Много же прошло со дня, когда я описал здесь гибель Брехта Вукасовича, в глубине души сомневаясь, что запись не последняя. Я почти прощался с жизнью, однако всё сложилось совсем не так, как я ожидал. Ныне ничто уже не мешает мне вернуться в Вену – можно даже сказать, вернуться триумфально, – но я так этого и не сделал, сославшись на схватившую меня болезнь, а официальные хлопоты препоручив добравшимся до меня коллегам. Впрочем, сегодня я наконец отправляюсь в путь: слишком ласковыми и тревожными были последние письма из столицы. Медленно, но верно они возвращают меня к жизни. Хотя бы то немногое, что от меня осталось.

Nihil еst diffiсilius, quаm mаgnо dоlоrе pаriа vеrbа rеpеrirе[86]. Откровенно говоря, поначалу я малодушно собирался оставить произошедшее без освещения в каком-либо письменном виде, а может, вовсе испепелить последние десять записей дневника, вычеркнуть их, как наш изворотливый рассудок вычёркивает особо тяжёлые воспоминания. Более того, один взгляд на истрёпанный переплёт до сих пор причиняет мне боль, и, может, правильным было бы просто написать, что «рассвет мёртвых» в конечном счёте не случился или даже что всё, мною ранее засвидетельствованное, – плод горячки, ведь все мы бываем безумны. Но я понимаю, каким кощунством и, главное, каким предательством это будет. Так что я набираюсь мужества и возвращаюсь в проклятый день 22 февраля.

Вудфолл и Рушкевич постучали в мою дверь спустя минут десять после того, как я завершил предыдущую запись. Бесик не пробыл с нами долго, сказал, что встречи с ним настоятельно требует вернувшийся Маркус. Бесик обещал при случае завуалированно намекнуть на произошедшее с солдатами, сославшись на отсутствие последних во время утренней и дневной служб. Я был категорически против, чтобы он брал это на себя; солидарный со мной Вудфолл уточнил: «Только при случае». Мы расстались, сговорившись снова встретиться вечером, в часовне.

Мы с Вудфоллом, наскоро перекусив, тоже покинули «Копыто», где было, как всегда, людно и, казалось, царило умиротворение. Сейчас я понимаю: оно было не более чем затишьем перед бурей, таким же, как на улице, где небо приобрело особенно красивый лазурный оттенок и где лишь изредка над головой проплывали тоненькие полоски облаков.

Вудфолл за время отдыха приободрился, но я ни о чём не спрашивал. Возможно, он успел перекинуться с Бесиком парой слов о своих грехах и облегчить душу, а возможно, выдумал какой-нибудь новый план кампании. В карете мы ехали, почти не разговаривая, думая каждый о своём. Он перебирал чёрную колоду, подолгу вглядываясь в лица дам и королей, а я смотрел в окно. Солнце начинало нещадно для февраля припекать, и такое тепло – безветренное, затхлое – не радовало, а, наоборот, тревожило. Погода совсем сошла с ума.

Мы быстро добрались до кладбища, где снова подолгу осматривали едва ли не каждый камень, спускались во все склепы. Вылезая на свет божий в очередной раз, я заметил, что скучающий могильщик, темноволосый детина лет двадцати, сидя у нагретой стены костёла с былинкой в зубах, следит за нами. Взгляд его не был злым – впрочем, и дружелюбным тоже: там читалось бесцветное любопытство, с каким он мог бы наблюдать за жуками.

– Он растрезвонит, что мы опять толклись здесь, – мрачно предсказал Вудфолл. – И тогда мы попляшем.

Мы добрели до сторожки и покрутились там, не обнаружив, впрочем, ничего, кроме забытого мной хирургического ножа. Когда мы вышли, могильщик грелся на солнце ближе, не на месте, где сидел раньше. Мы уставились на него уже вдвоём, и Вудфолл принялся засучивать рукава грязновато-бежевой рубашки. Малый лениво поднялся, а вскоре и ретировался, скрывшись за костёлом, сонно взиравшим на нас глазами слишком упитанных скульптурных ангелов.

Мы пошли в противоположную сторону, продолжая пустые поиски. Стрижи беспокойно метались туда-сюда, тусклая прошлогодняя трава приминалась под ногами, густея и зеленея по мере продвижения в глубь кладбища. В конце концов мы оказались на самом его краю, на макушке холма, под которым плескалось озерцо. Казалось, с момента, как я видел его в прошлый раз, оно гуще заросло кувшинками; их сочные листья напоминали уже не кофейные блюдца, а самые настоящие сервировочные тарелки. Воду было видно лишь у дальнего берега, там, где умывались вампиры. Странно. Тёплые ключи на дне? Довод не выдерживал критики, учитывая, что озеро оттеняли холм и кустарник, да к тому же оно пополнялось речной водой. И лютики… лютики опять пестрели в траве. Делиться мыслями я не стал, мы с Вудфоллом сошли к берегу и какое-то время постояли, слушая сонный плеск, а потом вернулись наверх. Мы не перекинулись за это время и дюжиной фраз. Сейчас я сознаю, что оба мы находились в напряжённом оцепенении, предчувствовали… но ни один не ведал что. Огибая костёл, я снова поискал могильщика. Он куда-то сгинул.

– Уродливое здание… – пробормотал Вудфолл, зыркнув на светлую башенку.

– Да, мне тоже ближе классицизм и готика. Барокко порой просто нелепо.

Этим наш угрюмый диалог ограничился. Увы, или к счастью, мы не подумали заглянуть в костёл. Впрочем, я спешу и, дабы не нарушать хронологию, ныне добавлю лишь, что Бог в выборе жилищ зачастую столь же странен, сколь в распоряжении судьбами. И ничего порой нет хуже и опаснее церкви, которую он покинул.

С кладбища мы направились в Старую Деревню. Я сомневался, ехать ли туда, учитывая обстоятельства, но Вудфолл настоял. Ему хотелось проверить тело Вукасовича и напоить лошадей, которые наверняка уже рвались из стойл, если вовсе не разбежались. Он оказался недалёк от истины: лошадей мы не нашли, равно как не нашли ни ружей, ни формы, ни упряжей. Всё это, ещё вчера брошенное на своих местах, куда-то исчезло.

– Воры из города? – тихо спросил я. – Лесные разбойники?

Вудфолл сосредоточенно изучал землю под ногами. Один раз опустился на четвереньки – но только досадливо цокнул языком: различить на высохшей почве свежие следы оказалось трудно даже для этого опытного авантюриста. Не было ни навоза, ни предметов, которые хоть как-то указали бы направление движения лошадей или солдат.

– Возможно, – наконец неопределённо ответил он и прибавил: – Надеюсь.

Единственным, что мы нашли на прежнем месте, было тело командующего; верный пёс лежал рядом. Вудфолл обошёл обоих по кругу, потрогал кол, принюхался. Выражение досады не сходило с его лица.

– Живой, точно… – наконец раздосадованно произнёс он.

– Что? – с недоверием переспросил я.

– Я изначально был прав. Если всё это не происки лесных бродяг, значит, замешан живой человек из города, а то и несколько. Ведь мы уходили на рассвете. Солдаты, если им не повезло, как Бвальсу, не смогли бы взять вещи сами. Да и зачем бы…

Мне в голову пришла – точнее, запоздало и робко вернулась – обнадёживающая, хоть и малорациональная мысль:

– А всё-таки что, если они просто обманули нас? Дезертировали, испугавшись нарастающих волнений и бесчинств? Сначала разведали путь, а потом вернулись, взяли лошадей и ушли через дальние перевалы, которые ведут не к Брно, а к границе региона?

Мы с Вудфоллом внимательно посмотрели друг на друга. Он не стал острить по поводу моей наивности или некомпетентности в следопытстве, а лишь слабо вздохнул.

– Это было бы лучшим раскладом. Но маловероятно.

Я понимал, что он прав: испуганные люди не уходят ночью, когда страх торжествует над всем и когда ночь и есть суть страха. Да и на что я надеялся, когда умирающий Вукасович упоминал Бвальса и женщину? То, что она действительно была здесь, выдавала и увядшая кувшинка на полу. Цветы, как я заметил, проклюнулись и кое-где меж домов. Там, где она ступала? Эта проклятая Персефона, кто же её Аид? По всему выходило, что не Бвальс.

В понуром молчании мы вернулись в город. Было время службы. Казалось, темнеть начало слишком рано, в сравнении с вечером накануне, но я не придал этому значения, списав на возможный скорый дождь. Часовня выглядела особенно древней и высокой в лучах заходящего солнца, а стены её, к моему отвращению, были почти полностью багровыми. Кровь текла сегодня и по паперти, добиралась до верхней ступени лестницы, отдельные подтёки ползли ниже. По крови шли; казалось, горожане вовсе не замечают, чем пачкают обувь; босые ребятишки – и те ступали спокойно, пересмеиваясь и шушукаясь. Шуршали и шлёпали по крови длинные женские платья, роскошные и бедные; подолы промокали, окрашивались багрянцем, а уже на полу церкви оставляли полосы, напоминавшие следы огромных змей.

Я остановился на крыльце и опустил глаза. Мне стало вдруг интересно, куда же утекает бо́льшая часть этой полуинфернальной жидкости, если пространство вокруг часовни чистое. Я заметил между кладкой и плитами широкие щели. Ниже, под фундаментом, скорее всего, были когда-то катакомбы или просто склады. Так или иначе, я представил, как может выглядеть это промозглое обагрённое подземелье, но не испытал страха, а только…

Меня о чём-то резко спросили, но я едва услышал.

…Понимание. Да, я понимал, что лишь часовня не даёт городу действительно захлебнуться в крови. Не даёт или… в поисках ответа я по привычке возвёл очи горе. Верхнее башенное окно-розетка, как и прочие, было витражным; там сиял нежный венец из алых роз. Странно, подумалось мне: здешние витражи все хранят библейские сюжеты, а наверху поместили обычные цветы, горящие закатом в чьих-то бледных ладонях. Хотя о мистичности красной розы вряд ли говорят просто так, и я тоже, прямо по пути сюда, видел какой-то похожий образ во сне, там был ещё…

Тут вопрос повторили, не на немецком, но я угадал что-то вроде «Вы проходите?». Отвлекаясь, я кивнул старику, кинувшему на нас раздражённый взгляд из-под почти сросшихся бровей. Вудфолл потянул меня вперёд и, едва мы ступили под прохладные тёмные своды, тревожно спросил по-английски:

– Что с вами? О чём задумались?

Поколебавшись, украдкой осмотревшись и понизив голос, я осторожно сообщил:

– У меня есть догадка, где начался ваш рассвет. Это невозможно ни с теологической, ни с научной точки зрения, но всё же… – Я опять глянул под ноги. Цепочка детских следов, тянувшихся вперёд, была ослепительно красной. – …нет, подождём герра Рушкевича.

Вудфолл кивнул, ничего не уточняя. Мы встали в толпе, и я сразу поймал несколько взглядов – косых, опасливо-злых, тех, которых опасался в первые дни пребывания здесь и которых тогда не было. Как запоздало они появились…

Служба началась, но вёл её не Бесик, а Лукаш Ондраш, худой семинарист с сальными русыми кудрями. Гнусавый голос его звучал слабее, монотоннее, не вознося, а действуя как пытка водой. Ондраш говорил, как и всегда здесь, не на немецком, однако по напряжённому тону, а также по узнанным словам и именам я вдруг осознал: проповедь юноша начинает с того, что упоминает Нечистого, слуг его и необходимость поостеречься, поберечь бессмертные души, всюду искать врагов Господа, даже среди соседей, а особенно – не среди них. Многозначительные слова усилили беспокойство, которое и так клубилось в моём сердце. Судя по лицу Вудфолла, понимавшего местный язык лучше, тревога настигла и его. Обоим нам хотелось уйти, но сомкнувшаяся толпа напоминала даже не густой лес, а терновые кущи из кошмаров грешников: слишком много рук и глаз. Не стоило совершать демонстративных поступков. Я лишь понадеялся, что, например, Барбара Дворжак не пришла: «невесте вампира» было бы здесь опасно. Даже когда с ней гулял я, на неё косились, хотя и не трогали.

Дальше служба пошла обыденно, но в этой обыденности звенела фальшь. Было ли дело в кровавых следах, острых взглядах или в том, что небо темнело с каждой минутой? Да, во всём этом, но главное – в отсутствии Бесика. Он не мог без причин оставить паству в такой тревожный день и не мог пренебречь назначенной нам встречей.

Когда все выходили – сегодня валом, к кафедре не пошёл почти никто, – я заметил Маркуса. Помощник наместника был в парике, одет совсем по-венски, подтянут, прям. На секунду я остолбенел: показалось, что он очень похож на Готфрида, неуловимо и необъяснимо, не чертами. Но наваждение исчезло, стоило моему собственному голосу приветливо прозвучать в заполненном гулким гомоном пространстве:

– Герр Маркус! Добрый вечер.

Он остановился и дождался нас. Глянув на Вудфолла, сощурился, а тонкие ноздри дрогнули, точно уловив неприятный запах. Тем не менее тут же колючее выражение сменилось нейтральным, а мне Маркус даже улыбнулся.

