодно договоритесь о жилье. Это не лучшее место, и всё же в сравнении с моим домом…

– Ваш дом мне очень понравился, – мирно напомнил я, но, видимо, это прозвучало как некий намёк: Рушкевич опять помрачнел и скрестил на груди руки. Ладони его теперь скрывали дорогие, явно шитые на заказ и привезённые из дальних мест тонкие перчатки.

– Простите, но не могу предложить вам его как кров. Тут тесно и неуютно, к тому же иногда ко мне приходят посреди ночи за чем-нибудь, зовут причастить умирающего или…

– Я понял. – Я мягко покачал головой. – Я ни о чём и не прошу, это было бы верхом наглости. Конечно же, меня устроит другое место, я вообще неприхотлив.

Он всё ещё хмурился, глядя под ноги. Гадал, обижен ли я отказом? О, эта умилительно пылкая тяга всем быть удобным, лет до тридцати я сам ею страдал… но с возрастом она опалит душу и пройдёт, сменившись осторожной избирательностью, кого сажать на шею, а кому давать от ворот поворот. Сжалившись, я спешно попросил:

– Ладно, покажите мне ваш постоялый двор. Не откажетесь перекусить со мной? Можете сколько угодно бичевать меня за чревоугодие как священник, но как медик надеюсь, что вы не пренебрегаете завтраком, он крайне важен.

В ответ на шутливую суровость Рушкевич опять засмеялся, наконец, кажется, и вправду расслабляясь.

– Буду рад. Мне редко удаётся пообщаться с кем-то из столицы. Кстати, – он открыл дверь, выпуская меня на улицу, – как и большинству горожан. Так что готовьтесь: весть о вашем появлении быстро облетит знать. Она у нас общительная. Берегитесь.

Забавное предупреждение подтвердило мои догадки, а укрепились они, пока мы добирались до «Копыта» – местного постоялого двора. Никогда ещё я не ловил столько любопытных взглядов, каждый считал долгом бросить на меня именно такой: смерить от макушки до обуви, а потом ещё ужалить в спину. Видно, все тут знали всех – или камзол мой, даром что тёмный, выделялся золотом пуговиц. Бесику же неизменно улыбались, кто-то даже кланялся. Пара торопливых торговок пытались что-то ему вручить: одна – тёплый хлеб, вторая – увесистый кусок свинины, но священник мягко отказался.

Городок, как выяснилось, правда небольшой – скорее несколько сросшихся, едва облагородившихся деревень. Центров, точнее, людных площадей здесь три: южнее всего – ратушная; на востоке – рыночная, где торгуют всем подряд, от солений до скота; и, наконец, к краю третьей, в сердце города, жмётся дом Рушкевича. Отсюда же задумчиво глядит готическими окнами Кровоточащая часовня.

Красота загадочного, пережившего явно не одну эпоху строения впечатлила даже меня, а ведь я нечасто восхищаюсь церквями: большинство слишком помпезны для Божьих домов. То, что я увидел, силуэтом напоминает сказочную башню, увитую плющом, высокую и тонкую, но с длинной пристройкой. Тёмный минерал цвета мёда, смешанного с землёй, местами покрывают оправдывающие название багровые разводы. Вряд ли это кровь – вероятно, камни скрепляет некий состав, включающий красную глину, и от влажности глина эта иногда «плачет». Я не озвучил, да и не буду озвучивать своё предположение Рушкевичу. Он-то с юношеской наивностью сообщил мне, что часовня, в отличие от кладбищенского костёла Марии Магдалены, наделена душой, помнит умерших здесь мучеников во имя веры Гуса[32] и неизменно кровоточит перед бедой, а затем добавил:

– Город вырос вокруг неё. Здесь хотели возвести ещё церкви, не раз начинали, но все отчего-то рушились. В конце концов обстроили это место; часовня уже не просто часовня, но мы годами зовём её так. И… здесь рады каждому, кто почитает Христа. Ни за что не осудят. Думаю, вы понимаете, о чём я.

В окнах переливались витражи. Удивительно, что в диком краю, известном столкновениями католиков и гусситов, сберегли их: грустного Петра, необычную для Римских канонов простоволосую Богоматерь и даже раскаивающегося Пилата – его я узнал на дальнем, выполненном в тревожных красно-золотых тонах стеклянном панно. Тонкая работа, превосходит многие виденные мной в Вене и Брюсселе. Сколько же ей веков?

– Часовня верит, что, вопреки всему, мы добры, – задумчиво произнёс Рушкевич.

Повторяя в дневнике эту фразу, я невольно проговариваю её. Очевидно, мне не понять тонкой духовной связи, возникающей между священником и его храмом, но в том, что она действительно возникает и порой сродни любви к живому существу, я не сомневаюсь. Беспокойная филигранность всего облика Бесика Рушкевича перекликается с мрачной стройностью Кровоточащей часовни, его глаза цветом напоминают стекло некоторых её витражей. Я не стал спорить с душеспасительным утверждением: людей не от мира сего, особенно юных, незачем выдёргивать из облаков, позже их всё равно ждёт падение. Но я подумал не без иронии, как он, весь такой чистый, правильный и в образном смысле крылатый, вообще ступает по мирской грязи. Впрочем, ступал он в неё смело, судя по лужам, попадающимся нам на пути, и моя ирония была благодушной.

Помимо часовни, смотреть оказалось особо не на что, разве что на статую Троицы в одном из переулков и дальние горы, похожие на россыпь бледных аметистов. Увы, у этого городка едва ли есть малейший шанс стать когда-нибудь, например, курортом; ему суждено либо и дальше нищенствовать, либо рано или поздно обезлюдеть. Тем не менее во время первой прогулки узкие улицы показались мне в чём-то обаятельными и тёплыми, хотя солнце опять успело скрыться и задул холодный ветер с хребтов.

– Бесик, а у вас правда нет здесь кошек и собак? – Я спросил это, когда мы уже приближались к постоялому двору.

Рушкевич, не удивившись, кивнул:

– Их и раньше было немного, а несколько месяцев назад пропали все. Это довольно странно, не даёт некоторым покоя до сих пор. Может, кого-то и растерзали лесные звери, но чтобы всех… вряд ли.

– Я слышал байки, будто они чувствуют приближение всяких тёмных сущностей, – осторожно произнёс я. – Опасные свидетели…

На лице Бесика ничего не отразилось. Он убрал назад волосы и прибавил шагу.

– Да, такое говорят. Но я не мог в этом убедиться, так как, когда животные ещё были целы, у нас никто не пил кровь.

– А сейчас, значит, пьют?

Я спросил без обиняков, решив немного его подловить. Бесик остановился и обжёг меня быстрым взглядом исподлобья. Возвращение к теме моей инспекции не понравилось ему – а возможно, никем не уполномоченный, он опять задумался, что говорить может, а что – нет. Но теперь, проветрившись и осмотревшись, я решил, что проявил довольно терпения. Хорошо, многого я у него не выясню, военные будут полезнее, но потихоньку разобраться в его ходе мыслей должен. Люди, очевидно, уважают его – а значит, более-менее прозрачные и доверительные отношения с ним нужны и мне.

– Вы верите в это неспроста, разве нет? Вы как будто… это видели?

Тут ветер забрался мне за воротник, и я вздрогнул: ну и погодка, словно поджидала вопросов подобного рода, какая же театральщина! Бесик, поняв, что в этот раз я не отстану, зябко дёрнул плечами и после промедления ответил:

– Я видел тех, кого провожал из этого мира. Они не выглядели поражёнными каким-либо из известных науке недугов. Ужасные кровавые следы на шее[33], груди…

– Язвы от кожных заболеваний? – резонно предположил я, опять делая мысленную пометку.

– Укусы, – отрезал он и жестом указал на крепкую дверь ближней постройки.

На петлях у крыльца качалась кованая вывеска с чьей-то ногой, трудно сказать чьей: обладателем её мог быть как дьявол, так и козёл. Но копыто там определённо было, удивительно наполированное, даже отливающее золотом поярче моих пуговиц – видно, горожане часто трогали его на удачу. Я шагнул к раскрошенным ступенькам, тоже бездумно пощупав копыто пальцами. Новое наступление пришлось временно свернуть.

Вскоре мы сели под прокопчёнными, но располагающими сводами – никаких «плясок смерти», стены оказались просто голыми, зато из округлых, удивительно чистых окошек проникал дневной свет. Нам быстро организовали незамысловатый завтрак, состоящий из яиц с огуречной подливкой, творога, тёплых кнедликов со шпиком и ветчины. Я невольно обратил внимание на наличие на блюде чеснока и на то, что свою дольку Рушкевич брезгливо отодвинул в сторону. Я не преминул уколоть его:

– Как неосмотрительно, неужели не хотите обезопаситься от ваших чудовищ?

Он примирительно улыбнулся:

– Не хочу дурно пахнуть. Я слуга Господа. Никому всё равно не выпить мою кровь.

Меня позабавила такая уверенность, и я даже хотел порасспросить о её истоках, но другие неожиданные слова сорвались с языка сами:

– Это обнадёживает. Вот только ведь не все вампиры пьют кровь.

Я сам не знал, зачем вплёл в беседу слова avvisatori, и не ожидал, что Бесик подавится, вздрогнет. Закашлявшись, он едва не выронил нож, на глазах даже выступили слёзы.

– Чт-то?..

Смущённый, я мягко постучал его по худой спине.

– Тише, тише, я…

– Что вы сказали? – отдышавшись, тихо перебил он. – Откуда…

– Глупость сболтнул! – спешно отозвался я, только сейчас осознав, как всё выглядит со стороны. Нет, ну какой казус и какое ребячество! Приехал развеивать суеверия – и сам пугаю мирных людей вампирами. Ещё и жертву выбрал самую впечатлительную.

Он, продолжая нахохленно смотреть на меня, даже отодвинулся подальше. Схватил травяной отвар, который пил, сделал жадный глоток, закашлялся опять. Я всё сильнее подозревал, что эта его нервозность – следствие нервозности его паствы. Такая тревога от такой ерунды… Я успокаивающе коснулся руки Бесика. К счастью, этот жест он принял, не сжимаясь в комок, даже выдавил улыбку.