– Доктор, а я как раз думал о вас! Как ваши научные и инспекционные успехи?

– Собственно, как и вчера, когда мы имели беседу, – не преминул напомнить я. – Почти ничего не изменилось.

Я здорово кривил душой, и он будто это учуял: ноздри опять затрепетали. Впрочем, тут же губы сложились ещё в одну слабую, сочувственную улыбку.

– Жаль, я надеялся на подвижки. Хотя простора для открытий ещё достаточно.

Люди шли и шли мимо, многие посматривали на нас. Я сделал вдох и спросил:

– Не знаете, где герр Рушкевич? Он не собирался пропускать службу.

Тогда я не понял, почему ощутил при словах не просто новую волну тревоги, но беспросветный ужас, необоснованный в этих стенах. Ныне знаю: судьба пыталась смягчить удар, предупреждала, что в следующий раз я увижу Бесика в плачевных обстоятельствах… впрочем, всему свой час. Ожидаемо, мой ум ещё мне не верен, так хочет выдернуть поскорее все ядовитые иголки воспоминаний, но если бы это было возможно…

На мой вопрос Маркус только пожал плечами.

– Не знаю, герр ван Свитен. Может, его планы изменились? – Он досадливо оглянулся на семинариста. – Уверен, вы скоро увидитесь. Куда он отсюда денется?

– Такими темпами отсюда не денется никто и никуда, – пробормотал Вудфолл.

Маркус его услышал: бровь приподнялась, но комментариев не последовало. Вместо этого заместитель наместника, уверившись, что нам нечего ему сообщить, попрощался:

– Простите, дела не ждут. Слуги народа трудятся дольше народа.

– В поте лица, – сказал Вудфолл.

Его удостоили рассеянным кивком. Маркус пожал мне руку и пошёл прочь, но вдруг, вспомнив что-то, остановился и даже вернулся на несколько шагов.

– Доктор, кстати… то есть не кстати, но всё же сделайте честь.

– Да? – удивлённо отозвался я, всматриваясь в его до странности возбуждённое лицо. В глазах загорелся то ли энтузиазм, то ли лёгкий страх, то ли всё вместе – так или иначе, они перестали быть надменно-холодными. – Что с вами, нездоровится?

– О нет, благодарю. – Он сцепил пальцы, хрустнул ими, потом плавно заложил руки за спину. – Это у вас печальный вид, если честно. Могу я попробовать отвлечь вас от забот и настроить на более философский лад?

– При всём уважении, нам сейчас эта философия… – открыл было рот Вудфолл, но я легонько отдавил ему ногу, – …м-м-м, как раз то, что надо.

Я порадовался, что он сдержался и не стал ничего обострять. Казалось, вопреки внешней уверенности, Маркус, как и я, не в равновесии. Вероятно, Бесик сказал ему что-то не слишком аккуратно и взвинтил, да и сам Маркус слишком проницателен, чтобы не заметить ещё более подскочившей напряжённости. Возможно, в праздном разговоре со мной он найдёт успокоение, а чуть позже мы наконец сможем плодотворно всё обсудить на холодную, свежую голову? После того, конечно, как отыщется Бесик. Например, утром.

– Попробуйте, – согласился я добродушно. – Буду даже благодарен.

– Я работаю сейчас над сложным переводом Вийона, любимой вещи моей матери, и у меня, кажется, получился вчера крайне удачный фрагмент. Послушаете?

Вудфолл заскрежетал зубами. Мне тоже такая трата времени не совсем нравилась, но, в конце концов, уйдёт минуты две. Тем более выбираемые Маркусом вещи обычно метки. Вдруг и мне станет чуть легче, прояснится разум? Поэзия бывает панацеей, Готфрид бы не отказался послушать, точно. Я кивнул, и Маркус тихо начал:

Надежды на успокоение не оправдались: Маркус взял «Балладу судьбы», один из самых мрачных и символичных текстов французского висельника. И перевод его дышал тайной угрозой, о чём я и сказал. Маркус буквально расцвёл:

– Я настолько воздействовал на вашу душу, о Цезарь? Польщён!

Что ж, хотя бы чьё-то настроение поднялось. Спокойный начальник – спокойный народ, я постарался утешиться этим и всё же осторожно вернул Маркуса к реальности:

– Я никогда не мнил себя Цезарем, а вы зовёте меня так уже не впервые…

– Зато я всегда хотел быть Цезарем, – заявил Вудфолл с усмешкой и пару раз хлопнул в ладоши. – Aut Caesar, aut nihil![88] А выходит у вас правда недурно.

– Да я обретаю поклонников, очаровательно… – Маркус комично поклонился. – Иронично складываются обстоятельства, раньше никого это не интересовало.

– Попробуйте почитать герру Рушкевичу, он образованный юноша, – рассеянно посоветовал я, всерьёз раненный услышанной от Вудфолла корявой латынью.

– И многогранный, насколько я понимаю. – Отчего-то глаза Маркуса всё бегали по мне. Что он такое подметил? – Нужно бы присмотреться к нему.

– Думаю, да. – Я решил пока не упоминать о планах увезти Бесика в Вену как можно скорее: догадывался, что рвущуюся туда «породистую дворняжку» это не обрадует. – И вообще, герр Маркус. – Тут язык опередил мысль. – Не сочтите за бестактность, но мне кажется, вам очень нужны друзья, досуг… Возможно, перед вашими глазами не самый удачный пример бурной жизни. – Я имел в виду, конечно, Лягушачьего Вояку. – Но некоторое количество приёмов, танцев, бесед в уютном кругу, за вином…

Я тут же устыдился: всё-таки вряд ли я имел на подобные заявления право. Мне ли не знать, что иным людям, погружённым, например, в заоблачные идеи, друзья не только не нужны, но и помеха? Огонь сердец они подпитывают иначе, не видя потребности в чьём-то плече, разделённой по-братски бутылке и лиричной беседе. Подобный выбор я никогда не осуждал, даже поддерживал и теперь удивился сам на себя. Возможно, душу мою размягчили все те незаурядные личности, что меня окружили; даже к Вудфоллу, сейчас едва ли не закатывающему глаза рядом, я проникался всё большей симпатией.

– Простите, – поспешил прибавить я, но на лице Маркуса не было ни обиды, ни раздражения, ни насмешки. Я вообще не мог понять, что там читается, ближе всего это примыкало к любопытству.

– Вы продолжаете меня изумлять, – помедлив, сказал он. – Но вы в чём-то правы. Я не отказался бы от незаурядных друзей, жаль, здесь с ними негусто.

– Возможно, надо получше принюхаться? – развязно подмигнул Вудфолл, и я поспешил сгладить эту фамильярность уточнением:

– Что значит «незаурядных»? В чём-то незауряден каждый человек.

– Правильно, – согласился Маркус и продемонстрировал нам свои перстни с тёмной яшмой, украшающие оба средних пальца. – Но самоцветы не стоит помещать в одну оправу со стеклом. Хотя не спорю, иные красивые стёклышки могут сойти и за алмазы.

При словах этих он стрельнул глазами в Вудфолла, уставшего изображать страдания и стоящего уже с невозмутимым видом. Я мысленно посмеялся: ох, возраст… В двадцать не мнить себя самоцветом и не ошибаться порой в людях даже странно. Высокомерие – грех юности и старости; как же хорош период от третьего до шестого десятка, когда оно притихает, потерявшись в золотой середине жизненного опыта.

– Что ж, тогда удачи вам в ваших поисках, – напутствовал я.

Маркус, полируя перстень отворотом камзола, отозвался с негромким смешком:

– О, верю, что однажды обрету всё, о чём мечтаю. Благодарю!

Вудфолл легонько пихнул меня, и я поспешил всё же попрощаться с помощником наместника. Уходя, он кинул на меня очередной, особенно острый взгляд, и, стоило ему нас оставить, Вудфолл топнул сапогом и прорычал:

– Для чего вы нацепили саблю сейчас? Он пялился на неё!

Я вздрогнул, ощупал пояс. Действительно, оружие из гарнизона было со мной.

– А для чего вы мне её всучили? – хмуро парировал я. – Она тяжелее моей шпаги, мне нужно привыкать к ней на случай чего, и вообще…

– Видно, что это не ваша регалия, это грубая казённая дешёвка, она… – Вудфолл всплеснул руками так, будто саблей я кого-то зарезал. Я тихо вздохнул.

– Он ничего даже не спросил. Давайте не будем нагнетать. Мне кажется, ему не до того, и вряд ли он понял, что вы это оружие украли…

Но тут я только спровоцировал новый маленький взрыв.

– Реквизировал, – огрызнулся Вудфолл, скрещивая руки на груди и смотря теперь обиженно, исподлобья. – Я реквизировал вам эту саблю, будучи у вас в подчинении, для надлежащего выполнения ваших ревизорских обязанностей. Ясно?

– Ясно, – только и хмыкнул я. – Вот так всем и скажем. Если что.

Невзирая на шутливый финал беседы, сердце кололо. Интуиция продолжала тыкать меня в рёбра вилами, обойдя в своём рвении всех выдуманных поэтами чертей. Жаль, как и всякая тревожная особа, она нагнетала, но не давала подсказок.

– И да, мне он не нравится, этот поэт-чистюля, – отвлекаясь от темы, прошипел Вудфолл брезгливо. – Я бы не повернулся к нему спиной. Продаст нас на раз.

Я утомлённо отмахнулся. Голова гудела. Место в ней находилось только мыслям о нашем пропавшем друге.

Мы дошли до дома Бесика, некоторое время стучали в дверь – и снова я ловил взгляды прохожих, взгляды из окон, взгляды отовсюду: «Кто вы?», «Что вам?», «Убирайтесь!». Наконец Вудфолл сдался и, сойдя с крыльца первым, покачал головой:

– Будем надеяться, что он найдёт нас сам, и облегчим задачу: идёмте-ка на постоялый двор. Туда, по крайней мере, первым делом залетают слухи.

Мы вернулись в «Копыто». К тому времени почти стемнело, но луна ещё не вышла. Я отказался ужинать, и Вудфолл, не желая скучать, громогласно принялся созывать тех, с кем вечерами привык выпивать и травить байки. На лестнице, обернувшись в последний раз, я отметил: вопреки обыкновению, откликаются неохотно, подсаживаются настороженно, а многие вовсе делают вид, что не слышат. Я заколебался, не остаться ли, но быстро передумал, решив, что мой avvisatori с его крепкими кулаками и подвешенным языком вряд ли даст себя в обиду. Мне же нужна была тишина, чтобы стряхнуть тревогу и подумать.

Когда я шёл по коридору жилого этажа, грянул гром, но, глянув в узенькое окошко, я не увидел дождя. Грохотало вдалеке, за чёрно-зелёной изломанной линией лесистых гор. Небо было сливово-сизым, а в самом-самом низу пока плясал багрянец. Это небо влипло в мою память, как многоножка в вязкую смолу, я вижу его до сих пор. Каждую ночь.

Дверь открылась без ключа, но я, решив, что комнату просто в моё отсутствие убирали, не насторожился, только чуть замедлил шаг. Впрочем, через мгновение я огорошенно замер, не веря глазам, заморгал при виде гостя, и в итоге у меня вырвалось всего одно слово:

– Вы?

В кресле подле стола, где я обычно писал, развалился Мишкольц. Даже без свечи я видел, что это он: узнавал и рыхлое лицо, и зелёный сюртук, и сверкающие перстни, и полноватые икры. Наместник, которого я занёс в список сбежавших, затем не то в список мёртвых, не то в список подозреваемых, внезапно объявился, каким-то образом нашёл меня и теперь с ходу, без приветствий или пояснений, заявил:

– А кто же? Узнал, что вы здесь, – и пулей, лично, так сказать, приветствовать правую, левую – или какую? – руку Императрицы. Сбылось ведь моё предсказание: приехали, сами снизошли до нашей глуши!

Он произнёс это с нагло-любезной интонацией, навстречу не встал. К скользким шуткам и неуважению я привык, а вот голос звучал сипловато, и было что-то ещё, что настораживало, но отдать себе в этом отчёт я сразу не смог. Я так и стоял на месте, опустив ладонь на эфес сабли. Меня нетерпеливо подозвали, стукнула по подлокотнику толстая рука:

– Ну же, доктор! Заходите, что вы как неродной? Это вроде бы я на аудиенции…

– Мое почтение, герр Мишкольц, – отмер я, отпустил оружие. – Рад, что вы невредимы и столь… ответственны. Сейчас, надо зажечь свечу…

Я старался говорить ровно и всё приглядывался к массивной фигуре, откинувшейся на спинку кресла. Да, что-то было не так, и наконец я понял, что именно: Мишкольц промок насквозь, будто упал в речку или ещё что-нибудь в этом роде. Дождь всё же был? Во время службы? Как мы не услышали и куда делись лужи с улиц? Проходя к ящикам комода, я не преминул посочувствовать и поинтересоваться о причинах. Мне безмятежно ответили:

– Да это за горами ливень. Но скоро и здесь будет!