– Простите, довольно жутко прозвучало…

Но во взгляде по-прежнему читался немой вопрос: «За что?» Возможно, он уже решил, будто я намеренно над ним издеваюсь.

– Не берите в голову, – попросил я виновато. – Абсурдные шутки, я склонен к ним. Но чеснок, кстати, весьма полезен, особенно от всякой заразы.

Говоря, я снова не мог не обратить внимания на удивительный цвет его расширенных глаз. Священнику с такими глазами, наверное, легко довериться: кажется, будто через него тайны и молитвы быстрее уходят к Небу, а там недалеко до нужных ушей. Но сейчас в этих глазах тихо горел упрёк.

– Да, – убито сказал он. – Знаю…

Больше извинений – или пояснений – я изобрести не успел: кое-что отвлекло меня, резко вернув к насущным проблемам. Возгласы. Слишком громкие. За столом по соседству с нами сидели несколько мужчин, они начали утро с пива и жирных колбасок. Один, самый крупный и румяный, как раз дожёвывал последнюю и возбуждённо шептал приятелям:

– А тут-то она-то! Светится! В космах эти её вечные лютики-цветочки. И зовёт, зовёт… Ну я и побежал со всех ног, хотя, знаете, от одного взгляда хотелось… – Он недвусмысленно щёлкнул языком, вздохнул. – Хороша, у-у-у! Мертвячка – а хороша!

Я насторожился: сначала вспомнил, что книгу с подобными сладострастными извращениями над красивыми покойницами как раз недавно запретил, потом осознал, что речь вообще не о литературе.

– Да, они, болтают, все такие, – тоненько поддакнул рассказчику чернявый приятель-венгр. – Томные, полнокровные… хотя я не видел, а ну как и не увижу, хвала Господу?! Ночами не мотаюсь, и ты сиди, Войтех! Хотелось ему, тьфу…

– Да если так, почему вы не сожжёте её, чёрт возьми, – вмешался третий, старший и лучше всех одетый. Он единственный говорил без акцента и, видимо, как и я, был заезжим. – Слухи по соседству, знаешь, ползут о вас уже о-о-ох… пересказывать противно.

Повисло недолгое молчание. Войтех икнул и с бульканьем приложился к кружке.

– Так её давно сожгли-то, – осторожно подметил венгр. – И даже…

– Вы закончили? Думаю, нам лучше идти.

Это произнёс Рушкевич, который, услышав разговор, ещё больше помрачнел. Я тоже окончательно понял, о чём шла речь, и не преминул поделиться догадкой, едва мы вышли на по-прежнему промозглую улицу. Бесик, угрюмый и напряжённый, словно его облили грязью, опять не стал ничего подробно комментировать, лишь со вздохом посоветовал:

– Не спешите с выводами. И с расспросами таких… личностей. Опасность их речей в том, что не всегда ясно, правда это или следствие выпитого. Увы, мы…

– А к чему склоняетесь вы, когда слышите такое? – снова попытался поймать его я. – Ваши суждения и поступки пока весьма… – едва нашлось слово поделикатнее, – противоречивы.

– Повторюсь, вам лучше составить своё мнение, – опять увильнул он.

При этом не разговаривая с теми, кого он «отбраковал»? Вроде болтунов-выпивох? Может, дальше он укажет мне, с кем можно разговаривать? Чтобы что? Как занятно, гнилая лапа Мишкольца во всём этом чувствовалась всё сильнее, но я, стараясь не складывать раньше времени два и два, опять мирно спросил:

– Но всё-таки, может, вы хоть немного поможете мне?

– А вы поверите мне? – прозвучало слишком быстро и нервно. – Вот так просто? Пока что-то не похоже.

Это начинало мне надоедать. Вообще-то я собирался довериться ему с самого начала, это теперь совсем запутался в его отношении к происходящему. Он всё ещё казался честным, приятным юношей, которого просто снедают постоянная тревога и собственное мрачное воображение, в целом свойственное иным церковникам. И всё же…

– Смотря насколько хорошо вы будете себя вести дальше, – опять попытался обратить всё в шутку я. И пожалел.

Печать раздражения легла на худое лицо Бесика и сделала его почти отталкивающим. Он замедлил шаг, развернулся ко мне, потом и вовсе заступил дорогу. Я покосился по сторонам. Как назло, у корчмы именно теперь не оказалось никого, одна разбитая повозка с перетаптывающейся лошадью, которой не было до нас никакого дела.

– И как же я веду себя сейчас, можно узнать? – спросил Бесик, расправляя плечи. – Мечтаю услышать свой диагноз, от столичного-то инспектора-ревизора это полезно…

Я замялся. Меня давно так не вызывали на поединки – да я сам редко позволял себе лишние выпады. Если они и случались, их обычно проглатывали: либо не понимая подтекста, либо следуя светской привычке держать каменное лицо, либо опасаясь моего положения. Что скрывать, взлёты отравляют. В последние годы я стал где-то излишне е́док и не зря в некоторых кругах слыву выскочкой-брюзгой. Но чтобы моим безобидным уколам – а тем более справедливым просьбам помочь в моей вообще-то нужной этому священнику работе! – вот так давали отпор?.. Я даже ответить не успел. Рушкевич, щурясь, склонил голову к плечу, и прядь упала на его правый глаз.

– Оставим этикет, вы довольно продержались в его рамках. Я вызываю у вас сомнения, не так ли? Здраво, если вы виделись с герром Мишкольцем и предавались обычному досугу в виде словоблудия. Какой я, по его словам? Блаженный? Юродивый? Я…

Я сделал навстречу резкий шаг, он тоже – мы почти столкнулись. Казалось, Рушкевич сейчас вспыхнет, да и я закипал: заподозрить меня в дружбе с Лягушачьим Воякой! «Скорее это вы как будто покрываете некие его дела, раз юлите!» – чего же мне стоило удержать обвинение! Но я справился. Я понимал, сколь многое, если я хочу завоевать доверие Бесика, нужно учесть: его юность, сан, обычное для морава недоверие к австрийцам и бесконечное бултыхание в тёмном болоте чужих суеверных страхов… И, похоже, это не всё, есть ещё личные обиды то ли на Мишкольца, то ли на саму судьбу. Ладно, неосторожным юмором я усугубил ситуацию сам. Теперь оставалось скорее выпутаться:

– Мне казалось, мы пришли к тому, что мне неинтересны сплетни, тем более таких… личностей, как наместник, коего вы явно не жалуете. – Он поджал губы. Я, к сожалению, не решился намекнуть, что неприязнь мы разделяем. – Поверьте: всё сказанное о вас, герр Рушкевич, для меня не имеет веса. Ваши слова я оценю выше, именно поэтому пытаюсь…

– Оцените? – перебил он.

По качанию головой я понял, что и тут его задел. И даже догадался чем.

– Нет, герр ван Свитен. Во-первых, вы едва ли приехали оценивать меня, и, спасибо, в оценке я пока не нуждаюсь, Церковь мною довольна. – Тут я мог бы показать зубы опять, поинтересовавшись его мнением, мол, почему в иных городах проблем с вампирами нет, не связано ли это с качеством духовников и что будет, если Церкви про это доложить. К счастью, я придержал и это, дал ему продолжить: – А во-вторых, я достаточно знаю таких, как вы, управленцев высокого круга и уже уверился: слов тут мало.

«Достаточно» – это по Мишкольцу в основном? А вот и он, характер не подарок – категоричный и бесконечно провинциальный. Очевидное проступило во всей красе: он, хотя я вроде не давал повода, поставил нас в один ряд, может, даже и рассматривал не как отдельных личностей, а как слипшийся чиновничий комок. Я всё же вспылил. Предостережения – а может, и угрозы – уже готовились сорваться с языка. Но тут странно дрогнувшим голосом Бесик продолжил:

– Знаю, вы неизменно хотите слышать только то, что вам удобно, а прочее осмеиваете или отрицаете. Если это «прочее» совсем мешает – шлёте солдат, велите отсыпать палок…

Значит, он в курсе грубой угрозы. Я выдохнул сквозь зубы, сам не понимая, чего во мне сейчас больше, облегчения или раздражения. Ладно, похоже, Бесик и Мишкольц во всей этой истории всё-таки не заодно, это хорошо. Но карты мне Лягушачий Вояка всё равно спутал, испортил всё, что мог, теперь ещё век доказывай местным, что я – другой. И даже это открытие ощущалось терпимее тихого внутреннего вопроса: «А другой ли?»

– Тут так не получится, поймите, – продолжал Бесик. Голос его выровнялся, но взгляд обдал стужей. – Ещё раз повторю: вам лучше увидеть, что у нас творится, самому, походить по грязи, – о, он прочел мою недавнюю мысль, – и только после этого решать, какие вопросы кому задавать, чего требовать. Пусть вас уполномочила сама государыня, пусть косвенно это обязывает весь город подчиняться вашим прихотям, но я привык оказывать действенную помощь. Сейчас же она вам бесполезна, вы, очевидно, хотите быстрых и однозначных ответов на золочёном блюде. Их не будет. А моё время, как вы сами отметили, ценно, я как раз вспомнил о паре дел. Мне пора.

Значит, вот так?.. Он просто сбегал. Пусть теперь я во многом понимал его обиду, но… как же это показательно. Разразиться монологом и не дать высказаться в защиту. Впрочем, таковы многие церковники: обложили добрыми словами – и ступай на костёр. Я еле сдержал желчную усмешку, догадываясь: Рушкевича она совсем разозлит. Нужно быть выше этого, решил я не без скрипа. Нужно помнить, кто я, и… просто показать это постепенно, раз рассказы тут не в чести. Нейтральный ответ наконец нашёлся:

– Ладно. Я вас услышал. – Почему-то, я заметил, многих эта фраза ввергает в ступор, и я ввернул её не без удовольствия. – Отпускаю с миром. – Он открыл рот, наверняка для чего-то вроде «Да кто вы, чтоб меня отпускать?», но тут уже я не дал перебить. – Действенной помощи всё же прошу: объясните-ка, как попасть к герру Вукасовичу в гарнизон. Посмотрю на что-нибудь dе visu[34]. Удовлетворю свои прихоти сам, вполне справлюсь.