– За горами?..

Спиной я чувствовал: он смотрит на меня неотрывно, и более всего хотелось обернуться, удостовериться. Встреча казалась какой-то ирреальной и… неправильной, точно дилетантская вставка в и без того посредственную постановку. Тем не менее стоило учесть фактор моих расшатанных нервов – прогрессирующую привычку дёргаться от каждого чиха из-за каждого куста. Только напоминание о ней помогло принять приветливый, естественный вид.

– За горами, – кивнул Мишкольц. Его «аканье» куда-то пропало.

– Так, значит, перевал…

Мой вопрос угадали:

– Ребятки его почти разобрали! Вы ещё можете, пожалуй, уехать.

Свеча выпала из моей руки обратно в ящик и раскололась надвое. Мишкольц сказал «ещё», а не «уже». Что он подразумевал? Я снова взял свечу, потянулся за огнивом и…

– Не зажигайте, доктор. Зачем она? Глаза что-то болят, устал.

Я стоял неподвижно. Меня начинало колотить, точно это я попал под дождь. Подозрение, высказанное ещё в вечер появления Вудфолла, но ослабшее из-за того, сколь приметные создания день за днём творили бесчинства вместо Лягушачьего Вояки, уже не казалось поверхностным и субъективным.

– Положите свечу, доктор, – настойчиво повторил он. – Сейчас.

Пальцы опять разжались, я до конца не понял, по моей ли воле. Стараясь не надумывать и держась за единственную опору – свои полномочия, – я обернулся, пристально посмотрел на Мишкольца сверху вниз и снова опустил руку на эфес сабли.

– Где вы были всё это время? Мы беспокоились.

Вязкая улыбочка пошла по грубому лицу, точно ребёнок спросил, стоит ли Земля на китах, слонах или сразу на черепахе. Я расправил плечи и поджал губы, готовый высказать всё, что думаю о таких гримасах, но мне не пришлось.

– На водах, – мирно отозвался Мишкольц, зевая. – Срочно потребовалось подлечиться. Вы, доктора, разве не любите болтать, что нет ничего живительнее воды? Аquа vitае![89] Вы правы, правы. Хороша тут у нас водичка, вам бы попробовать… чудеса творит!

И он засмеялся – визгливо и булькающее, похрюкивая. Я помнил его смех другим.

– Это был неосмотрительный отъезд. – Хватаясь за осыпающуюся прямо под пальцами действительность, я говорил то, что не несло смысла, но хотя бы помогало оставаться в здравом уме, собой – столичным чиновником, титулованным ревизором, отчитывающим подчинённого. – В городе произошло в ваше отсутствие много пренеприятных инцидентов, ваш заместитель самовольничает, потому что тоже запуган, и…

Говоря, я смотрел на ноги Мишкольца. Было темно, но казалось, вокруг его туфель натекают илистые лужи. Я убедил себя, что это игра теней, и подумал, что ненормированный сон рано или поздно совсем погубит меня.

– Маркус? – Мишкольц пожал плечами. – О нет, он умнейшая голова. Не тревожьтесь, ваши инциденты позади, виновного-то поймали. Гарнизон идёт в город, слышите? Лошадушки цок-цок, прямо от храма. Ну… который настоящий!

Он опять засмеялся. Тогда я даже не понял, что он имел в виду, и возразил:

– Гарнизон пропал ещё вчера. Речь либо о массовом дезертирстве, либо…

Это слетело с языка, прежде чем я подумал об осторожности, и одновременно с тем, как я действительно услышал отдалённый стук копыт. Я недоумённо осёкся. Смех оборвался, Мишкольц медленно поднялся и, хрустнув плечами, выпрямился. Я стоял в оцепенении и всё смотрел на его ноги, на плотные клочья чёрного ила на носках башмаков.

– Уезжайте, доктор, – веско повторил он. – Вы не нужны. Виновный найден и скоро будет наказан по всей суровости, а там и дела пойдут как надо!

– Виновный? – Я был окончательно сбит с толку, только недовольство этим притупляло крепнущий иррациональный страх. – Герр Мишкольц, я приехал восстанавливать в той или иной форме справедливость и бороться с суевериями, но это ни в коей мере не подразумевало охоту на ведьм, самосуды и…

Наместник закашлялся – надсадно, буквально чахоточно, а затем согнулся, поднёс ко рту ладонь и опять всё кашлял, кашлял, кашлял; щёки его ходили ходуном, и лезли из орбит глаза. Я с нелепой обречённой заворожённостью ждал, а мой ужас рос, по мере того как ноздри всё яснее улавливали некий сладковато-болотный смрад. Трудно сказать, шёл ли он с улиц, из коридора или от человека – уже не человека? – с которым я беседовал.

– Доктор, город волнуется. И это вы его взволновали. Я зря тут здоровье подрывал три года? Вот ведь…

Мишкольц произнёс это хрипло, что-то отхаркнул и выпрямился. «Чем-то» оказалась кувшинка, в которой копошились чёрные жуки; к лепесткам пристали красно-серые ошмётки.

– Подорвал, – осклабился Мишкольц, глядя на кувшинку с какой-то нежностью. – Зато смотрите, как красиво… дивная у нас земля, а?

Я поборол дурноту и желание отступить. Цветок протянули мне на ладони.

– Я никуда не уеду, – чётко произнёс я, не впервые, и это был уже не мой выбор.

Говоря, я схватил свечу, зажёг и в то же мгновение понял, что багровая полоска с неба пропала, оно окончательно потемнело, надвинулось, прильнуло к окну. Почти сразу Мишкольц, которого я теперь явственно видел, бросился на меня. С сумраком исчез скрывавший его обличье морок – стало ясно, что много времени он провёл под водой, что кожа его изменила цвет, взбухла и отслаивается пластами. Но главным были всё те же, уже знакомые, клыки, правда, не сахарно-белые, а гнилые. Они ощерились в оскале.

Я вовремя шарахнулся вбок, и Мишкольц с грохотом снёс комод. Развернувшись и занеся когтистую руку, он ринулся снова, неуклюже, зато стремительно. На этот раз он задел меня и ударом в живот отшвырнул, но я, чудом не потеряв равновесия, выхватил оружие, выставил вперёд и замер. Нас разделяло шагов шесть.

– Вам давали шанс, – забормотал Мишкольц. – Давали ведь, давали, не хотели преждевременного шума… надо было раньше, раньше всё взрывать, чтоб ноги вашей…

– Значит, всё-таки вы. – Пока мой голос не дрожал.

– Ещё и оружие украли… у мальчиков… а жаловались-то на меня. Вор-рюга-а!

Блестящие, налитые кровью глаза не отрывались от меня, и я осознавал, что, скорее всего, это конец. Слабость сковывала мышцы, паника туманила разум. Я не был дураком и понимал: у меня едва ли хватит сноровки справиться даже с этим существом, порядочно уступающим в силе тем, кого я видел раньше. Мишкольц улыбнулся. У него были отвратительно синие, раздувшиеся, больше не смыкающиеся до конца губы.

– Ну и к лучшему. Вы никогда мне не нравились. Может, хоть на вкус…

Точно в такт моим лихорадочным мыслям, на улице усиливался цокот, к нему добавлялись зычные голоса, ржание и барабанный бой. Я ждал, не решаясь атаковать сам. Как мог, я готовился к броску, и бросок произошёл.

Я врач, всегда был врачом. Отнимать жизни во имя и во спасение чего-то – не моё призвание; казалось, встань такой выбор – и скорее я расстанусь со своей. Но тут мой разум в связке с телом решил всё за мою же душу: я очнулся, только когда клинок уже провернулся в животе Мишкольца, когда вспорол его – и брызнула кровь. Я отпрянул под булькающий рык. Багровый металл расплылся перед глазами, но я взял себя в руки – и посмотрел припавшему на одно колено Мишкольцу в лицо. Я ударил хорошо: он теперь пытался впихнуть в брюшную полость какие-то – я предпочёл не анатомировать даже мысленно – внутренности. И смеялся, явно не понимая, что из-за смеха они упорнее вываливаются обратно.

– Да вы хороши, вы у нас просто вояка! – бросил он в меня обрубком своей клички.

– Послушайте… – бросило в жар. Часть меня хотела шагнуть навстречу. И, проклятье, помочь. – Вы хоть понимаете? Понимаете, что, когда с вами… кто вас…

Но, зажимая живот, он уже распрямлялся – и прямо на моих глазах отращивал на свободной руке ещё более огромные загнутые когти.

– Кто меня убил? – Он облизнул губы, улыбаясь во всю гниль зубов. – Кто всё это допустил? Ну… вы и убили! Вы и…

Но его «допустили» осталось не произнесено. Я, оглушённый словами, застыл с едва поднятым оружием, я не был готов к его новому, яростному броску, но бросок меня и не настиг. Дверь грохнула так, что чуть не сорвалась с петель.

– Доктор!

Когда Мишкольц рухнул посреди комнаты лицом вниз, я не сразу увидел, что в затылок его воткнулся большой томагавк с костяной рукоятью. Зато Вудфолла, замершего на пороге, красного, запыхавшегося, я узнал мгновенно. Он подскочил и, выдрав своё орудие, обрушил Мишкольцу на шею. Хрустнули позвоночные хрящи. Ещё тремя ударами он отделил голову от тела, а затем пнул – разумеется, прямиком к моим ногам. Отдышался, осмотрелся и, убедившись, что я впечатлён таким подвигом, бросил:

– Достаточно бесед с подчинёнными? Уходим.

– Что проис… – Первые несколько шагов навстречу дались мне с трудом.

«Вы и убили. Вы и…»

– Идут гости, – Вудфолл водрузил топор на пояс и бесцеремонно дёрнул меня за воротник, – а выпивки на всех не хватит! И Большой Белый Джо не поможет!

Здравый смысл посоветовал отложить расспросы о том, почему у томагавка есть имя. Вудфолл уже куда-то рванул, и я, вернув окровавленную саблю в ножны, послушно бросился следом, вон из комнаты – уши тут же заложило от грохота нашей обуви. Вудфолл остановил меня, когда я хотел привычно свернуть направо, к лестнице, по которой поднимался, и на этот раз пихнул в плечо.

– Через главный вход уже нельзя!

По ступеням топали. На улице стреляли. Вудфолл потянул меня в противоположный конец коридора, его рука была обжигающе горячей.

– Спасибо церковным крысам, люди убеждены, что это мы!

Он ничего не уточнил, но смысл угадывался легко. Он бежал вдоль окон всё быстрее. Мы миновали поворот, проскочили на чёрную лестницу, а оттуда – в каморку, где, видимо, сушили и крахмалили белье. Сейчас тут болтались голые верёвки, громоздились несколько корзин и стиральная доска. На всякий случай я запер засов изнутри. Вудфолл споткнулся, замер, потом заметался, вертя головой:

– Чёрт, чёрт, чёрт!

Я в изнеможении опёрся о стену и сумел, почти сумел задать лишь один вопрос:

– Он явно не посланник. Остальные твари не приходят до ночи. А Мишкольц…

– Сегодня многое иначе, доктор! – оборвал Вудфолл. – Слишком многое. Вплоть до того, что гарнизон обращён весь, до единой самой чистой души, и если бы только он! Слышите марш?

Копыта всё ещё цокали, барабаны били, но вроде бы не так близко.

– А герр Рушкевич не появлялся?.. – спохватился я.

Мне не понравился ответный взгляд. Вудфолл выругался и молча рванулся к окну. Дёрнул раму, распахнул её, высунулся едва ли не по пояс и вскоре втянул в помещение особенно толстую, почти как корабельный канат, верёвку. Стал крепить к какому-то крюку, навязывая бешеные беспорядочные узлы.

– Должна выдержать, – критически её осмотрев, бросил он. – Скажите, вы…

– Справлюсь, – без слов понял я. – Староват, но не безнадёжен.

Он явно только теперь заметил количество крови на моей одежде и свистнул:

– Тут не сомневаюсь… но шею не сломайте!

Ужас и ступор были столь сильны, что я уже ни капли не пёкся о костях, действовал в каком-то оцепенении. Может, поэтому мы оба беспрепятственно спустились со второго этажа на несколько мешков с помоями, которые не успели увезти к выгребной яме. Здесь, в этом зловонном убежище, мы прижались к стене, переводя дух и прислушиваясь. Воздух вокруг накалялся, дрожал – не только от смрада объедков и нечистот.

Крики, цокот и ржание близились, пел барабанный бой. Было ясно: если выглянуть из-за угла, мы увидим и собирающуюся толпу горожан, и тех, кто скоро к ней присоединится, – солдат. Мишкольц что-то говорил про «настоящий храм»… Я вопросительно глянул на Вудфолла:

– Вы можете чуть лучше объяснить, что происходит?

– Ну-у, теперь вы ещё нарушили клятву Гиппократа, – протянул он, криво улыбаясь и откидываясь затылком на стену. Кулаки сжимались и разжимались.

– Мы, – мрачно поправил я и попросил: – А без ёрничанья?

Хлюпанье чужих внутренностей и так стояло в ушах.

– Люди боятся чужаков, – коротко отозвался Вудфолл. – С чужаками вернулась беда. Сегодня они избавятся и от чужаков, и от вампира, которого поймали. Так мне сказал один из немногих, кому это кажется чушью, брат Барбары Дворжак. Он заметил солдат, когда прибирался на могиле друга… его насторожило, что они выходили из того уродливого костёла и спешили вниз по холму, что пропадали в озере один за другим, будто оно бездонно, и не возвращались. Ему повезло убежать живым.

Половину потока вроде бы нужных сведений я почти проигнорировал: несколько слов дали ужасную подсказку, и, вздрогнув, я переспросил:

– Вампира, которого поймали…

Вудфолл тяжело вздохнул и указал в сторону площади, убивая все мои надежды.

– Боюсь, именно так.

Я развернулся – и не смог вовремя призвать себя к спокойствию, в висках ударил гром, заглушивший даже злобные барабаны. Я ринулся вперёд, хватаясь за оружие, но Вудфолл ухватил меня за плечо, удержал и тряхнул.

– Вы так не поможете, доктор! – Мрак и ужас в его глазах отрезвили меня даже лучше. – Я не знаю, что делать, но знаю, что сделают они! Для рассвета нужно ещё одно…

Он не произнёс слова, однако я понял – каким-то чудовищным чутьём того, кто читал много священных и кощунственных легенд. Ещё одно преступление. Deos manes placari victimis humanis[90]. Тем временем вышла луна и осветила происходящее ещё ярче. Больше всего хотелось отвести глаза и зажать уши, но я не мог.

Бесика везли в большой железной клетке, вокруг ехали конные гарнизонные, барабанщики – впереди. У всех были влажные волосы; промокли насквозь лошади; и у людей, и у животных горели глаза. Дробный цокот нарастал, крепнул, сливался с гулом толпы и неритмичной музыкой. Как во сне, горожане следовали за мёртвыми военными, в которых явно видели защиту, и скандировали одно.

«Скверна!» Кого из них одурманила земля, кто шёл сам?

Бесик не двигался. Он стоял у двери клетки, трясся и бессмысленно смотрел вдаль. Вид его с наступлением ночи снова переменился, хотя не так заметно, как вчера. Но когти, зубы, заострившиеся черты – всё меняло его настолько, что паства с бранью швыряла в клетку камни, от которых Бесик не загораживался. Он оцепенел, возможно, от потрясения и какфонии – казалось, вот-вот упадёт без чувств. Очередной булыжник рассёк ему щёку. Я бросился вперёд снова, Вудфолл уже просто повис на мне, умоляя:

– Подождите! Это глупо! Скорее всего, они двинутся к погосту, может, там…

– Или к часовне. – Я и сам взял себя в руки. Действительно, поведение моё напоминало истерику и могло стоить нам очень дорого. – Да. Скорее туда…

Говоря, я смотрел на медлительную, степенную, даже зрелищную – благодаря тому, что некоторые люди несли факелы, – процессию. Возглавлял её не кто иной, как Маркус, тоже на лошади, на белоснежной. Облик его – ухоженный, изнеженный, идеальный во всём, кроме чулок, – не нёс, казалось, никаких инфернальных перемен, и поначалу я в отчаянии решил, что «умная голова» либо одурманена, либо как на кладбище – просто пытается контролировать бунт как умеет, то есть позволяя то, что покойный Мишкольц никогда бы не позволил. Но вот он, вскинув руку, зычно прокричал:

– Сжечь! Очистимся и помолимся! – и блеснули длинные белые клыки.

Я обмер, не веря. Ещё недавно клыков не было, недавно эти губы декламировали мне стихи! «Предателей не выбирают», – сказал Маркус однажды – так вот что это значило! Барабаны словно подтвердили, сменив ритм на ещё более грозный. «Породистая дворняжка» смеялся надо мной, даже предупреждал: «На Цезаря нашёлся Брут». Какая самонадеянность! Я вспомнил, как ныло сердце в церкви, и едва не захохотал. Как очевидно. Как глупо. И ничего он не боялся, подбивая меня сбежать. Просто не хотел, чтобы я раньше времени мешал свершаться тому, что… Тому, что, похоже, было ему ещё нужно, чтобы действовать дальше. Мишкольц тоже на это намекал.

– Он, – мрачно подтвердил догадку Вудфолл. – Точно он.

Бесик не среагировал на крики, только сжался, когда барабаны смолкли, семинаристы где-то позади начали заунывно петь латинские псалмы, а толпа зашлась рёвом. Люди, очевидно, не понимали, что на лошадях мертвецы, а человек впереди мало от них отличается, хоть его сердце бьётся. Горожане безропотно и привычно двигались к Кровоточащей часовне, уверенные, что найдут спасение. Я же… я начинал догадываться, что они там найдут после очищения, купленного праведной и так отданной городу жизнью.

– Рассвет начнётся прямо там.

Вудфолл, белый как полотно, кивнул.

– Нужно сорвать хотя бы сожжение, нет?

Он посмотрел на меня, явно собираясь спросить: «Как?», но не успел. Всё решили за нас. Хорошим ли был этот поворот?.. Не могу ответить до сих пор. Fortuna caeca est[91].

В воздухе что-то просвистело – и ближний к клетке солдат повалился с лошади. Ещё свист – и упал второй, затем стрелок поразил обоих барабанщиков. Падая, все рассыпа́лись в прах, и некоторые в толпе, видя это, недоумённо замирали, но другие продолжали идти, давили замешкавшихся, а вымуштрованные солдаты уже быстро смыкали ряды. Пользуясь суетой, мы вышли чуть вперёд, пытаясь рассмотреть, кто, откуда стреляет.

– Задержать! – крикнул Маркус, опять вскидывая руку.

Гарнизонные начали бестолково палить по окнам, но не взлетали и не пускали в ход зубы – почти сразу я понял почему. Морок нормальности, наверное, трудно было держать, и подобные действия поколебали бы его; только сумрак, общее безумие и пленник в клетке не давали ему развеяться.

Пролетели ещё стрелы, но мимо – в лошадей. Те рассыпались, а солдаты, ударившись оземь, вскочили, заметались. Мы проследили, куда целят их ружья, и наконец увидели фигуру, мелькнувшую в окне аптечной лавки. По ней дали огромный залп. Почти сразу человек скрылся под истошный звон осколков – стрел в ответ не полетело. Убит?

Солдаты, судя по тому, что не стали проверять, решили, что да, и двинулись дальше.

– Хотя бы заберём оружие этого героя? – предложил Вудфолл.

Я одобрил идею, и спустя несколько секунд мы уже, пряча лица, огибали пустеющую площадь. Чудом успели до того, как из распахнувшихся дверей «Копыта» вывалила новая группка горожан, не нашедших нас в комнатах, – конечно, вопили про «уважаемого герра Мишкольца», призывали к расправе. Толпа ускорилась, заволновалась ещё сильнее, увозя Бесика. Солдаты по-прежнему палили по окнам, но уже не особенно глядя по сторонам и, вероятно, не особенно соображая, скорее на всякий случай. Прежде чем кто-то разглядел бы нас, мы влетели в лавку, грохнули дверью и без сил рухнули на пол. В нос ударил запах валерианы. Мой мечущийся взгляд поймал среди утвари огромную банку с пиявками и бессмысленно на ней замер. Из оцепенения меня вывел оклик:

– Герр ван Свитен, герр Вудфолл!

Я даже подскочил, узнав голос. Капиевский! В его опущенной руке был арбалет, а на ремне через пояс – что-то вроде короткого колчана. Судя по всему, в него не попали, но дышал он тяжело и, казалось, чуть не плакал от радости при виде нас.

– Осиновые стрелы… – изумлённо прошептал Вудфолл, с усилием вставая.

– И боярышниковые! – закивал доктор. – И даже освящённые!

– Откуда вы… откуда у вас… вы стреляете как… – Вудфолл слишком запыхался, чтобы задавать внятные вопросы, только хватал воздух ртом.

Очередное его предубеждение о ком-то с треском разваливалось, я чувствовал, и даже в такой момент это забавляло. Видимо, никогда не встречался с казаками. Капиевский, помогая мне подняться, заулыбался и невозмутимо удовлетворил его любопытство:

– Я же не сразу сюда перебрался! Повоевал по молодости, не с кровопийцами, да глаз намётан! А штуку заказал у кузнеца. Как поговаривают? Предупреждён – значит вооружён!

– Жил солдат, бил врага, – тихо сказал я, глядя ему в глаза и понимая, что у меня нет иных слов, чтобы выразить уважение. – А потом благодаря птицам нашёл новый дом?

– Примерно! – хохотнул он, хлопая меня по плечу. Вудфолл озадаченно потёр щетину. – И взял в жёны прелестную белокурую немочку лет шестнадцати, и дом ей построил, а она… а-а-а!

Доктор махнул рукой и заулыбался снова:

– Да неважно. Главное, вы живы и в уме, не один я, ура!

При нём, кстати, была и знакомая шашка, а вот от чесночного ожерелья он отказался, зато сильно пах спиртным. Вудфолл, что-то вспомнив, поморщился.

– Я заказал себе здесь такой же арбалет, едва приехал, но не успели сделать…

Капиевский пожал плечами и теперь уже нервно дёрнул себя за ус.

– Вряд ли вы уже его получите, друже. Думаю, Маркус с самого начала всё решил так обстряпать! Вот всегда меня настораживал, а теперь доигрались: в инквизиторы подался. Да ещё поэтишка, тьфу! Все они…

Вудфолл в упор глянул на широкое простодушное лицо Капиевского.

– Он один из них. Обращённый без укуса и смерти, отравленный и…

– Или просто спятил, а! – недоверчиво махнул рукой доктор, поёжился. – А вот остальные… эти, на лошадях… они что, правда? Покойники?! Похожи!

Мы промолчали, ответ был очевиден. Доктор размашисто перекрестился – рука его тряслась, новая улыбка всё не получалась. Как вообще он держался, что понесло его сюда?.. Но, к моему удивлению, совладав наконец с собой, Капиевский первым предложил план:

– Ладно, выйдем через чёрный, до часовни добежим проулками, надо мальчику помочь! И, пусть он тоже… – голос дрогнул, – не дело это, чтобы одни упыри другого жгли, да ещё перед святой христианской церковью! И…

– Рушкевич не упырь, – произнёс Вудфолл резко, даже зло. Он и сам уже спешил к дальней двери, мимо прилавков с банками и связками трав. – А вот после того, как его сожгут, упыри полезут отовсюду, и солнце не поможет. Каменная Горка исчезнет, и это в лучшем случае! Мы ведь не знаем, что у Маркуса на уме… вряд ли он здесь остановится.

Так думал и я. Вспоминал последние слова командующего гарнизоном.

Капиевский тем временем побрёл за Вудфоллом, тревожно бормоча:

– А вы зря столько по кладбищу ходили, примелькались там. Вас следующими спалят, если выловят! Ох, вот я знал… знал, что грохнет что-нибудь, не помру я спокойно!

Мне не хотелось этого слушать, я едва мог так долго бездействовать. Перед мысленным взором стоял Бесик, в которого паства швыряла камнями. Но оставить кое-что без внимания я не имел права, я ведь отвечал не за себя одного. У двери я удержал Вудфолла, а Капиевскому преградил путь. Встав между ними, решительно произнёс:

– Погодите! У меня есть сомнения, что вам стоит в это вмешиваться. Всё зашло…

Вудфолл издал губами такой звук, будто дразнил коня, и вытаращился на меня.

– Издеваетесь? Я всегда вмешиваюсь! Это моё призвание, а представляете, какие будут материалы?! Это вас я бы запер в каком-нибудь шкафу, пока всё не…

Я махнул на него рукой: сомнений в подобной реакции и не было.

– В шкафу сидите сами. Я приехал наводить в городе порядок и сделаю это, неважно, кто мой враг. – Я перевёл взгляд на Капиевского. – Ну а вы-то? Я же вижу, вы сбиты с толку и опасаетесь. Спасибо за неравнодушие, но вам точно не обязательно идти с нами.

Секунды три меж нами висела тишина, потом Капиевский вдруг шмыгнул носом.

– А куда мне идти? – Усы его задрожали, сменившаяся интонация вдруг обдала ледяной морской водой. – Доктор… спятили? Да это вы завтра махнёте в свою Вену, а вы, господин газетчик, куда ветер понесёт! А я тут живу, тут! И раз началось это, я…

Слов он не нашёл. Всплеснул руками, снеся на пол пару каких-то банок.

– Да спасём мы, спасём ваш дом! – Вудфолл одну банку даже поймал и сверкнул в полумраке нервным оскалом. Похоже, мы сошлись в опасениях насчёт здоровья и души уважаемого доктора. – Для чего вам-то рисковать? – Банка со стуком встала на место. – Оставайтесь, прячьтесь! У вас никакого государственного долга нет, нет и блажи!

– Сказка есть… – Капиевский будто не слышал. Мы запротестовали, но он пообещал: – Да я коротенько, бесноватые как раз отойдут подальше, а вы проверяйте-ка пока амуницию и переводите дух! Бежать придётся во всю мощь, останавливаться не выйдет.