Я слегка лукавил, рассчитывал, что уж тут-то он возразит и непременно увяжется, хотя бы в надежде доказать мне что-то ещё. Но, к моей досаде, Бесик сухо кивнул, обогнул меня и, сделав пару шагов назад, окликнул кого-то на родном языке. Почти сразу к нам подошёл крупный мужчина неопределённых лет, только что вывалившийся из «Копыта», и о чём-то благодушно поинтересовался. Бесик ответил; мужчина, почесав лысеющую, почти круглую голову, закивал. Рушкевич повернулся ко мне и всё с тем же равнодушием сообщил:

– Это Лех. Лесничий. Он отвезёт вас туда и обратно. Заплатите на своё усмотрение.

Мужчина широко улыбнулся, показывая отсутствие пары зубов. Зато остальные, кстати, были в неплохом состоянии, хотя между ними и застряла какая-то зелень. Я посмотрел на Бесика, надеясь взглядом всё же выразить сожаление, что мы так неловко расстаёмся. Но тот, поднимая воротник, уточнил:

– Что-то не так? Вас не устроит столь скромный кучер? Золотых карет нет.

Значит, не удалось. Выбора у меня уже не было.

– Несомненно, устроит, – вяло отозвался я и… мысленно послал всё к черту. В конце концов, у меня тоже давно выработалась столичная привычка держать каменное лицо. – Спасибо. Надеюсь ещё вас увидеть, когда вы освободитесь.

«…И перестанете ребячиться». Но это я проглотил. В конце концов, я тоже был хорош. Кое в чём Бесик не ошибся: оценок тут никто не ждёт, рассыпать требования надо меньше, а смотреть – зорче. «Быть выше» – это не только иметь власть. Это, прежде всего, видеть дальше и глубже. А я даже не спросил на всякий случай насчёт Мишкольца: «Он ведь вас… не бил? Только угрожал?»

Рушкевич кивнул и направился прочь. Я в унынии поглядел ему вслед, но злился всё больше на себя. Mеа сulpа[35]. Меня же предупредили: тут суеверны все, кроме Лягушачьего Вояки, чего я ждал? Пусть Бесик заблуждался, пусть самовольно надел на меня крест, как колокольчик на барана, но вряд ли я нашёл бы ещё союзника с таким сердцем. А теперь оставалось гадать, найдутся ли у меня вообще союзники в Каменной Горке или я распугаю всех. Но эти обобщения… дело в них. Что вообще знают о таких, как я, такие, как Бесик? О наших попытках примирить и накормить народы, о наших детях, которым не выбежать просто так поиграть на улицу с кем захотят, о наших головах, которые рубят иногда без вины, но всегда с позором? Я не зря колебался целый год, когда Императрица пригласила меня ко двору. Политика – Олимп, с которого простому врачу нет возврата, по крайней мере прежним. Если боги-олимпийцы нередко сходились со смертными, то политикам путь в сердца людей закрыт. И смирения на этот счёт Господь мне не послал.

С этой мрачной мыслью я пошёл за Лехом, чтобы пережить очередную трясучую поездку в открытой раздолбанной повозке. Её тягала крупная, сытая, но неуклюжая гнедая кляча, по всей видимости не знавшая в жизни кнута.

Мой временный кучер понимал только два-три слова по-немецки, и это освободило меня от необходимости вести беседу. Я задумался, заранее подбирая фразы, которыми буду мириться с Рушкевичем, и поглядывая по сторонам. Дома в этой части Каменной Горки лепились один к другому, безликие улицы едва запоминались. Единственной живописной деталью были разнообразные лозы, увивающие стены и успевшие зазеленеть, густые мшистые подушки на черепице да выставленный на некоторых подоконниках пёстрый вереск. Пресытившись всем этим, я поднял голову к небу и не сдержал тоскливого вздоха. На меня обернулись с недоумением и Лех, и даже его кляча.

Предместья начались неожиданно: встречные лачуги стали редкими и вскоре пропали. Мимо теперь проскальзывали лысые рощи, неровные пустоши, низкие склоны, кривые тропы. А потом… ненадолго всё, о чём я думал, отошло на второй план.

Дорога пролегала вдоль погоста. Я увидел надгробия за искрошившейся, а местами вовсе отсутствовавшей каменной оградой. Они жались друг к другу, как и дома в городе, многие просели и опасно накренились. Я рассмотрел несколько глубоких ям, а в одном месте – следы кострища. Над всем этим нависал барочный, слишком вычурный для бедных мест костёл; он казался куда менее запущенным, чем Кровоточащая часовня, белел ангелами и сиял крестами, но всё равно производил мрачное впечатление, словно жемчужная подвеска в братской могиле. Солдат у ворот не было. Зрелище заставило меня вздрогнуть во второй раз за день. Я хотел о чём-то спросить, но вспомнил, что меня не поймут. Мы проехали мимо.

Звук, которым встретил меня гарнизон, удивил – это был раскатистый лай. Едва выбравшись из великолепного экипажа, я увидел, как меж двух рядов домиков с замшелыми крышами ко мне трусит большая белая собака. Хвост завивался колечком, уши стояли торчком, лапы с силой отталкивались от земли, поднимая тёмные комья. Благородный зверь, намного приятнее модных тявкающих крысёнышей, которых держит сейчас знать. Я обернулся к кучеру, и тот каркнул два непонятных слова, поведя ручищей перед собой. Я подумал, что он указывает на собаку, но ошибся.

– Он сказал: «Старая Деревня». Сюда вам нужно? Кто вы? Альберт, ну, к ноге!

Ко мне обратились по-немецки, и чище, чем говорил, например, Бесик или завсегдатаи «Копыта». С крыльца ближайшего дома сошёл плотный мужчина с шапкой встрёпанных тёмных волос и громадными бакенбардами. Пёс приблизился к нему, и уже вдвоём они неторопливо направились мне навстречу. Лех встал навытяжку; я вежливо улыбнулся, представляясь и вынимая из кармана свёрнутый приказ Императрицы:

– Барон Герард ван Свитен, медик из Вены. И если здесь я могу найти Брехта Вукасовича, то да, моей целью было именно это место.

Мужчина окинул меня взглядом с головы до ног, приосанился и деловито кивнул.

– Вукасович перед вами. Чем могу?..

Мундира на нём не было, и я представлял его несколько в лучшей форме. Но выправка, широкие плечи и походка всё же намекали на долгую службу. Мы обменялись крепким рукопожатием, после чего Вукасович уткнул длинный нос в поданную мной бумагу. Лицо его – скуластое, всё какое-то угловатое, но не лишённое приятности – оставалось непроницаемым, только насупились брови и пролегли морщины на бледном лбу. Я, ожидая, стал глядеть по сторонам.

Дома за спиной командующего были старые, но чинёные, дорога меж ними – расчищенная. Издалека доносился запах навоза, слышалось ржание. Вглядываясь в тёмные макушки елей, я мог догадаться, что за домами и конюшней начинается безлюдье, которое разнообразят только возвышенности и ущелья. Гарнизон – форпост перед неизвестностью. Следующие городки, деревеньки и станции – в полусутках езды, не меньше, и относятся уже к другому владению. По карте смутно помнилось именно так.

– Ну, значит, будете выискивать корни суеверий и убеждать нас, что всё это чушь… – медленно заговорил командующий, не поднимая глаз. – Вовремя же явились, а!

– Именно, – подтвердил я, пытаясь избавиться от странного ощущения: последняя фраза полна чего угодно, но не восторга.

– Что ж. – Он вернул бумагу и отряхнул руки так, будто она была грязная. – Хорошо, принято, честь и хвала Её Величеству. Что от меня-то требуется?

Зато, в отличие от Рушкевича, сразу перешёл к конкретике. Хорошо. Теперь важно было ничего не испортить сильнее, чем уже есть, и не сбить этот настрой.

– Пока ничего особенного, но, когда я вникну в обстановку, вам предстоит, например, при необходимости предоставлять мне солдат. В сопровождение.

Я начал с того, что звучало наименее обременительно, но подтекст легко угадали:

– А, чтоб раскапывать могилы и не подпускать люд, пока вы это делаете? – Вукасович хмыкнул. – Ну, та ещё идейка: бороться с осквернением трупов, оскверняя трупы…

Обманчивое туше. Но после инцидента с Бесиком я временно запретил себе любые споры с местными и потому не стал разъяснять, чем эксгумация и анатомирование отличаются от протыкания осиновым колом, четвертования и сожжения.

– Возможно, придётся что-то раскапывать, да, – честно отозвался я. – Но не сейчас. Я предпочту начать с живых и сразу задам вопрос. – Тут сгладить слова было трудно, поэтому я пошёл в прямую атаку: – Я недавно проезжал кладбище и не видел там солдат, хотя герр Мишкольц упоминал, что они стоят на часах всё время. Где же они?

Вукасович вымученно улыбнулся, словно я несмешно и даже жестоко пошутил, – но смеяться требовал устав. Меня всё больше настораживало его поведение, не робко-вызывающее, как у Бесика, а скорее оцепенелое, отчуждённое. Стены между нами не было, но казалось, протяни руку навстречу – и она упрётся в прозрачное холодное ничто.

– Вопрос по делу, вяжется с вашим желанием начать с живых, – наконец уронил Вукасович и сделал рубленый приглашающий жест. – Ну идёмте, я вам кое-что покажу.

Он повёл меня в глубь деревни. Всюду – на крыльцах, в проёмах, на участках – встречались солдаты. Ясно было, что здесь они обосновались прочно: перед домами сушились вещи, а местами виднелись подобия грядок, пока пустые. Из труб шёл дым, пара окон даже вполне уютно светилась. Командующий подтвердил мою догадку:

– Тут жили местные, но с прошлой войны мало кто вернулся. Старики перемёрли… дома стояли пустые. Вот мы и заняли их – всё лучше, чем в городе: у молодёжи меньше желания предаваться неподходящим вещам. Женщины, карты, выпивка…

Я промолчал. Вукасович, обрюзглый, потрёпанный и сонный, сам не напоминал аскета. Спиртным от него, конечно, не пахло, да и рубашка была слишком неопрятной, чтобы предположить, например, что он с кем-то сожительствует… но всё же. Я одёрнул себя: военная инспекция – точно не моё дело, главное, в части порядок и налажен быт.

Неожиданно пёс, резво перед нами трусивший, остановился и зарычал. Густая шерсть на холке вздыбилась, над ощеренной губой показались желтоватые клыки.

– Пойдём, дружище, – поторопил я, огибая его и хлопая по напрягшейся спине.

– Не пойдёт он туда, – сухо ответил Вукасович.

Словно в подтверждение его слов, пёс сел. Вспомнив разговор с Бесиком, я уточнил:

– Это последняя оставшаяся местная собака?

– По-видимому. Так поговаривают горожане. – Командующий указал на ближний дом, дверь которого была плотно закрыта. – Сюда. – Он поднялся на крыльцо и взялся за ручку. Мне не осталось ничего, кроме как под взглядом пса последовать за ним.

В тесном, душном помещении пахло травами и, кажется, дымом. Стоял полумрак: всего один фонарь, и тот в стороне. Я проморгался, привыкая к такому освещению. Впереди несколько фигур толпились вокруг чьей-то койки, ещё три пустые совсем тонули в темноте.

– Наш… домашний госпиталь, – вяло пояснил Вукасович, больше ничего не сказав.

Высокий мужчина с жидкими светлыми волосами, свисающими до плеч, – судя по гражданской одежде и коробочке нюхательной соли в руках, военный медик – первым зацепил мой взгляд. Он склонился над лежащим без движения юношей, белокурым военным, и, кажется, пытался что-то у него узнать. Веки больного были опущены, воротник расстёгнут, чтобы облегчить дыхание. Не получив ответа, медик вздохнул и замолк, беспомощное недоумение отразилось в его больших, как у совы, водянистых глазах.

Всё выглядело тревожно, хотя я и не видел ни крови, ни рвоты, ни гнойных язв.

– Что у вас случилось? – негромко спросил я Вукасовича. – Не мор, надеюсь?

Пока мы не привлекли внимания присутствующих; они хмуро шептались, бросая на желтоватого от фонарного света юношу ломкие тени. Командующий устало моргнул пару раз, скользнул по подчинённым взглядом и с неохотой пояснил:

– Как сказать… Анджей Рихтер и ещё один солдат, Ференц Бвальс, стояли сегодня на злосчастных ваших часах на погосте. Вернулись недавно, ну, Бвальс привёз Рихтера… таким. – Его взгляд остался спокойным, а вот голос… то, что я там поймал, звенело громче колокола:

«А всё из-за чёртовых чиновничьих приказов».

В это мгновение несчастный солдат пришёл в себя, шевельнулся и сипло застонал – низкий звук напоминал вой ветра. Сколько же в нём было мучения и тоски!

– Обострение какой-нибудь давней болезни? Или… – это я озвучивать не хотел, но всё же произнес: – …некое нападение?

Стоило уточнить, что я подразумеваю недовольных горожан? В любом случае я не успел, Вукасович всё так же сквозь зубы ответил:

– Бвальс предположил второе. Впрочем, он вам сам расскажет. Бвальс, эй!

Люди у постели – два солдата и врач – смолкли, глянули на меня. От их понурой группки отделился жилистый темноволосый юноша, самый высокий, и, подойдя, сдержанно кивнул.

– Здравствуйте. Что вам? Кто вы такой?

Мне понравился живой взгляд его карих глаз, понравились узкое решительное лицо и твёрдый чистый голос. Правда, он был явно взвинчен: побледнел, то и дело зачем-то одёргивал рукава невзрачного мундира и поводил плечами. Тщетно бодрился и храбрился.

– Герр доктор, – в упор глядя на юношу, заговорил Вукасович, – приехал из Вены разбираться в ереси, ну, в городе. Я решил дать ему знать о нашем инциденте. Расскажете, что вы… видели? Вы таким взбудораженным вернулись, вам есть что поведать, да?

Юноша опять передёрнул плечами: похоже, воспоминания были свежи. Какое-то время он просто смотрел на меня – не неприветливо, скорее оценивающе, задумчиво. Я не знал, как держаться. Но, наверное, стоило как-то ободрить его, если он тревожится за товарища? Встретив его взгляд, я чуть улыбнулся, назвался и произнёс то же, что пытался донести до Бесика:

– Я приехал помочь городу, герр Бвальс. С… на самом деле разными вещами. Поэтому, если вас сегодня что-то встревожило и это что-то заслуживает внимания столичных властей, буду благодарен за сведения. Любые.

Вряд ли его обнадёжили мои слова, на лице прочиталось: «И что за разные вещи?» – ожидаемый скепсис. Но пока он ничего не переспросил: выучка взяла вверх, приказ командующего надо было исполнять. Перестав наконец теребить рукава, юноша начал:

– Да. Встревожило – не то слово. Это… произошло уже в самом конце дежурства.

Я ждал, пока он найдёт слова, и вслушивался в стоны, хрипы его товарища. По звукам казалось, что лёгкие хотя бы целы. Есть ли жар? Обстучали ли грудную клетку? От грудной жабы, если вдруг это какое-то её проявление, я привез несколько новых микстур. Вообще худо-бедно запасся, чтобы при необходимости разбираться в городе не только с мёртвыми, но и с живыми.

– Под утро, – продолжил Бвальс, – я стал засыпать и решил сделать по кладбищу круг, чтобы взбодриться. Анджей остался. Я отошёл далековато, засмотрелся на костёл, задумался. А потом услышал его крик и побежал назад: думал, явилось очередное городское дурачьё за каким-нибудь… – его лицо скривилось, – …телом.

– Часто такое случается? – Я сразу решил прояснить и это важное обстоятельство. – Что вы напрямую конфликтуете с горожанами? Пускаете в ход силу?

Вукасович, как мне показалось, зыркнул на юношу предостерегающе, но тот его не понял или не пожелал понять. Колкая усмешка пробежала по губам, и, приподняв гладко выбритый подбородок, Бвальс небрежно кивнул.

– Не то чтобы часто, но несколько рьяных «инквизиторов» уже отведало моих сапог и приклада. Анджей жалеет их, многие в гарнизоне тоже, ну а я придерживаюсь позиции уважаемого герра Мишкольца. По-настоящему отучить от плохих вещей можно только силой, и порой грубой. Без силы нет и никогда не будет порядка. – Его глаза блеснули. – А эти жрущие землю, доктор? Их-то как иначе от неё оттащить? Вы бы смогли?

Мне даже импонировала эта грубость. За ней была искренность, за ней был страх за товарища… хотя по некоторым интонациям я за ней угадывал и расчёт. Мишкольц-то стоял куда выше Вукасовича. Юноша явно намеренно ссылался именно на него. Этот подход был безусловно венским… но хотя бы честным. Философствовать о гранях между гуманностью и деспотизмом я всё же не собирался и потому, проигнорировав вопрос, попросил:

– Расскажите, что было дальше. Когда вы вернулись к товарищу.

Он, видно ничего и не ждавший, кивнул и продолжил уже бесстрастнее:

– Перед рассветом здесь часто туман, я почти ничего не видел. Нашёл Анджея таким – навзничь, на мерзлой траве, ружье он уронил. Но вот тут мне показалось кое-что необычное: когда я приближался, он… – Бвальс замялся, – был не один. Кто-то вроде склонялся над ним, потом исчез. Анджей был в сознании, но ничего не смог сказать, только хрипел, а глядел как-то… – Снова промедление, снова он затеребил рукав.

– Как? – Он всё не мог подобрать слов, и по наитию я подсказал: – Пусто? Как… в бездну или из бездны?

И Вукасович, и Бвальс посмотрели на меня с удивлением. Солдат отвернулся, взглянул на своего товарища. Лицо дрогнуло и стало потерянным, вся резкость сгладилась.

– Это неожиданное сравнение, но оно примерно описывает суть. Анджей и не узнавал меня. Хотя он мой самый близкий друг, насколько я вообще способен дружить.

Мне совершенно не нравилось, что второй раз за день я прибегаю к своеобразному, выточенному специально для дешёвых газетёнок лексикону Арнольда Вудфолла, и я поспешил успокоить не то Бвальса, не то самого себя:

– Может, нервное потрясение; может, вашего друга напугало какое-то животное? Может, это следствие бессонной ночи? Ведь вас не сменяли?

– Нет, герр. Мы простояли почти целую ночь.

Он всё смотрел на товарища, теребил рукав, а теперь ещё и поджимал губы. Моё предположение он оставил без комментариев, и Вукасович тоже. Предложив мне следовать за ним, командующий прошёл к постели больного, опустил руку на плечо медику и, коротко представив нас – моего коллегу звали Виктор Шпинберг, – попросил:

– Покажите герру ван Свитену, что у Рихтера на шее.

Медик кивнул, осторожно взялся за воротник солдата и отодвинул ткань, оголяя кожу – болезненно серую, но без видимых увечий. Я не успел задать вопроса: удивлённые возгласы подсказали мне, что что-то не так.

– Тут были две свежие колотые раны! – Шпинберг потёр веки кулаком. – Клянусь, были. – Солдаты поддержали его уверенными кивками.

Я пригляделся. Ни малейших отметин, даже воспалений – очевидно, несмотря на скудное освещение. Впрочем, я бы сказал, оно никуда не годилось даже для самого беглого медосмотра, и работать при нём я не собирался.

– Почему так темно? – спросил я, вытягивая в сторону руку, снимая с крюка фонарь и поднося ближе к постели. – Вы вообще его…

Потревоженный юноша распахнул глаза, серо-зелёные, мутные и действительно отрешённые, и опять болезненно застонал. Какой же бледный… а кожа будто прозрачная, все сосуды на виду. Волосы слиплись от пота. Наши взгляды встретились.