Шум и правда был пока слышен. Мы переглянулись и уступили: в словах прослеживалась логика. Проскользнуть незаметно уже не выйдет, отвлечь толпу больше нечем. Её надо будет обходить с фланга и сразу с боем. Вздохнув, я отступил назад, вынул солдатскую саблю и сделал несколько движений, убеждаясь, что в принципе смогу ею действовать, хоть как-то – а не просто протыкать не самую сообразительную нечисть. Под стихающий уличный гул защёлкали патроны Вудфолла. Капиевский прислонился к конторке и начал считать стрелы в колчане, бережно перебирая их толстыми пальцами. Говорил он тоже медленно, и сейчас я понимаю: эта странная пауза нужна была нам всем.

Чтобы попрощаться с надеждой на лучшее.

– Жил казак. Молодой, зато характерник – так у нас зовутся добрые колдуны. И услышал он от перелётных птиц, будто за рекой, у друзей, война, страшная, несправедливая и ненужная. Пожалел жителей. Узнал, где река, – и в путь.

Я закрыл глаза, резко останавливаясь. Ясно увидел в памяти лицо Императрицы в наш последний разговор. Услышал: «Долг и честь». И снова рассёк клинком воздух, смотря на окровавленный металл. Чиновник никому в этом городе не помог. От врача ничего не осталось. Быть солдатом я не хотел никогда. Почему пришлось?

Да потому что мы довели всё до момента, когда помогут только солдаты.

«Вы и убили. Вы и допустили». Это ведь не была шутка.

– Добрался, – тихо продолжал тем временем Капиевский. В его лице я колебания не видел. – Река бурная, будто заговорённая. Шипит: «Не пущу!» И как ни колдует казак, не может перебраться: ни волны развести, ни путь осушить. Сел казак на откосе, задумался. Ничего не придумав, решил подкрепиться, разложил припасы. Тут подходит грустная старуха, просит кусок хлеба. Хромая, жёлтая… страшная, да ещё в пыли. Казак её пожалел: «Садись, мать, что моё, то твоё». Поели, помолчали. И тут старуха говорит: «За добро предостерегу тебя, хоть не должна. Я не нищенка, я – Смерть твоя, уже рядом вот хожу. И скоро я тебя заберу, если сейчас не поедешь домой. Уезжай».

Вспомнилась строфа, прочтённая Маркусом, тоже о предостережении Судьбы. Я устало опустил голову, пытаясь разогнать тревожные образы. Сердце зашлось; теперь я, пожалуй, радовался, что могу передохнуть хоть пару минут перед броском. Рядом всё щёлкало: Вудфолл возился с пистолетом и ещё какими-то устрашающими вещами на поясе. Капиевский с арбалетом уже закончил, глядел в окно.

– «Не поеду, – ответил колдун, хотя испугался. – Люди в беде. Подскажи-ка лучше, как реку одолеть, и давай пока распрощаемся». Вздохнула старуха, посмотрела на колдуна да на его коня, шепнула: «Всё у тебя уже есть». И исчезла, но грустная беззубая гримаса осталась висеть в воздухе. Подумал казак – и сообразил. Вскочил на коня, разогнался и перескочил реку. Войну он остановил. Врагов прогнал, друзей образумил. Но у врагов тех был свой колдун, который характерника смертельно ранил. И явилась за ним Смерть. Спросила: «Ну что, пропала буйна голова? Жить мог, радоваться, деток завести…» Казак улыбнулся: «А у здешних людей никогда бы ни детей, ни радости не было, сверни я от реки. Разве хорошо?» Смерть улыбнулась в ответ, дала ему руку и убила одним касанием, чтоб не мучился. И исчезла, только улыбка осталась висеть в воздухе.

Я взял какую-то тряпку и зачем-то стал вытирать саблю. Не хотелось думать о природе той войны. Не хотелось подозревать, что Капиевский что-то предчувствовал и выдумал сказку на ходу, чтобы утешить себя – и заодно нас.

Не хочется до сих пор.

– И где вы всё это берёте! – Вудфолл присвистнул. – Мне нравится!

Капиевский рассмеялся и первым пошёл опять к двери. На нас он не глядел.

– Так и я. Если чужие за дом стоят, что я, откажусь? С Богом, он у нас один!

Так славный доктор стал третьим в нашем подобии отряда, и это примиряло нас с тем, что, вероятно, он не совсем понимает, что в действительности творится. Хватило и того, что его не одолела сила, лишившая всех рассудка и превратившая в опасное стадо. Сейчас, оборачиваясь, я понимаю: маленькое зерно из первой его сказки перевесило чашу – незначительно, но перевесило, – исключив хотя бы некоторые из последующих ужасных событий.

Мы побежали проулками, которых я не знал и которые мне не запомнились. Дома сливались в полосу черноты, ещё чернее были разве что провалы окон. Мостовые – совсем разбитые. Путь оказался короче избранного толпой, площади мы достигли вовремя.

Там складывали костёр и водружали на него невесть откуда притащенный столб. Всё те же псалмы, пустые, не поднимавшие в сердце ничего, кроме отвращения, звучали под звёздным небом. Я прекрасно понимал, почему священные слова не действуют на тварей, наблюдающих с лошадей за тем, как растёт груда дров и растопки. Более того, солдаты улыбались, переглядываясь, а Бвальс гарцевал среди них, от Маркуса по правую руку. Обиженный волчонок и породистая дворняжка. Такие похожие. Какая мерзость…

Бесик сидел, прижавшись к двери клетки лбом, всё так же ни на что не реагируя. Толпу не особенно удерживали, и некоторые продолжали швырять камни, а некоторые пытались ткнуть меж прутьев палкой или колом. Маркусу только на руку было, чтобы люди служили живым щитом от кого-нибудь вроде нас; он мог и подозревать, что нас не поймали. Да, похоже, он всё просчитал, от самого камнепада на перевале, а может, и раньше. Запоздало я осознал, что в некоторой степени погубил Вукасовича, ведь, когда молодой чиновник поинтересовался, с кем же я подружился в городе, я бросил формальную фразу, где, однако, упомянул именно командующего. Меня самого Маркус настиг позже.

Капиевский сделал нам знак ждать и забежал в калитку ближнего дома. С небывалым проворством влез по приставленной к крыше лесенке наверх, неуклюже проковылял по черепице и, заняв позицию у трубы, вскинул арбалет. Расстояние было достаточным. Доктор снова стал метко стрелять по солдатам. Они падали и обращались в прах один за другим.

Под этим прикрытием мы ринулись в толпу. Вудфолл вскинул пистолет, я снова обнажил саблю. Во второй моей руке был кол – и подумать только, что жалкой неделей ранее я счёл бы происходящее дурным сном. Сном кошмарным это видится мне и теперь, и если бы это было сном, даже болезнью, но, увы… Credo quia absurdum[92].

Никогда я не делал подобного, но некий инстинкт, видимо, с первым глотком воздуха вдыхаемый Природой во всех её детенышей, не дал растеряться. Как оказалось, многие люди пугливы – им хватает угрожающего взмаха оружием, чтобы уступили дорогу. Если я всё же бил, то метил по плечам, рукам и ногам, избегая голову, грудь и горло, хотя получалось не всегда. А вот Вудфолл и не пытался никого щадить. Ему было без разницы, попадался живой или мёртвый, мужчина или женщина: пистолет грохал, а готовя следующий выстрел, он ухитрялся в эту паузу действовать локтем, кулаком или томагавком. В конце концов мы стали двигаться спина к спине – я прикрывал, пока он досыпал пороха или пополнял барабан. Нам постоянно приходилось смещаться – солдаты, которые не отвлеклись на Капиевского, палили по нам и пока не попадали лишь чудом, зато постоянно убивали кого-то из одурманенных горожан. Трупы стелились за нами ковром, а иногда преграждали путь.

У самой повозки с клеткой Вудфолл отступил, снёс солдата очередным ударом и велел:

– Вперёд! Вытаскивайте его, а я прикрою!

Нас тут же разделили новые разъярённые люди. Мне тоже пришлось бить.

– Может, наоборот? – Я попытался различить своего боевого товарища за огромным мужчиной с обычным рабочим топором и одновременно уклониться от атаки. – Вы-то ловчее, быстрее…

– Не хочу пулю в спину, пока буду лезть, прикрытие должно быть надёжным! – Пробивая очередную голову, он улыбнулся. – Спешите!

Улыбка эта запомнилась мне; впоследствии я осознал, какой она была, и до сих пор корю себя за то, что в тот миг она, как и слова, меня уязвила. Да, я был неумелым бойцом, но для него сделал бы всё. Мне также ясно, что Вудфолл, с его опытом в передрягах, уже понимал, какая судьба ждёт каждого из нас – или, по крайней мере, его – при таком выборе.

Я, увы, нет.

– Как скажете, – сухо кивнул я и занёс саблю, сметая ещё часового. Пуля свистнула, оцарапав ухо, но тогда я и не заметил. – Постараюсь!

Сквозь дребезг, дым и грохот я полез вверх и почти не глядя ударил клинком по замку на железной двери. Она распахнулась, я рывком поднял Бесика, потянул за собой. Он не противился, но и не помогал, мало напоминая в ту минуту живого человека. Не сделав и шагу, он завалился со слабым стоном; пуля свистнула снова, в этот раз срикошетив от металла и по касательной ранив меня в бок, но я обхватил его за плечи, неосмотрительно роняя оружие, впился в прутья и удержал равновесие. Благо хотя бы кол остался при мне.

– Бесик!

Замутнённые глаза уставились на меня без ответа. Переборов себя, я дал ему затрещину, слишком нервную, резкую, рассёкшую губу и заставившую голову мотнуться.

– Слышите меня? – Мысленно прося прощения, я встряхнул его, дёрнул снова. – Соберитесь, умоляю! Бежим.

Тут же я услышал взбешённые вопли, несколько выстрелов, истошное конское ржание. Клетку и повозку тряхнуло, и, чуть не рухнув с Бесиком вместе, я глянул вниз. У нас больше не было прикрытия. Вудфолла замыкали в кольцо. Пистолет его уже не подавал голоса – либо кончился порох, либо силы раз за разом подсыпать его, одновременно защищаясь. Он действовал распятием и топориком, дико вертясь, как собака, ловящая собственный хвост, и не давая никому подойти. Точно ощутив мой полный ужаса взгляд, он задрал голову и прокричал:

– Быстрее отсюда! Доктор! Уходите и тащите его прочь, иначе!..

В него попали пулей – в левое плечо. Он пошатнулся, выронил распятие и снова кого-то ударил, и ещё раз, более на нас не оглядываясь. Я готов был броситься на выручку, но не успевал: Вудфолла вместе с кровавым людским морем относило всё дальше; к нему уже неслись, давя горожан и вскидывая ружья, конники. Одного прошила арбалетная стрела; вторая почти сразу подстраховала нас с Бесиком, пытающихся слезть с повозки. Ещё одна. И ещё. Стрелы прокладывали тропу из праха и тел, но не назад. И, проклиная себя, проклиная всё, с размаху всаживая кол в горло третьего солдата, я потянул Бесика в противоположную от Вудфолла сторону.

К счастью, Бесик уже не висел на мне грузом, как полминуты назад. Он пытался помочь, обрушивая на кого-то удары, пуская в ход то когти, то кол, вручённый накануне. Но он всё время оборачивался, шептал как заведённый: «Нельзя уходить. Нельзя! Не…», и наконец, помимо воли, я тоже оглянулся ещё раз. Толпа сомкнулась вокруг Вудфолла и почти скрыла его, только жилистая рука с томагавком всё ещё раз за разом на кого-то обрушивалась. По ней ударили прикладом. Она опустилась. Вопли стали рыками. Бесик метнулся назад, я его удержал – хотя тошнота поднималась волной, какой прежде я не знал. А в ушах отдавались слова, чьи-то давние, автора я в первый миг не вспомнил.

«Я марать руки не боюсь, а значит, при любом раскладе останусь правее вас».

А потом автор тех слов, пробиваясь на лошади всё ближе, поднял ружьё и нацелил на нас. Расчищая нам путь, едва соображая от дикого шума и понимая, что окончательно предал сам себя, я рванулся прочь.

Толпа была вязкой, как топь, и в ней всё чаще попадались мертвецы. Один, мною опрокинутый, до зверской боли впился мне в ногу и разодрал её; другой едва не проломил голову, но его пронзил колом Бесик. Среди прочих сам я расправился со Шпинбергом, из уха которого – я не мог не заметить – торчала окровавленная жёлтая кувшинка. С леденящим ужасом гадал: Софи Штигг, Барбара Дворжак… не было ли их среди уничтоженных мной девушек? Не было ли среди уничтоженных старух Марты, готовившей мне отвар?

Я не помнил. Я совсем не помнил лиц тех, кого ранил и – иначе было уже не пробиться – убивал. И не помню.