– Вы слышите меня? – мягко спросил я, подаваясь вперёд. – Герр Рихтер, я…

– Нет, нет!

Он отпрянул, чуть не упал с койки, закрыл лицо едва подчиняющимися, трясущимися руками, где я тоже видел каждую жилу. Остались и следы земли, на которую он, видимо, упал. Медик и товарищ, рыжий и крепкий, поддержал его, не давая биться.

Я опять к нему подался, но замер от страдания в слезящихся глазах.

– Н-нет… – повторил он, закашлялся и добавил что-то ещё, что я не разобрал.

– Он говорит, ему больно от яркого света, – тихо пояснил медик. Рыжий солдат кивнул. – Поэтому я оставил немного. Иначе он мечется, совсем задыхается. При осмотре его приходилось держать.

Звучало дико, и я под чей-то возмущённый возглас всё-таки снова поднял фонарь. Рихтер уже не застонал, а вскрикнул, задергался, тяжело повернулся набок и скорчился, продолжая заслоняться ладонями. Жёлтые отблески действительно причиняли ему страдания, но я не понимал причин такого симптома. Какое-то изощрённое отравление? Нервное расстройство? Острая мигрень?

– Перестаньте… пожалуйста, – донеслось до меня. Рихтер поджал колени к груди.

– Уберите фонарь, сейчас же! – Голос подошедшего Бвальса гремел, а от того, чтобы схватить меня за плечо и попытаться оттащить, его явно удержал лишь предостерегающий возглас Вукасовича. – Ему же больно! Уберите, или я вырву вам руки!

Всё интереснее и интереснее в этом городке, сильное заявление. Впрочем, я уже сделал вывод, что столкнулся с весьма неустойчивой и гордой натурой, из которой в худшем случае вырастет подобие Мишкольца, но в лучшем может получиться неплохой генерал вроде того блистательного венгра[36], с коим Бвальс носит одно имя, Ференц. И уж такое обращение – пока оно диктуется всего-то нежной дружбой – я точно потерплю.

– Поверьте, юноша. – Повернувшись, я посмотрел в его сузившиеся от ярости глаза. – Тогда вы очень быстро лишитесь головы.

– Да вы… – Он оскалился. Самый настоящий зверёныш.

– И мне даже не придётся самому её вам рубить.

– Бвальс, а ну хватит! – снова рявкнул Вукасович, но мне всё же ответили:

– Вот этим-то мы и отличаемся. – Оскал ушёл, лицо солдата сгладилось, но высокомерно, брезгливо застыло. – Я марать руки не боюсь, а значит, при любом раскладе останусь правее вас. Не мучьте Анджея этим поганым фонарём, я вас предупредил! – И всё-таки под моим взглядом голос сорвался, стал не то умоляющим, не то взбешённым, но скорее и то и то сразу. – У него всё пройдёт и без вас, а если нет, так дайте ему умереть!

– Бвальс, – в третий раз вмешался Вукасович, но я отмахнулся: пусть.

«Останусь правее»… Надо же.

Я всё равно не знал, где искать истину, и не мог впустую терзать бедного юношу. Тем более своим поведением я явно настраивал и этих местных против себя. Их здесь четверо, не считая больного: четыре языка неизвестной длины сейчас пустят обо мне слухи как о мучителе-палаче. Я уступил: аккуратно вернул фонарь на крюк, повернулся к Шпинбергу и пообещал:

– Как только разыщу своего человека, пришлю с ним хорошие успокоительные и укрепляющие капли. Они помогут герру Рихтеру поспать и восстановиться.

Несчастного перевернули на спину. Запрокинутое лицо – тонкое, почти по-девичьи нежное – оставалось пустым, но на меня юноша глядел без злости, вопреки тому, что я сделал ему больно светом.

– Кто вы? – пробормотал он, когда я коснулся ладонью его лба. – Мне страшно…

Бвальс приблизился, явно решив, что «страшно» из-за меня. Другой солдат тоже напрягся, готовясь в случае чего оборонять товарища. А вот мне в последних словах увиделся иной, куда более тревожный подтекст.

– Не бойтесь. – Я наклонился ближе. – Мы все здесь, чтобы вам помочь.

– Храни вас Б-бог… – Может, он даже не понял слов, но среагировал на мягкий тон.

– Может, вы жалуетесь на что-то? – вновь воззвал я к нему, бережно ощупывая лимфатические узлы, но не подмечая никаких аномальных симптомов. Только эта прозрачная, холодная кожа… жара нет. Но всё равно температура не нормальная.

Когда я тронул его рёбра, Рихтер опять застонал сквозь зубы. На улице, точно в ответ, завыл пёс. Влажные пальцы солдата вдруг впились в мои, и он прошептал:

– Вы… вы же от неё? От государыни? Спасите меня… нас…

Казалось, похолодели и мои руки. Я посмотрел на местного медика. Он потупился.

– Для этого мне… нам нужно знать, от чего. – Я вслушался в дыхание юноши. Оно стало чуть ровнее, пропали хрипы. Освободившись, я вопросительно глянул на Вукасовича. – Так. Вы можете хоть что-нибудь объяснить? Невидимые раны, все эти разговоры…

Но он лишь отстранённо скрестил на груди руки:

– Я в своём уме. На шее были следы. У вас-то опыта побольше, есть версии?

Бвальс, медик и рыжий солдат, которого мне не представили, выжидательно молчали. И я не был уверен, что мне есть чем крыть.

Через десять минут, завершив короткий осмотр и не найдя ничего подозрительного, я взял с медика обещание сообщать мне о состоянии больного и собрался выйти: Вукасович уже покинул помещение, якобы не желая мешать. Бвальс задержал меня у двери, бесцеремонно сжав локоть. Я вопросительно обернулся. За работой я достаточно успокоился, в ушах моих призрачно звучали только стоны бедного Анджея, вновь забывшегося тяжёлым сном, и я готов был отбить любую попытку поссориться на пустом месте. Но Бвальс тоже выглядел смирнее, чем прежде. Может, разумно пообещал себе не обострять бессмысленный конфликт со столичным чиновником, а может, наконец хоть чуть-чуть уверился в моих добрых намерениях.

– Пришлите что-нибудь поскорее, – глухо попросил он. – Эти ваши капли. Тут-то Сова наша всё лечит или крепким, или кровопусканием. В столице наверняка медицина получше…

На этот полувопрос я не ответил, лишь кивнул:

– Пришлю немедля.

Бвальс не сводил с меня глаз, заметно колеблясь и… нервничая? Я терпеливо ждал.

– Я ещё кое-что должен, наверное, сказать, только вам. – Он понизил голос, украдкой покосившись на своего товарища и военного врача. – Там… над Анджеем, когда я его нашёл, склонялась, кажется, женщина. На кладбище. Молодая, в волосах цветы…

– Какая-то знакомая? – Я обернулся на красивого юношу. Я бы не удивился.

Бвальс опять зло скривился – и даже ощерил верхнюю губу.

– Я не намекал ни на что подобное, не надо ваших столичных пошлостей, прошу! Мы тут несём службу, а не бегаем по красавицам!

Он весь был словно скопище острых иголок. Ну и нрав… Я торопливо уверил его:

– Поверьте, я ничего не подразумевал. Так женщина была незнакомая?

Бвальс покачал головой:

– Я её не знаю – и именно из-за намёков вроде вашего не говорю командующему, да и туман стоял плотный. Но она же может быть вампиром, нет? Ходят слухи…

Понимая, к чему он клонит, я готов был взвыть.

– И вы тоже? – попытался я воззвать к его логике. – Вы же только что обдавали презрением городское дурачьё и…

– Да, но я уже не знаю, чему верить, – прервал он. – Вы посмотрите на Анджея. Его… как выпили.

Я молчал, стараясь списать услышанное на горечь, на растерянность и не заразиться ими, главное – не заразиться. Я всё лучше понимал, почему Бесик, например, вёл себя так, как вёл, и путался в показаниях. Но Бвальс вдруг улыбнулся, беззлобно и беспомощно, и надменное лицо его сразу стало разительно спокойным, располагающим.

– Впрочем, если та женщина померещилась мне так же, как всем нам – чёртовы укусы… не удивлюсь. Я ничему уже не удивляюсь. – Речь его убыстрилась, стала сбивчивее, глаза блеснули. Не слезами ли? – Как же я устал, как ненавижу эти края, всё бы отдал, чтобы вырваться, да хоть на войну, не то что бедняга Анджей…

С каждым словом улыбка гасла, впрочем, не возвращалась и злость. Проступало то же, что было на бледном лице его товарища, – пустота, и я не мог не пожалеть их обоих. Каково незаурядному, да и просто молодому человеку жить в такой глуши и понимать, что его силы и способности не нужны тут ровно ни за чем и никому? Где, например, проявлять характер? Сторожа́ могилы? И даже на свидание, видимо, не сходишь: Вукасович явно из тех, кто немного путает горячеголовых солдат и благородных девиц.

Я поблагодарил Бвальса, стараясь не повторять допущенной с Рушкевичем ошибки: избегать и тени менторского тона. Моей задачей было избавить от суеверного страха горожан – выяснилось, что избавлять от него придётся и часть гарнизона. Что ж, справимся. Я уходил, а Бвальс смотрел на меня, настороженно и безнадёжно сразу.

– Что, если она вернётся за ним? За нами. Она будто смотрела на нас из тумана…

Я замер в дверном проёме и недоумённо обернулся:

– Кто?.. – Впрочем, и этот ответ я угадал.

– Та кровожадная женщина. – Он облизнул губы. – Её ведь даже не убить.

Как же быстро тут распространяются байки. Подобное говорили и мужчины в корчме. А кто это начал? Поразительная, всепоглощающая мерзость, самое ироничное в которой – то, что фантазии ещё и очевидно мужские. Впервые я задумался, почему же манящие мёртвые красавицы не являются почтенным фрау. Но меня это даже не позабавило.

– Её нет, – отрезал я. – Она вам точно померещилась. Но за товарищем присматривайте, ему нужны покой и участие. – С этими словами я прикрыл за собой дверь.

Вукасович сидел на корточках перед псом и гладил его, чесал за ушами, трепал по холке, что-то нежно бормоча. Белый зверь, ластясь к нему, вилял хвостом, и на лице командующего читалась счастливая безмятежность – ровно до секунды, пока не показался я. Вукасович резко выпрямился. Пёс обиженно ткнулся хозяину носом в запылённый сапог.

– Ну, так что скажете? – тускло спросил командующий.

– Остаюсь при своём мнении. Он истощён и, возможно, напуган. – Я приблизился. – Недугов я пока не выявил.

Вукасович скрипнул зубами, снова опуская ладонь на массивный затылок пса и зарываясь пальцами в его густую шерсть.

– У нас здесь нет проблем с пищей, герр ван Свитен. Она скромна, но её хватает. Да и у Рихтера было прекрасное…

Он осёкся. Я не прокомментировал это «было», хотя страшная оговорка, возможно, и имела почву: слишком аномальные симптомы. И всё же я хлопнул Вукасовича по плечу, надеясь приободрить.

– Послушайте. На его шее сейчас ничего нет. Может, это была грязь? Укусы клопов? Комаров? Да кого угодно…

Рука Вукасовича сжалась в кулак.

– Я видел довольно всяких ран и меня довольно кусали разные твари, чтоб не ошибиться! – Он нахмурился. – Прошу не выказывать сомнений в ясности моего ума или зрения. Да и подчинённые мои не идиоты.

Да, на меня здесь готовы были срываться все. Впрочем, я понимал подавленные и агрессивные настроения, которые моё присутствие лишь накалило. От «столичных светил» справедливо ждать чудес… а я пока впустую задаю вопросы. Я поспешил кивнуть:

– Даже не сомневаюсь. Уверен, что найду объяснение, которое успокоит и вас, и меня, а ваш подчинённый поправится. А сейчас пролейте мне свет кое на что ещё, последнее, прежде чем я вас покину.

– Последнее… – Он шумно выдохнул через нос. – Ну, готов.

Утешения его не обнадёжили, скорее наоборот: вся поза выражала напряжённую готовность атаковать. Или, по крайней мере, выгонять меня оружием, чтобы не мешался.

– Герр Мишкольц здесь? А если нет, давно ли он уехал из города?

Вопросы попали в цель: мой собеседник как-то сразу сдулся. Замялся, потупился, даже шмыгнул носом – совсем как мальчишка, которого на чём-то поймали. Мне это не понравилось. Час от часу не легче, лучше бы опять вспылил. Но, как оказалось, масштаб проблемы я не мог и предугадать. С очередным тоскливым вздохом командующий ответил:

– Да он и не возвращался, доктор. Из Вены. В Каменной Горке не видели его, ну, уже… месяца два? Да, около того. Его замещает помощник, Фридрих Маркус. Головастый малый, поговорите с ним – может, он даст направление вашим действиям. Мы-то люди маленькие, так, исполняем что велено…

Проклятье! Так вот почему все они такие замороженные, что Бесик, что этот. Я имею дело с ватагой овец, оставшихся без пастуха, а в областях это дело безнадёжное.

Ни бранью, ни мыслями я делиться не стал. Я должен был воплощать для местных гарант спокойствия и нормальности – и собирался это оправдать. Постаравшись не измениться в лице, сдержанно поблагодарив командующего за помощь и формально понадеявшись на возвращение наместника рано или поздно, я пошёл вдоль домов прочь. Пес Альберт провожал меня до самой повозки. Шерсть на его загривке всё ещё стояла дыбом, а когда я забрался на облучок рядом с Лехом, Альберт неожиданно привстал, упёршись передними лапами в деревянный бок колымаги и заглянув мне в лицо. Словно просил: «Возьми меня с собой, не чудо ли, что я, такой красивый, ещё не пропал?» Пса отозвали.

Мы с Лехом тронулись назад и вскоре покинули Старую Деревню, но правильно настроиться, заняться шлифовкой планов я так и не сумел. Что-то – некая деталь – свербело в голове занозой, мелко, настойчиво, а я не мог подцепить её и вытащить, всё отвлекался, ёрзал. Вукасович сказал что-то… или не он? Бвальс? Что же? Меня особенно сурово тряхнуло на ухабе, я очнулся от клацанья собственных зубов, посмотрел налево – и всё понял, резко, точно кто-то крикнул мне подсказку в ухо.

– Остановите!

Это я воскликнул по-немецки, но лесничий понял: вряд ли мог совсем-совсем не знать основной язык Империи, хотя бы чуть-чуть не понимать. Удивился, но послушно натянул поводья, и гнедая кляча замерла посреди дороги, точно напротив кладбищенских ворот. Я выпрыгнул из колымаги – под ногами хрустнул иней. Лех вопросительно нахмурился, хотел было слезть с козел, но я остановил его жестом и как можно проще озвучил следующую просьбу:

– Подождите. Всего пару минут.

Его взгляд блеснул тревогой, когда я решительно направился к воротам. Они оказались заперты, но я без труда нашёл другой проход – феноменальную дыру в ограде, совсем рядом. Помедлил, оглянулся. Бедняга Лех и его кляча не сводили с меня глаз. Я зачем-то кивнул им, отвернулся и перешагнул горку каменного крошева, ступая в мёртвое царство.

Поискать там не знаю что. Впрочем, нет, смутная мысль была.

Казалось, туман тут жил свой – густой, белёсый и совершенно неестественный. Я почти ничего не рассмотрел: жемчужный силуэт костёла, где не светилось ни одно окно, несколько крестов, печальный куст с остатками багровых ягод – но шагов через десять всё таяло во мгле, да даже церковный фасад просматривался до второго яруса, крыша терялась. Странно… на дороге и в городе так туманно не было. Или погода решила ещё больше покапризничать, пока я общался с гарнизонными? Это горы, тут возможно всё.

Но больше меня волновало другое.

Цветы. Цветы. Зацепкой отчего-то ощущались именно они.

Я побрёл вдоль внутренней стороны ограды обратно к воротам, помня, что солдаты вроде как стояли там. Должны были. Значит, остались хоть какие-то следы, и, может, я их найду.

Шаг. Ещё шаг. Влажный холод лип к лицу тоже сильнее, чем снаружи: кладбище то ли было мне не радо и выталкивало, то ли, наоборот, омерзительно облизывало, пробуя на вкус, примериваясь, чтобы… Господь! Даже сейчас, записывая те мысли, я морщусь: так и становятся, наверное, писателями – нахватавшись каких попало острых впечатлений в таинственных местах. Только бы меня обошла лихорадочная литературщина! Или литературная лихорадка.

Но тогда я даже не выстроил дикое сравнение, не успел. Шаге на десятом я кое-что нашёл.

Мёрзлая трава здесь была примята – и, к моему удивлению, на нескольких травинках блестели багровые капельки, совсем немного, но я бы их ни с чем не спутал. Кровь. Неужели?.. Я похлопал себя по карманам, с собой у меня даже был крошечный пустой пузырёк – я таскаю такие с юности, когда меня ещё тянуло спонтанно собирать травы в ботаническом саду и потом с ними экспериментировать. Но, увы… определять, кому принадлежит пролитая – например, на месте жестокого преступления – кровь, в наш век ведь пока не научились. О, как я о том жалею, доживу ли я до подобных открытий?

Так или иначе, рубиновые капли были точно кровью – и на ощупь, и на вкус. Проводя языком по губам, я спохватился, в очередной раз поразился иронии: приехал развеивать суеверия, а сам-то, сам… Вот увидит меня сейчас Лех с алыми разводами где-нибудь в уголках губ… что выкинет, интересно? Сбежит или ударит ближайшей лопатой, коих наверняка полно в какой-нибудь кладбищенской сторожке?

Точно одобряя мои нервные шутки, кто-то тихо засмеялся в тумане – и я чуть не подскочил. Повернулся на звук, но больше не услышал ничего. Значит, почудилось. Зазвенело в ушах. Или это повизгивал мелкий дикий зверёк, птица – да кто угодно. Я приложил ладонь к груди, вслушался в собственное сердце и строго-строго велел ему замолчать. Оно не слишком послушалось – тоже не успело, внимание привлекло кое-что ещё, отчего я застыл.

Шагах в пяти от кровавых травинок, тускло золотясь, что-то покачивалось на ветру, доверчиво раскрывалось мне навстречу.

Цветок. Маленький жёлтый цветок с пятью лепестками. Присмотревшись, я заметил ещё несколько, они тянулись неровной цепочкой. Занятно… романтичные художники рисуют так поступь Персефоны: вот бежит по траве прекрасная дева, а вот из-под её стоп распускаются…

«Лютики-цветочки». Так сказал горожанин в корчме.

Пузырёк мне всё же пригодился. Я вынул его и сорвал ближайшее растение. Ничего особенного, оно только сразу как-то поникло, поблёкло. Засмеялись снова – на этот раз у меня за спиной. Усилившийся ветер толкнул в грудь, я развернулся – и никого не увидел, а вернувшись на прежнее место, не нашёл там и крови. Она осталась только на моих пальцах. И слабым привкусом на языке. Да что же такое… я её смазал? Наступил на неё?

Продолжая мучительно думать, я вернулся к Леху и жестами попытался выяснить, не видел ли он чего странного, находясь по ту сторону ворот, – я же крутился возле них. Может, он не понял, а может, из-за моего внезапного отклонения от маршрута записал в личности, с которыми не желает иметь ничего общего: так или иначе, лишь принялся энергично мотать головой и мотал, пока я не сел в телегу. Там я сгорбился, зажмурился, прижал руки к груди, всё облизывая губы. Какая дикость… кровь, конечно, могла быть чья угодно, да всё того же смешливого зверька, и да, я мог её смазать, а цветы могли вырасти просто… просто случайно, потому что им пару дней назад перепало солнце, но…

А мог смех вообще мне померещиться? Например, из-за недавнего отравления?