Я рвался вперёд, движимый одной мыслью – дальше от кострища, дальше от столба. Но неожиданно я осознал, что это знаменует худшее – ближе к часовне, ближе, ещё ближе. Я отчётливо видел: по стенам течёт так, что заливает витражи, что булькает на камнях мостовой. Запах крови лез в ноздри. Я инстинктивно замедлился, пытаясь сменить направление.

– Нет… туда нам нельзя.

Я едва выдавил это, я уже еле стоял на ногах. В боку кололо, во рту пересохло, железная вонь пропитала меня всего. Снова пришлось вспомнить, что я давно не юнец, а вскоре перестану зваться и мужчиной, превратившись в старика. Бесик замахнулся колом, ударил кого-то и, пробив последний заслон, ступил на первую ступеньку церкви. Я колебался. Он обернулся, и его дрожащие окровавленные пальцы впились в мой столь же окровавленный рукав, в рваное кружево манжета.

– Это единственное место, где они не властны.

– Не сегодня! – возразил я, вспоминая опасения Вудфолла и свои предчувствия.

Но Бесик уже дёрнул меня за собой:

– Поверьте! Я знаю…

Я не верил. И всё же вдруг подумал, что лучше умереть внутри Господнего дома, чем на его пороге, убивая других Господних детей, убивая прежнего себя. Мы поднялись, на крыльце я оглянулся. Конечно, не стоило делать этого.

С возвышения я хорошо различал крышу, которую выбрал оборонным пунктом Капиевский. На неё лезли отовсюду, доктор избавлялся от последних стрел, а когда они кончились, рубанул кого-то шашкой. В следующее мгновение Бвальс выстрелил в него с лошади, и он неуклюже махнул руками, прежде чем рухнуть на черепицу – то ли она, то ли кости задребезжали; казалось, я вычленил этот звук в месиве других, хотя расстояние было огромным. Падая, доктор улыбнулся в пустоту, а может, то была гримаса боли. Я предпочёл бы думать о втором, но, вновь и вновь вспоминая бесконечные истории о храбрецах неведомой Запорожской Сечи, я понимаю: девизом этого обманчиво несуразного человека, в какой-то момент выбравшего участь оседлого медика, вполне могло быть aut vincere, aut mori[93]. Бвальс посмотрел на меня. И поднял ружьё снова.

– Давайте! – выдохнул Бесик.

Пуля ударила о двери, когда мы вбежали в часовню и захлопнули створки. Задвинули засов, надеясь, что пока не вся толпа догадалась, что часть врагов не уничтожена. Хоть немного времени ведь есть? Мы прислонились к стене и впервые осознанно посмотрели друг на друга в холодной пустоте, пахнущей пылью, кровью и камнем.

– Как вы? – спросил я, хотя голоса своего не узнал.

Бесик сжал руки у груди и не ответил. Свечи, хаотично горевшие в разных уголках помещения, кидали на бледное лицо ломкие тени, пугающе искажали его.

– Вам, наверное, нужно… – я протянул запястье, – восстановить…

– Нет, никогда, не после того, что с ними, там!.. – Он в гневе оттолкнул мою руку, хотя я различил острый, тёмный блеск глаз.

Конечно, он хотел крови, но что-то в нём за эти часы, кажется, сломалось. Снова. И я не мог здесь помочь, потому что со мной было то же самое.

– Как знаете, – под хриплый всхлип отозвался я и лишь обнял его, погладил по волосам. – Пожалуйста. Не…

«Не вините, не ненавидьте себя». Но я никогда не был настолько искусен во лжи, с тем же успехом я мог бы попробовать дать этот совет самому себе.

На пару секунд он сжал мои пальцы, потом отступил и пошёл вперёд меж скамей – медленно, шатаясь, как вчера, после того как приступ отпустил его. Ноги у него заплетались.

– Маркус обманул меня, – прохрипел он. – Запер, пока не стемнело, а потом…

– Я понял. Мы могли бы и догадаться, но увы… Главное… вы целы.

Хотя бы вы. И, увы, я.

Всё так же оцепенело стоя, думая о Вудфолле и Капиевском, я смотрел на худую спину под рваной чёрной сутаной. По-прежнему тошнило, кружилась голова, и я наконец успокоился достаточно, чтобы сосчитать, сколько раз меня ранили удачно – в бок, в ногу, в лопатку; глубокие ссадины жглись на виске, животе и запястье. Но отдельные очаги боли были ничем в сравнении с осознанием: всё, похоже, кончено.

– Вы понимаете, что происходит? – тускло спросил я.

Бесик оглянулся. К моему удивлению, он кивнул.

– То, о чём мы вчера говорили, та Тьма… она выведет свои порождения из этих дверей и уничтожит или заразит уже весь город, а потом пойдёт по стране, так вы считаете?

– Примерно, – вздохнул я, осматривая окровавленные витражи. – Вот только почему? Откуда у этого места такая сила, здесь… может, лежит что-то важное?

– Кто-то, – поправил он и постучал ногой по полу. – Крипта. Там, под камнями, похоронены монахи-гуситы и борцы за свободу нашей области от… сами понимаете. Могил нет, но всем известно, что церковь и власти в прошлом их истребляли.

Я вздрогнул. Ответ стал очевиден, стоило вспомнить ожоги самого Бесика и страшную участь Дракулы, но всё-таки я спросил:

– Разве может какая-либо сила поднять настолько чистых людей и обратить в чудовищ? Они ведь не как кто-либо, кого мы знаем. Они были… они были лучше всех нас.

Бесик посмотрел в мои глаза с мягкой горечью, и я кивнул сам. Бвальс сказал: «…когда у Бога не будет больше власти». Вот что он имел в виду. Да и я, скорее всего, заблуждался, отказывая людям из плоти – пусть борцам за веру и волю, но не святым – в простых страстях. В конце концов, в ненависти к тем, кто мучил их и паству, забирал их земли, твердил, как надо жить и кому кланяться.

К таким, как Императрица и я, пусть уже не заставшим те времена.

«…Когда захватчик не просто забирает свободу пленников, но истребляет, не разбирая мятежных и покорившихся. Когда жертва не просто восстаёт против угнетателя, но вырезает всех, кто с ним, не разбирая воинственных и принуждённых».

Бесик вздохнул, прошёл дальше и опустился на колени перед алтарём – бедным, украшенным лишь блёклой фреской, деревянным распятием в человеческий рост и несколькими букетами можжевеловых ветвей. Здесь тоже горели свечи. Во вьющихся волосах заиграли золото и синева.

– То, что здесь происходит с живыми и мёртвыми, – продолжение того, что все пытаются забыть. Этого скопилось столько, что кровь наверняка залила всю крипту. Многие здесь, оплакав своих героев, когда-то и сами оставили борьбу, согласились стать… – слова он вытолкал явно с трудом, думая, что заденет меня, – вашей… чужой собственностью в надежде на лучшую судьбу. И земля тоже.

Но терпение слишком многих истекло, а надежды сгнили. Ещё до того, как из края конфет и автоматонов в край умирающих детей и недостроенных больниц прибыл я.

Я вспомнил щели меж камней, красные следы на полу, скользкие взгляды и вопросы. Вспомнил побитую камнями Барбару, изнасилованную маленькую Айни, крик «Сжечь!» и то, как толпа в унисон вторила: «Скверна!» Да… Бесик был почти наверняка прав. И, как и мой бедный avvisatori, я не сомневался: когда нечто выйдет из часовни, это не остановит сияние солнца, даже если мы доживём до рассвета. Сегодня будет так, и никак иначе.

Я подошёл и сжал плечо Бесика. Я хотел опуститься рядом, но не успел: в двери начали ломиться. Пока они не поддавались. Я наклонился и спросил:

– Что можно сделать? Я не дал убить вас, но это всё, на что я был способен. Последнее преступление не совершено. Ведь так?

Бесик не ответил. Он сложил руки и сжал между ними крестик.

– Боюсь, вы – ничего. А я попробую.

Я ощутил запах жжёной плоти, от которого дурнота усилилась. В горле встал ком. Я понял. Господь милосердный… Он собирался просто молиться за город, бесновавшийся снаружи. За каждого, кто бросался на двери, чтобы достать своего пастыря и сжечь, за каждого, кто сделал жизнь ближних столь невыносимой, что после смерти те стали чудовищами, за самих чудовищ. За живых и за мёртвых, за угнетённых и угнетателей, и, может, тогда…

– Это так самоотверженно, так в вашем духе! Но на что же вы рассчитываете? Позвольте избавить вас от иллюзий, послушайте-ка старших.

Не было ни скрипа петель, ни скрежета засова. Чуть повернув голову, я понял, что двери по-прежнему заперты, целы окна. Я развернулся корпусом. На одной из дальних скамей устроился Фридрих Маркус. Под моим взглядом он поднялся, неторопливо заложил руки за спину и пошёл вперёд, шепча, но каким-то образом разнося голос всюду:

Венская одежда Маркуса, даже чулки, не были забрызганы кровью или грязью; парик сиял белизной, а лицо хранило спокойное выражение, то, с которым впервые он встретил меня в Ратуше. Ни капли гнева или торжества, бездна в глазах. Она оказалась так похожа на простую мальчишескую гордыню…

– Приятно, что вы, как всегда, в гуще событий, доктор, и ищете моей компании, но весьма неблагоразумно. Зато у вас наконец есть время поблагодарить меня за то, что ваши столичные коллеги сюда так и не попали… не хотите?

Я холодно, выжидающе молчал. Маркус улыбнулся.

– Вам также будет приятно узнать, что, если в ближайшие дни они всё же почтят присутствием наш край, вы сможете обсудить с ними медицинские аспекты своих изысканий и приобщить ко всему, что пережили. Дадите испытать этот волнительный опыт на себе?

Подтекст был ясен. Я похолодел.

– Я… – Как нелепо это прозвучало. Я заблеял хуже испуганного барана, впился в пустые ножны. – Да вы с ума сошли! Я никогда…

Даже сейчас, многим позже, я вижу картинку, которую он мне рисовал. Замести следы – вот что он собирался сделать, ведь в шуме он по-прежнему не нуждался до поры до времени. Гассер и Вабст приехали бы в уютный городок, где все были бы очень приветливы. Я встретил бы их и уверил бы, что ничего страшного не произошло, было только обострение суеверий и пара волнений, из-за которых город слегка порушился, но всё поправимо. Они рассказали бы новости о семье, которая более не значила бы для меня ничего; я помог бы им устроиться на постоялом дворе, а ночью постучал бы в дверь. Конечно же, коллеги – мои гениальные ученики, дети моих друзей – меня бы пригласили.

И старый мой сон об Императрице с оторванной рукой стал бы явью. Скоро.

– Вы будете великолепны, – почти пропел Маркус, читая мои мысли. Он поднял руку, и вены его, прежде скрытые кружевом рубашки, все почернели. – Пожалуй, я рад, что вы уцелели и не сбежали, когда я предлагал; породу, так сказать, нужно приумножать хорошими особями, не солдатнёй единой. Ваш ум… если ещё немного вас омолодить… вам не хватает молодости, я вижу, в вас столько азарта, страсти, силы! Вам понравится.

Я закрыл глаза. Собственные мысли об увядающей молодости казались как никогда греховными. Неужели за них я и платил теперь вот так?

– Заткнитесь. – Это было в духе Вудфолла. Не моё слово. И как бы я хотел, чтобы прямо сейчас он стоял рядом, скалясь… нет. За моей спиной. Я закрыл бы его собой, если бы мог, закрыл бы… и услышал бы, как он хмыкнул.

Маркус не повёл и бровью, он продолжал:

– И, конечно же, кстати, хотите… – он опять уставился на Бесика, – оставим его вам как игрушку? Я придумаю, как с ним управиться. Или, может…

Внутри меня всё закипало и леденело одновременно; я понимал, что ещё чуть-чуть – и начну трястись. Я брезгливо думал о том, что молящийся там, позади, Бесик слышит всю эту грязь, что, наверное, он напуган, а я не могу сделать ничего, потому что не в силах предсказать поведение нашего противника. Стоит ли его провоцировать? На что он способен? А я? Я сглотнул и поскорее отрезал:

– Я не стану чудовищем, каким бы манипуляциям вы меня ни подвергли!

Я не был уверен, я лишь надеялся, что укус или иной ритуал обращения меня просто убьёт. Я никогда не считал себя по-настоящему, в традиционном понимании хорошим человеком и в ответ услышал именно то, чего в глубине души опасался. Это не было истиной в последней инстанции, но в тёмной церкви, лицом к лицу с сияющим монстром, под сбивчивый шёпот сломленного священника, звучало именно так.

– Поверите ли, – Маркус лениво опустил руку, и она вернула нормальный цвет, – многие, например многоуважаемый герр Мишкольц, пока его топили в реке, так думали! И поверите ли… – он прищурился, – станете. Даже без особых усилий, судя по тому, как кровожадно бесновались там, в толпе, и учитывая вашу самоуверенность, презрение к рамкам и вполне справедливую убеждённость, что уж вы-то знаете, куда повернуть этот мир. Мы с вами очень похожи…

– Вы ошибаетесь! – Перед глазами ожил окровавленный клинок, уши заполнили крики, но я это отбросил. Я же защищался! Я имел на это право, пусть право моё чудовищно, что ещё я мог сделать? Подставить щёку? – Vade retro![95]

– Посмотрим. – На первое он пожал плечами, на второе – смеясь, шагнул ближе. – Но для начала лучше разобраться со всякими досадными помехами…

Я выхватил кол, встал перед Бесиком, но воздержался от цветастых угроз, на которые горазды персонажи героических поэм. Я просто замер – стоял и смотрел на этого подающего надежды чиновника, на безобидного юношу с литературным талантом, на «умную голову» и «породистую дворняжку», не веря в реальность нашего разговора.

– Зачем вы делаете это?! – в отчаянии вырвалось у меня. – Зачем согласились?

– Больше не хочу быть никем. – Он, казалось, собирался обойти меня по кругу, но передумал, остановился. – Слабая, банальная, но надёжная мотивация, стара как мир. Вы тоже не хотели, я ведь знаю.

– Я никогда бы не…

– Не смешите вашим «бы»! – Он опять улыбнулся, теперь желчно. – Вы не я! У вас была уйма возможностей побороться, судьба отметила вас с рождения, забросив в прогрессивную Голландию и окружив любовью учителей и покровителей, потом вы попались на глаза дружкам Императрицы и ей самой, потом вам дали власть, а я…

«Отметила. Забросила. Попались. Дали». Гнилой, как зубы мертвеца, разговор о привилегиях. «Вам просто повезло, а мне нет, и потому я получу своё как сумею». Расхожее самоутешение, опасная ступенька по лестнице порока – и ещё один приговор. Неужели этого достаточно, чтобы стать слугой тьмы? Неужели…

Я попытался достучаться в последний раз:

– Помилуйте! Вы молоды, умны, вы в нескольких сутках пути от Вены, вы…

На миг я даже подумал: не начать ли торг? «Остановите это, одумайтесь, и получите всё, что есть у меня, даже больше»? Что сулить? Роль при дворе? Титул? Руку кого-нибудь из принцесс? Но, даже чтобы выиграть время, чтобы отвлечь внимание, замысел встал костью в горле, а пальцы то и дело сводило судорогой, как если бы у меня отрастали когти, как если бы я правда отравился землёй. Обещать? Торговаться? С маленьким выродком, убившим лучших людей этого города? И жаждущим убивать ещё?

Я сам убью его. Это всё, что я сделаю, если у меня будет шанс.

Впрочем, шанса у меня не оказалось.

– Расскажите это другим! – отрезал Маркус. Губы впервые дрогнули, и ледяным потоком на меня хлынула обида. – Думаете… это жаба писал вам доклады? Всё делал мой отец, а затем я! Думаете, его милостью нам доставались хоть какие-то вложения? Только те, что отец, а затем я выдирал из его лап! Думаете, он делал что-то, кроме как пил на приёмах, водил девиц и драл налоги? Думаете, кто дал открыть в нашем прекрасном чистом городе бордель? А впрочем… – Вернулось спокойствие. – О да. Герр Мишкольц делал многое. Наглядно показывал мне, почему и он, и те, кто его прислал, достойны наказания.

– Поверьте, мы знаем, что… – Я запнулся. Меня что-то сильно зацепило в его словах, но пока я не понимал что. – …покойный герр Мишкольц не был образцовым руководителем. Многого он не понимал, делал по-военному, но…

Но при нём хотя бы пропали разбойники, из-за которых люди годами боялись ходить в лес. Отреставрировали некоторые здания и вымостили часть улиц. Штигг получил разрешение открыть аптеку, а рынок стал регулярным, и там не переводились товары, несмотря на время года. Я не успел сказать это, Маркус перебил меня:

– Вы оглохли? Всё, что вы, несомненно, вспоминаете сейчас, чтобы привести контраргументы, всё, кроме, может, солдатских жилищ и зачистки лесов, – заслуги отца! Которого, кстати, из-за Мишкольца больше и нет!

Вот оно. Но мне даже не пришлось ничего спрашивать.

– Да вы хотя бы знаете, как это, – Маркус вскинул теперь обе руки, вены опять почернели и запульсировали, – пришло ко мне и освободило меня?

– Нет, – выдавил я. – Но я знаю, что это не свобода.

Маркус облизнул губы и ненадолго смежил веки. Он словно колебался, спорить или нет, но всё же не стал. Ровнее, глуше он заговорил дальше:

– Мой отец был военным. Как и Мишкольц. Неродовитым, но блестящим… вместе они прошли не одну кампанию, прежде чем пути их разошлись. Мишкольц предался порокам и погоне за чинами. Отец, мучаясь раскаянием за битвы и за всех потерянных солдат, впал в меланхолию, разлюбил свет и стал искать свои корни. Нашёл: узнал, что наши давние предки вот из этих мест. – Маркус криво улыбнулся, снял вдруг парик. Я увидел мягкие, чуть вьющиеся каштановые локоны. Такие же были на портрете у его матери. Маркус надел парик обратно. – Наш род столько смешивался с австрийцами, мы давно стали австрийцами, но он это перечеркнул и попросил, ещё у отца вашей нынешней хозяйки, – слово он выплюнул с омерзением, – тихую гражданскую должность здесь. Взял отсюда жену, стал заместителем наместника – отверг даже чин выше! Так они и зажили, родился я, и, кстати, жили мы вполне счастливо. – Он улыбнулся. – Пока пять лет назад жаба не явился впервые на порог и их с отцом глупая нежная дружба не ожила.

Я видел, что его уже трясёт, а с ним дрожат, но пока держатся огоньки свечей. Бесик всё молился, не поднимая глаз, но по напряжённым плечам я чувствовал: он тоже ловит каждое слово. Как цинично… Маркус ведь в некотором смысле исповедовался. Только без тени раскаяния, и исповедь эта ткала проклятие, судя по сгущающимся вокруг теням.

– К счастью, поначалу я бывал дома нечасто, отец ещё до приезда жабы отправил меня учиться во Францию, в Безансон… – Он не добавил про, скорее всего, дорогую для семьи Сорбонну, но я почувствовал, как горчит она на его губах. – Но с каждым приездом я видел, как всё ухудшается. Наместником жаба ещё не был, но втирался в доверие к старому: готовил почву. Дом себе не строил – жил в основном за наш счёт, хотя разъезжал на золочёной карете и скупал дорогие вина. И сладости! Которые скармливал солдатам. Хвалил наш городок как «непыльное место, где многое можно бы сделать». Дождался. Наместник умер три года назад. Отец, состоявший в переписке с Императрицей, послал ей письмо с рекомендацией-просьбой: пусть старый друг, так полюбивший его малую родину, станет преемником! Работать под его началом будет честью, как было честью биться, писал он…

Я всего этого не помнил. Мишкольц был раздражающим меня кошмаром, и я не вникал, где он проводит большую часть времени – кажется, в основном занимался военными инспекциями и закупками оружия. Зато запоздало, призрачно мне вспомнилось другое, и это горькое воспоминание само превратилось в слова:

– Императрица очень оплакивала какого-то своего старшего приятеля из ваших краёв пару лет назад. Разбившегося по пути в Брно от границы…

– И фамилия того приятеля, – удивительно легко, с усмешкой подхватил он, – была Маркус, да! Но, конечно, вы не запомнили. Вы и меня-то ни разу не спросили, с кем я живу, как: ясно, кто получил всё ваше внимание…

Он кинул взгляд на спину Бесика, и тот вздрогнул, словно от удара плетью, но не шевельнулся. Продолжил молиться. Я понимал: это не ревность, это отголосок всё той же несправедливости: «Почему одним всё, а другим…», «Что все находят… не во мне?».

– Никогда не понимал, – Маркус вернулся в прошлое, и я услышал отголосок своих мыслей, – что отец находил в жабе. Вы совались в дом, знаю, видели, как отец был красив, как статен, как… – Он запнулся. Я впервые, ненадолго, увидел в глазах блеск слёз. – Они были как принц и урод, такие нелепые вдвоём, я не понимал шуток, над которыми они смеялись, меня коробило от песен, которые они напевали, сидя на балконе и смотря на звёзды. Может, жаба когда-нибудь спас ему жизнь в бою, может, что-то ещё, может, дело в знакомстве ещё со школы… если честно, мне наплевать, не наплевать только, что отец не жаловался на него, даже когда стало ясно: моравов жаба не понимает и понимать не хочет, дом себе строить не станет, положил выделенные на это деньги в карман, и деньги, которые ваша хозяйка выдаёт на дороги, больницы, идут туда же, даже любимой солдатне достаётся не всё: одеты, с крышей – и ладно. – Маркус усмехнулся. – Постепенно наш дом стал его домом, а мы – его приживалками, так он себя вёл. Отец до самого конца его оправдывал, отвоёвывал часть казённых денег и тешил себя иллюзией, что остальное… ну просто пропадает, просто стройматериалы и работы дорогие, просто возникают непредвиденные расходы… Мать жаба тоже обаял, бесконечно даря ей украшения, картины, книги, и только я видел правду и надеялся, что к моему окончательному возвращению всё кончится, восторжествует справедливость, кто-то вроде вас занесёт меч… – Он запнулся. – Кончилось. Да не так. В один дождливый день, может, злонамеренно, а может, по глупости, жаба отправил моего отца с важными бумагами в Брно, и мать, у которой там были родные, решила поехать с ним, да и боялась отпускать одного.

О финале я догадался сам. Дороги сюда мне запомнились, а уж пару лет назад-то…

– Карета упала в ущелье. – Маркус сделал ещё шаг к нам, но без резких движений и склонил голову. – Продолжать, доктор? Оказалось, что и наши накопления жаба к тому времени прибрал и промотал, не хватило даже оплатить до конца мою учёбу. Когда я вернулся, он взял меня под патронаж, поставив на отцовскую должность, всё обещал и обещал подвижки, путь в столицу «по старой памяти»… и крал, крал, крал.

А про это говорил мне, кажется, Бесик. Обещания не выполнялись.

– С весны, – тихо продолжил Маркус, – Мишкольц был добр ко мне, как никогда прежде – видимо, устал от моей хандры по семье. Твердил: «Надо тебя развеять! Хватит киснуть!», а в августе сказал уже прямо, что на Рождество возьмёт меня в столицу и введёт наконец в высший свет, сделает всё, о чём я просил. Конечно, если мы хорошо поработаем; сбор урожая в окрестностях пройдёт без проблем; люди аккуратно выплатят налоги… и прочее, прочее… – Маркус вздохнул. – Я устал и сам. Я доверился. Взбодрился, вообразил всё в красках, по осени стал собираться, я… – тень стыда мелькнула на лице, и тут же оно окаменело, – я заказал камзолы, парик и верхнее платье на ту долю жалования, которую прежде каждый месяц отдавал на нашу недостроенную больницу! Я чувствовал себя премерзко, потому что был едва ли не единственным крупным жертвователем в этот «фонд», но столица есть столица. Мне так хотелось напомнить о нашей семье, увидеть ту, кем отец так восхищался, увидеть людей вроде вас – кто о вас не слышал? И вот время подошло…

– Но вы к нам не приехали, – тихо сказал очевидное я.

Маркус скривился, будто некто, засевший в его же нутре, вырывал ему зубы.

– Конечно. Мишкольц внезапно обрушил на меня список невыполнимых поручений вроде «найти пропавших животных» да вдобавок обвинил, что на гардероб я взял деньги из госпитальных. Мы решили недоразумение, хотя вряд ли вы не понимаете, кто, если не я, мог запустить туда руку: только он сам. Он вскоре уехал, заявив, что я, если со всем справлюсь и захочу, могу присоединиться позже. Я уже не хотел, был так оплёван, что мечтал о зиме без него. Но в тот же день… – Тьма вен запульсировала до ряби в моих глазах. – …я обнаружил занятную вещь – пропажу переводов из рабочего ящика. Тогда меня интересовали куртуазные, романтичные баллады Вийона; с ними я и воевал; Мишкольц бывал моим слушателем – кто ещё, друзей, как вы справедливо отметили, я не завёл. Вскоре нашлась записка о том, что он «одолжил» стихи, чтобы показать знакомым дамам, и страшно благодарен. Я сразу догадался: он припишет себе не только перевод, но, возможно, и авторство. Когда я работал с сонетами Шекспира, он уже так делал, одалживал малоизвестные, чтобы пойти в бордель или на бал не с пустыми руками…

Маркус замолчал и поднял голову, вглядываясь в окровавленные витражи. Гримаса исчезла, на губах заиграла прежняя ледяная улыбка. Вокруг погасло несколько свечей.

– И вот я надел всё, в чём воображал себя перед Императрицей, надел и перстни отца. – Он показал мне тёмную яшму. – Я стоял у зеркала, смотрел в него и пытался представить себя через сорок лет. Почему-то представлялось, что, кроме морщин, сутулости и старческой вони, не прибавится ничего: на мне будет тот же, только поеденный, камзол; сзади – та же безвкусная мебель из прошлого века, а на зеркале – та же пыль. И от понимания, что так и будет, а изменить я ничего не смогу, я закричал, а стекло зазвенело. – Руки его опустились, тьма схлынула к кончикам пальцев. – И тогда со мной заговорили, ласково и уверенно, как с заблудившимся ребёнком. Зеркало стало чёрным, я подался к нему, слушая историю моей-не-моей Моравии, моей-не-моей Вены, Бездны… а очнулся уже другим. И знал, что делать. Знаю и теперь. И сделаю.