Больше я не хотел злоупотреблять временем и нервами лесничего, потому, как мог, объяснил, что меня можно высадить у «Копыта». Вскоре я дал Леху монет – больше, чем стоили его услуги, но не его терпение, – мы вполне душевно попрощались, и телега с грохотом уехала, на память оставив гудение в голове и хвою на обуви. Зато мысли поутихли, лишние тревоги, видимо, вытряслись через уши. Ну цветы и цветы, кровь и кровь. Это же дикое царство, где не очень часто бывают люди, ни в цветах, ни в крови в самих по себе нет совершенно ничего особенного. Хватит фантазий.

У корчмы мне почти сразу удачно подвернулся Януш; он, как оказалось, успел за несколько часов переделать уйму дел: хорошенько выпить, перезнакомиться со всеми на постоялом дворе, осведомиться о моей судьбе и даже притащить из дома Рушкевича багаж. Перекинувшись с ним парой слов и щедро велев отдыхать, я лишь поручил ему добраться до гарнизона с медикаментами или за плату послать пузырьки с кем-то надёжным. Никому другому я не доверил бы выбор посыльного в первый день в чужом городе, но Януша – этого вроде бы простака-дурня – отличает поразительная способность: людей он чует с ходу, не ошибается на их счёт. Он уверил, что всё будет сделано. Я почти не сомневался: монеты он прикарманит и прогулку до Старой Деревни совершит сам.

С постоялого двора я отправился на ратушную площадь. Вялая надежда увидеть по дороге Рушкевича не оправдалась: у часовни никого не было. Люди стали встречаться, только когда я заплутал в проулках и попал к рынку, шумному и источавшему причудливую смесь запахов: навоз, выпечка, пряности, кожа. Я обращал внимание на праздные лица: казалось, о пустых могилах и пропавших животных здесь не думают. Тесный мирок жил свою маленькую жизнь: приценивался, смеялся, торговался – и быстро забывал о моём существовании. Может, не так и многое я успел растревожить.

Ратуша, как выяснилось, выполняет в Каменной Горке функцию всех учреждений одновременно: и приёмной большей части чиновников, и казны, и места совещаний. Это большое, белое, малопривлекательное здание явно недавно отреставрировали – догадываюсь, на какие деньги. Два его вытянутых двухэтажных флигелька неуловимо и нелепо напоминают раскинутые гусиные крылья. Но, пожалуй, это самое чистое строение из всех, что я видел, – так я подумал, поднимаясь на крыльцо, окидывая взглядом колонны и толкая дверь. На массивных створках её вырезан был высокий, в пару человеческих ростов, двуглавый ястреб, габсбургский герб – работа столь вычурная, словно дверь эта стоит дороже всего убранства, что внешнего, что внутреннего.

Встретивший меня малый в линялом парике и застиранном камзоле – какой-то мелкий чин – не на шутку всполошился, разглядев бумагу с печатью Её Величества. Руки у него затряслись; он, запинаясь и путая немецкий с моравским, предложил подождать, после чего ретировался с изумительной быстротой. Ему тоже не помешало бы успокоительное – жаль, я не прихватил лишний пузырек. Может, хоть это облегчило бы моё общение с аборигенами?

Не дождавшись лакеев, я сбросил плащ, сел в ближайшее кресло и от скуки стал осматривать бледно-голубые с золотом стены, цветочную лепнину и интерьер. Помпезно, почти по-венски, если не считать неизбежных кусочков дурновкусия: картины сплошь фривольные, дерево и обшивка мебели местами несочетаемы. В начищенном до абсурда кольцевом канделябре горели свечи, хотя света из широких окон было ещё достаточно. Воск капнул мне на плечо, я поморщился, чуть отодвигаясь.

– Герр доктор, барон, Ваше Превосходительство…

Голос зашелестел близко, но я поначалу не смог даже определить, приятный он или нет, высокий или низкий, – уловил только отсутствие акцента. Вскоре молодой мужчина, поражающий белизной парика и застёгнутый на все пуговицы, уже стоял передо мной. Аккуратное лицо с точёной переносицей выражало предупредительную приветливость, спина была идеально прямая, пальцы, украшенные парой перстней с тёмной яшмой, чинно и задумчиво сложены шпилем. Я улыбнулся, неторопливо вставая навстречу.

– Последнее – точно лишнее. Вы Фридрих Маркус?

Он кивнул и протянул мне руку, после чего мы сели. Маркус оставался прямым, но, как ни странно, это выглядело естественным. Хорошая выдержка.

– Желаете кофе? – Он вытянул ноги. Пряжки на башмаках сверкнули.

После многочисленных треволнений я был весьма не против хорошей порции этого напитка, но нетерпение заставило отказаться:

– Я предпочёл бы для начала поговорить о делах, они не терпят отлагательств.

– И такой подход я одобряю тоже, здесь его недостаёт, – уверил он, опуская руку на подлокотник, садясь чуть свободнее. – Весь внимание.

Гладко. Настолько, что я уже по привычке насторожился и всё же заставил себя надеяться на удачу. Разве не логично, что мои друзья, товарищи и братья – в белёных хоромах? Печально, но как ни отталкивала меня эта перспектива, так мне, возможно, и стоило начинать вникать в дела – с чиновников, не со священников и солдат.

Просто я думал, что именно чиновники, а не все остальные, будут сбивать меня с толку и засорять мозги сказками. О своей плодотворности и честности, разумеется.

– Вас извещали о моём возможном приезде и его целях? – прямо спросил я.

Маркус стряхнул пылинку с вышитого серебром воротника и, кинув мимолётный взгляд за окно, вновь посмотрел на меня – без тревоги или подобострастия. Это невольно вызывало уважение, помощник наместника немо демонстрировал: всё же он здесь хозяин, а я – гость. Императрицу и большинство наших с ней коллег такое бы возмутило, меня же никогда не оставляли равнодушным дворняжки с замашками породистых псов.

– Приятель из соседней области предупреждал, что возможны проверки из Вены из-за шума вокруг… – Маркус скривился, – …вампирских дел. Герр Мишкольц разделял его мнение, так что я не слишком удивлён.

Он произнёс фамилию непринуждённо – и даже выбил меня из колеи. Учитывая сведения из гарнизона, я ожидал поведения в корне противоположного: увёрток, попыток избежать любых упоминаний наместника. Раз так, я решил сразу предъявить обвинения, которые поначалу собирался придержать. В конце концов, я ревизор. Вежливость вежливостью, но здесь явила лик очевидная и вопиющая халатность – пора выяснить, чья, в каком масштабе и на каком этапе она началась. Сцепляя пальцы и складывая их на подлокотнике, я вкрадчиво заговорил:

– А вот я был весьма озадачен, узнав, что герр Мишкольц не заезжал в Каменную Горку из столицы, а значит, полученные от него письма являются фальсификацией, по-видимому подготовленной вами? Думаю, Императрица тоже будет неприятно удивлена.

В лице моего собеседника ничего не дрогнуло: ровные полукруги бровей не приподнялись, рот не сжался, только светло-голубые глаза блеснули. Пару секунд Маркус задумчиво смотрел на меня, а потом всё столь же безмятежно, даже со смешком, ответил:

– Герр Мишкольц, как вы знаете, человек непостоянный, горячего нрава. Он уезжает развеяться часто, может отсутствовать неделю, две, три. В такие периоды я замещаю его, в том числе составляю от его имени корреспонденцию. Он доверяет мне, как прежде доверял моему славному отцу.

– Даже если это корреспонденция для самой Императрицы? – Тут я совсем поразился. – Вы правда полагаете, такие вещи кто-то может кому-то… доверять?

Я даже не знал, что делает подлог возмутительнее: то, что наша Госпожа – Императрица, или, банально, то, что она женщина? Даже посмеиваясь со мной над Лягушачьим Воякой, она неплохо относилась к нему и в переписке наверняка позволяла себе приятельские вещи – двусмысленные шутки, анекдоты, хлёсткие впечатления. Я по себе знал, как вольно она пишет тем, кого допустила в окружение. И эти приватные письма проходили через чужие руки?! Я пристально посмотрел на Маркуса. Ни капли смущения, беспокойства. Дворняжка считала себя не то что породистой – возможно, равной псарям.

– Деликатная тема, но да, герр ван Свитен. Когда отсутствие герра Мишкольца затянулось, я решил, что не стоит тревожить Её Величество молчанием, и, видимо, решение было верным. Потом, всё же усомнившись, я изменил ему – и вот, прислали вас. Хотя я даже рад в какой-то мере: разнообразие лиц… – Он вздохнул. – Вам с ваших высот, думаю, не представить, как это утомительно – быть никем. Да ещё и в глухих краях.

Феноменально, я не знал, что ответить. Моё обещание раскрыть обман в первом же письме в Вену – даже оно не стало тут аргументом? Я устало потёр виски: боже, не город, а галерея чудаков, один другого краше. Маркус с неожиданной лёгкостью, вполне дружелюбно и даже сочувственно направил мои мысли дальше:

– И да, право, не стоит устрашать меня, я… – даже слова Вукасовича прозвучали у него иначе, не без хитринки, – человек маленький. Исполняю приказ герра Мишкольца и вряд ли понесу за это ответственность, когда он вернётся. Он прекрасно знает, что делает. Жаль, если вас это не устраивает, но я-то об этом и не знал, где мне? Я на должности-то второй год, в глаза не видел вашу… нашу столицу, но говорили мне, что ложь во спасение там не грех.

Вот оно что. Я едва не рассмеялся: его неколебимость строилась на такой простой, но надёжной умственной конструкции, как готовность во всём обвинить начальство. Bеаtа stultiса![37] В целом обыденно для людей нижних, средних и даже высоких чинов. Однако малый далеко пойдёт с таким самообладанием и амбициями. «Быть никем» – и это слова второго лица после наместника? Я кивнул, показывая, что удовлетворён объяснением, и, не желая дальнейших споров насчёт, например, лжи, уточнил:

– А пропадал герр Мишкольц когда-нибудь более чем на месяц?

После паузы Маркус ответил:

– Нет. Но рано или поздно всё случается впервые, верно? Возможно, он в Брно, возможно, в Праге или в самом Париже, у него, как я знаю, везде по даме или приятелю. Так или иначе, я присмотрю за городом, не привыкать. И окажу необходимое содействие, если вы действительно… – он улыбнулся, – избавите людей от суеверий – они приносят много проблем. Вы же слышали о том, сколько тел за последние месяцы было извлечено из могил и сожжено, а также о том, что горожане крайне неохотно выходят из домов вечером?

– Да, мне это известно.

Маркус глубоко вздохнул, откидываясь на спинку кресла и опуская уже обе руки на подлокотники. Широкие кружевные манжеты прикрыли его ухоженные кисти.

– Возможно, вам хотелось бы услышать, с чего именно всё началось, и составить для себя некую… линию времени? Что ж, я попробую вас просветить.

Следующие минут десять я практически не говорил, лишь слушал. В очередной раз мне рассказали о том, как однажды из города в одну ночь сгинули все кошки и собаки, кроме гарнизонного пса. Отыскать следы животных не удалось. Вслед за этим врачи сообщили о нескольких смертях, начавшихся со странного недуга – его сопровождали слабость, частичная или полная потеря речи, светобоязнь. Как правило, болезнь протекала день или два. Поначалу смерти не вызывали подозрения: их списывали на недоедание, проблемы с сердцем, лихорадку. Из повреждений только у одной молодой женщины медик заметил на шее маленькие ранки. Женщину звали Ружа Пола́кин, и именно её после смерти стали первой видеть в городе ночью. Правда, узнавали её в основном по привычке носить цветы в волосах, а мало ли таких чудачек?

Столько, что они мерещатся любителям пива и солдатам на погостах. Проводя эти параллели, я постарался отогнать тревогу. Маркус прервался и опять посмотрел на меня в упор.

– Хотелось бы, чтобы дальнейшее вы не принимали как мою точку зрения. Сам я не видел ни её, ни тех, кто пришёл после.

– После? – уточнил я. – Вы подразумеваете… заражённых ею?

– Да, трое мужчин умерли следом за фрау Полакин: брат мужа и два соседа. Медикам они говорили, будто она являлась к ним ночью и… целовала их, вроде того. Вчетвером они, если это они, конечно, убили ещё человек семь, если не ошибаюсь. По крайней мере, было немало смертей при тех же обстоятельствах: истощение, быстрое угасание.

– А что случилось потом?

Маркус задумчиво потёр лоб:

– Нам не удалось решить проблему даже с гарнизоном. Люди повели себя ужасно: заставили родных и друзей тех четверых вытащить тела из могил, проволокли «вампиров» по земле через дыру в кладбищенской ограде, обезглавили и сожгли. Тем не менее… – он поёрзал, опять поморщился, – женщина якобы ещё здесь. Ружа Полакин, целая и невредимая, ночью появляется на улицах. Но, повторюсь, я едва знал её живой и не видел мёртвой, да и цветы в волосах – зимой-то? – вызывают вопросы. Слухи плодят горожане. Мне же, если честно, нечего добавить: ночами я привык спать или просиживать за бумагами.

Лицо его оставалось бесстрастным. Казалось, он только что зачитал мне скучную газетную заметку, которую забудет через минуту. Даже Мишкольц в Вене, пересказывая схожие детали, выплескивал больше чувств. Я гадал, о чём говорит подобное спокойствие – о здравой усталости от суеверий или о крамольном равнодушии к тем, кто вынужден с ними жить. Вдобавок я думал о цветах. Лютиках-цветочках, один из которых лежал в пузырьке в моём кармане. Цветах зимой… и дыра, через которую я вошёл на кладбище…

– Вы сказали достаточно, спасибо, – решив не застревать ни на чём из этого, ответил я. – Полагаю, я и мои коллеги, когда прибудут…

– Ого, сюда ещё кто-то едет? – Он приподнялся, но тут же опустился обратно.

– Да, два придворных медика, мои протеже. Изначально Её Величество вообще собиралась отправить только их, затем прикрепила к ним меня, а в итоге… – я развёл руками, – в столице тоже бывают проволочки. Они задержались, я не знаю, когда их ждать, начну работу сам.

Маркус рассеянно покивал:

– Вижу, о нас очень тревожится отечество, в покое теперь не оставит. – В интонации мне почудилась та же унылая ирония, какую я уже подмечал, говоря с Бесиком и военными. – Мы так тронуты… может, недалеко и до перекладки хотя бы пары дорог?

Я не нашёлся с ответом: упрёк был справедлив, многие мостовые ужасны. Хуже – только факт, что деньги на них бесспорно выделялись, вот только где они? В резном брюхе двуглавого ястреба на дверях? Об этом я говорить не мог, только доложить куда нужно. Мы помолчали. Маркус устало скрестил ноги, затянутые в такие же ослепительные, как парик, но довольно истёртые чулки, и наконец вновь подал голос:

– Ладно, барон… герр доктор. Даже пока вы здесь в одиночестве, у меня есть для вас… для нас… гипотетические рекомендации. Вы действительно можете помочь нам в сложившихся обстоятельствах. И я, разумеется, не про мощение дорог.

Правильный разговор. Идеи от главного чиновника, пусть требующие корректировок, вряд ли могли оказаться совсем бесполезными. Приготовившись слушать, я кивнул:

– Излагайте. У меня тоже есть мысли, буду рад их объединить.

– Вам… – начал Маркус, – стоит посмотреть на странных больных, о которых говорят наши врачи: уверен, такие появятся. Попытаться поставить диагноз, возможно, полечить вашими прогрессивными методами. В случае провала исследовать тела – я не стану возражать и поговорю с герром Рушкевичем, нашим священником…

– Знаю его, – спешно вставил я, надеясь, что голос звучит нейтрально.

Маркус то ли уловил мою досаду, то ли просто заинтересовался:

– Да? Когда успели познакомиться? Он довольно нелюдим.

– Личные обстоятельства, чистая случайность, – отозвался я под острым взглядом. – Не имеет отношения к делу, но… да, думаю, он не помеха.

Мне не хотелось распространяться о подробностях, да и лишний раз прокручивать их в голове. Чем больше местных я узнавал, тем острее сожалел о ссоре с Бесиком. Он был прав. Во всём. Перескажи он мне сразу хоть половину того, что я успел увидеть, я бы, вероятно, и не поверил ему, обвинил бы в сгущении красок.

– И славно. – Маркус продолжал внимательно на меня смотреть. – Он ревностный церковник, зато располагает и знаниями в вашей области; он может оказаться и неплохим помощником, за неимением ваших коллег. Вам выпишут разрешение на эксгумацию и старых тел, хотя я сомневаюсь, что в этом будет необходимость.

– Боюсь, это вероятно, – возразил я. – Странности творятся слишком давно.

Имя фрау Полакин не давало мне покоя. Хотя, если, по словам Маркуса, её уже сожгли… и что-то такое говорили в «Копыте»… где искать труп?

– Пусть так, – кивнул Маркус. – Собрав достаточно сведений, вы сможете как-нибудь выступить после церковной службы с… чем-то вроде доклада, разъяснить, что узнали, и растолковать причины смертей. Возможно, вам даже удастся подвести под научную основу пропажу наших животных? – Он помялся, пожевал губами. – И рассказы о гуляющих мертвецах? Ведь случаи массовых иллюзий известны науке, верно?

Похоже, и он имел некое университетское образование – или, по крайней мере, как многие в его положении, жадно хватал знания по верхам, из книг, в надежде, что что-то где-то пригодится.

– Да, но это более характерно для других регионов, в частности жарких…

– И всё же, – с мягким нажимом покачал головой Маркус. – Нам сойдёт. Ещё, кстати, не помешает вам сказать, что вы ходили ночью по городу и остались живы и здоровы.

– Я непременно поброжу, всегда совершаю перед сном моцион.

Мои слова возымели странный эффект. Маркус сощурился, чуть подался вперёд и, барабаня пальцами по подлокотникам, возразил:

– Вы меня немного не поняли, герр доктор. Сказать, что вы бродили по городу, – да. Делать это не советую. Лучше не показывайтесь на улицах после наступления темноты… – Он сделал паузу. – Не из-за вампиров. Просто чтобы какой-нибудь пугливый пьяница, задержавшийся по пути домой, не проломил вам голову, приняв вас за кровопийцу.

Повисло молчание, которое Маркус разбил натянутым смехом. Я его поддержал, но не мог избавиться от липкого, ещё не оформившегося до конца беспокойства. От меня и здесь что-то всё-таки скрывают? Меня завуалированно предостерегают? А то и угрожают? К чёрту. Про себя я решил, что отправлюсь на ночную прогулку по городу прямо сегодня или в крайнем случае завтра.

Вскоре мы любезно распрощались. Маркус подписал мне несколько нужных бумаг, заручился обещанием обращаться по любому вопросу и пожелал удачи. Тем не менее казалось, и он избавляется от меня с небывалым облегчением – видимо, не чаял скорее заняться рабочими делами. Уже в дверях он вдруг задержал меня и спросил:

– Много вы, кстати, заметили косых взглядов, пока скитались тут?

Я покачал головой. Любопытных – да, косых – нет. После всех разговоров это казалось даже подозрительным: своих вампиров тут явно оберегали в каком-то извращённом смысле. Маркус удовлетворённо хмыкнул, хлопнул в ладоши, будто сам себе, и ещё раз попрощался. Он ничего не объяснил.

Уходя, я чувствовал: за мной наблюдают из окна. Невольно я прокручивал в голове нашу беседу, делаю это и теперь, когда сижу в своей комнате, проводя послеобеденные часы в ожидании и записывая эти строки, прежде чем отправиться на встречу с герром Капиевским. Нет ничего важнее, чем взглянуть на вампирское дело со своей непосредственной, медицинской стороны. И, конечно, mеdiсus mеdiсо аmiсus еst[38].

Правда, чтобы добраться до доктора, мне нужно помириться с герром Рушкевичем. Надеюсь, это окажется проще, чем пока представляется. Так и заканчиваю – благо долгие записи позволили мне многое обдумать и не смотреть беспрестанно на часы в ожидании новых неожиданностей. А я предчувствую, что они будут.