Злость его почти осязалась – молодая, острая и бесповоротно загнившая. Живое тело – мёртвая душа. Немыслимое сочетание это выбивало последнюю почву из-под ног.

– Мне жаль, – прошептал я, ничуть не лукавя. – Но… что дальше? Вот вы накажете нас за Мишкольца, за недостаточное внимание, за всё и… что?

Маркус широко улыбнулся. Я и так догадывался, что он скажет, и догадывался, как это будет беспощадно, бессмысленно, но очевидно.

– И наконец наведу порядок. Шаг за шагом, но я доберусь всюду. До всех таких, как жаба, до Императрицы, до её слепых шавок вроде вас, до всепрощающих слабаков, похожих на моего отца, вроде него. – Рука махнула на Бесика. – А там посмотрим, кто и в кого превратится и какие займёт новые роли.

– То есть у вас даже нет плана? – попытался опять подточить его решимость я. – Вы будете бездумно, как придётся, строить собственную Империю… вампиров?

Он только чуть пожал плечами:

– До строительства ещё далеко. Пока я хотел бы разрушить вашу. А впрочем, хватит болтовни, всё нужное время убито, час пришёл! – Тут он вслушался во что-то, втянул ноздрями воздух. – Ружа! – Он опять вскинул голову и смягчил интонацию. – Дорогая! Вернись ко мне, поздоровайся-ка с гостями! Или попрощайся, как пожелаешь.

Я ничего не успел сделать. Раздался шелест, запахло цветами и водой. Женщина появилась как из ниоткуда – спланировала с потолка, плавно приземлилась подле Маркуса, мазнула взглядом по мне и, улыбаясь, смотря уже на алтарь, звонко, нежно позвала:

– Бесик! Я скучала. Можно я умою твое лицо? Славной холодной водой… той, возле которой когда-то поцеловала тебя на прощание, чтобы ты печалился чуть меньше. Помнишь? Я хочу поцеловать тебя вновь, хотя ты по-прежнему меня недостоин…

Плечи Бесика дрогнули; он запнулся, но не остановился. Я приподнял руку с колом.

– Никто из вас к нему не приблизится. – Я шагнул ближе.

Женщина зеркально повторила мой шаг, встала напротив. Я ещё отчетливее, чем прежде, видел, как пронзительно, порочно она красива: чёрные густые волосы змеились по плечам, достигая поясницы; алые губы могли пленить кого угодно. Зелёные глаза смотрели в мои – нежно и одновременно словно с игривым детским любопытством. А под ногами, меж каменных плит, прямо на крови при каждом шаге распускались цветы.

– Вы верите в меня, доктор? Теперь верите? А то были так занудны… рвали мои лютики…

– Невоспитанная девчонка! – укорил её за что-то Маркус, глухо смеясь. – Манеры!

– Ах да! – Она сделала нелепый книксен. А потом сбросила саван и, обнажённая, осталась стоять на белой ткани, как на снегу. Безупречная и бесстыдная – ничего, кроме цветов в волосах. – Верите? Так – верите? – И она раскинула сияющие руки.

Как загипнотизированный, я кивнул, но тут же прибавил, опуская голову:

– Равно как верю, что ты чудовищный мираж и ты обречена. Не играй со мной.

Маркус опять усмехнулся и выразительно поаплодировал; Ружа Полакин – то, что когда-то было ею, какой-то её осколок – гордо не отвела глаз, буркнув: «Старый баран». Дрогнули её ресницы; она заговорила ровно и чарующе, снова взывая не ко мне, а к Бесику:

– Если ты отвергаешь меня, то я просто на прощание скажу тебе спасибо! Я всего лишь спасала тебя, но за это тьма возжелала меня и поцеловала… – она нежно кивнула Маркусу, – избранными устами, пока я собирала омелу. Если бы не ты, я не была бы готова; это ты, ты был орудием, а я только сейчас, сейчас довершу твоё…

– Не слушайте! – воскликнул я, зная, для чего это и как может подействовать. – Это ложь! С вами говорит осквернённый труп, фрау Полакин давно здесь нет и никогда бы не было! Она принесла слишком много жертв и молится о вас с небес!

По крайней мере, мне хотелось верить в это. Что молодая женщина, которой он так дорожил, пусть тоже мечтала о красоте и другой жизни, не поддалась Тьме, как Маркус и Бвальс. В этом осквернённом теле мог ведь остаться лишь отголосок её души? Или?..

Двое захохотали, громче и громче, страшно и мелодично. Но Бесик всё молился, хотя в голос его прорвалось сдавленное рыдание. Каково ему было слышать подтверждение того, в чём он и так себя обвинил? Я обернулся. Бесик не менял положения, как окаменел, и мне показалось… впрочем, тогда я решил, что мне действительно кажется, и опять поднял кол, обращая взгляд на стоявшее совсем рядом прекрасное, нетленное чудовище.

– Так кто же ты?

Всё та же бездна смеялась из её глаз. Погасла ближняя свеча; со звоном разбился витраж – тот, где баюкала младенца простоволосая Богоматерь. Дочь ночи отошла и вложила свою ладонь в руку Маркуса, как сделала бы при венчании. Он сказал:

– Ваша гибель. Вы уже проиграли, пара минут ничего не решит.

Они обратили лица друг к другу и улыбнулись, являя собой страшное подобие Адама и Лилит. Рядом с молочно-белой покойницей Маркус казался почти смуглым, и я вдруг острее осознал всю кощунственность гибельного замысла. То, что топило город в крови, выбрало посланниками две противоположных сущности – живое и мёртвое – и обоим дало войти в дом, где Господь должен защищать первых от вторых.

– Что ж, вот теперь правда всё. Спасибо за беседу, мы скоро вернёмся, – пообещал Маркус так учтиво, будто отлучался во время бала.

– Остановитесь! – Я почти рыкнул это. Вспомнил о не своей сабле, посмотрел на бесполезный кол, но всё равно сказал то, что должен был сказать после всего: – Именем закона! Именем Святого престола! Императрицы! Я вызываю вас на…

Маркус вздохнул, щёлкнул языком – и кол треснул, разлетелся прямо в моей руке. Может, это даже не была магия, может, я просто поднял и опустил его слишком много раз. Ружа Полакин засмеялась.

– Всегда мечтал сказать что-то такое кому-то столь же надутому, – бросил Маркус и слегка дёрнул плечом. – Я не принимаю вызов, дуэльным кодексам это противоречит. Вы отказались от добровольного обращения. Ваш статус для меня низковат. А главное… – он обернулся на двери, – мне от вас уже ничего не надо. От обоих.

Очень медленно, всё так же держа осанку, он отступил. Развернулся, пошёл прочь, ведя Ружу. Я бросился следом, забыв даже о том, что должен – как-то – защищать Бесика, но оцепенел, пригвождённый словами через плечо:

– Ну правда. Всё сделали сами, похвально. Да, двое грешников вместо одного праведника – не лучшая замена, но сойдёт. Вы щедро разбросались союзниками, доктор, даже удивительно при ваших высокопарных речах о дружбе… Ах да, всё время забываю, что вы ещё и политик, знаете в шахматных жертвах толк. Благодарю. И не печальтесь: если от их трупов осталось что-нибудь пригодное, к утру вы встретитесь, сделаю и такой подарок.

Моё сердце сжалось, а потом заполнило всю грудину. Если бы с годами я вовсе не растерял способность плакать, наверное, заплакал бы отчаянно, как ребёнок. Да, я спас Бесика, мы втроём делали всё, чтобы спасти Бесика… но двое из нас просто заняли его место, и нет более вообще никакого «мы». Я ухватился за спинку скамьи, лишь бы устоять. Ноги дрожали, голову сдавило тисками.

– Правильно. Кайтесь! Кайтесь, уважаемый Цезарь, те ножи предназначались вам!

Собравшись, я кинулся за ним снова, но Маркус топнул каблуком. Пол между ним и мной вдруг провалился, осыпаясь ровным кругом, открывая крипту.

– Доброй ночи, доктор!

Я отступил, не столько из страха упасть, сколько от хлынувшего наружу невыносимого смрада. На дне была первая городская пропажа – десятки трупов кошек и собак, обильно политых кровью. Свечи и лампады теперь горели достаточно ярко, чтобы я рассмотрел даже самых маленьких животных: блестящие глаза, застывшие морды, косточки и хрящи, пробившиеся сквозь облезший мех. Посланники исчезли. Если бы я мог надеяться, что они рухнули в ад, но я был недостаточно наивен. Я недвижно стоял перед зияющей могилой, сознавая, что это начало, а животные – торф для иных всходов. А потом я обернулся и вновь не поверил глазам.

– Бесик?..

Молитва всё лилась. Силуэт его начинал окутываться ореолом.

Первые признаки этого я заметил, ещё когда Маркус пытался сломить его волю; мне померещился едва различимый нимб возле темени, а ныне возник уже кокон, и кокон этот трудно было принять за оптический обман. Бледное сияние, от которого вверх змеились тонкие линии, согревало. Как заворожённый, я приблизился к алтарю, опустился на колени рядом с Бесиком и заглянул в его сосредоточенное, измученное лицо. Он не открывал глаз, вряд ли сознавая, что с ним что-то происходит. Губы едва шевелились, точно он шептал, а на самом деле голос становился громогласнее и громогласнее, вскоре и вовсе поглотил все звуки с улицы. Я вдруг задумался… горожане слышат? Слышат эту молитву, настоящую, столь отличную от пустого бормотания семинаристов, предавших своего учителя?

Какое-то время всё так и продолжалось; этого мне хватило, чтобы немного прийти в себя, прислушаться. Иногда Бесик произносил имена, и некоторых из упоминаемых им я знал. Потом звуки снова теряли смысл, оставляя лишь чувство защищённости. Свечение ширилось – оно вобрало и меня; я ощутил лёгкое покалывание на коже, превратившееся в подобие объятия. Раны перестали ныть, отчаяние сменила надежда. Я почти поверил, что, если продержаться до рассвета, ничего плохого не произойдет, мы… он, мой храбрый друг… победит.

И так наверняка случилось, но в ином, более справедливом мире.

Они появились в минуту, когда в речи Бесика я разобрал имена, по новой всколыхнувшие боль: он молился о Капиевском и Вудфолле. Я не понимал фраз, но плечи Бесика затряслись, и, не в силах вынести этого, я отвернулся, встал, заскользил взором по фрескам, по полу и… даже вопль застрял в горле – так омерзительно было зрелище.

Они поднялись из крипты, принеся ещё больше смрада, и уже не напоминали просто мертвецов. У́гольные тени с неразличимыми чертами дико заметались по тому пространству церкви, где не было охранительного света; их становилось всё больше; они отпочковывались друг от друга и постоянно росли. Они кричали – крик был смесью людского и птичьего. Они бились о стены, ощупывали их длинными руками – прикосновения оставляли следы, похожие на копоть. Крылья – нетопориные крылья! – лупили по воздуху. Иногда какая-нибудь тварь яростно пыталась пробиться сквозь сияние, распространявшееся от алтаря, врезалась в невидимые преграды и шарахалась. Другие скреблись в двери и окна, но я видел: все выходы из часовни тоже светятся, пусть и слабее.

Бесик сбился и покачнулся, силы явно изменяли ему. Вернувшись, я обхватил его за плечи, помог удержаться на ногах. Он дрожал, но не прерывался, и я не сомневался, что он чувствует каждое произносимое слово, пропускает их через себя и что-то с ними отдаёт. Прошло столько времени, но это всё ещё не было механическое, бездумное начитывание псалмов. Это был стон и зов. Была soli Deo gloria[96].

– Держитесь, – зашептал я ему на ухо, – я с вами, вы справитесь, а потом мы покинем это место. Завтра же. Вы забудете это как сон. Клянусь. Будете учиться, заведёте друзей, нахлобучите дурацкий парик. Вы полюбите наш город, а он – вас…

Я не знал, услышали ли меня, – глаза Бесика просто снова закрылись, а сияние ещё разрослось. Я стоял всё так же, на коленях, удерживая его, загораживая и задыхаясь сразу от двух удушливых запахов – гнили из крипты и жжёной плоти от ладоней, сжимавших крест. И, не разжимая губ, я тоже молился, за него.

Возвращаясь туда и заново переживая ту ночь, я не могу ответить на множество вопросов. Это естественно в подобных обстоятельствах, но ведь от меня ускользает даже ответ на самый простой. Сколько прошло времени? Сколько Бесик простоял один, сколько – со мной, сколько твари рвались наружу? И сколько на улице то ли слушали, то ли спали, то ли гибли, но так и не догадывались, что нужно тоже молиться? Сколько?..

Так или иначе, я погрузился в оцепенение и потерял минутам счёт. Когда я приподнял голову и снова посмотрел вокруг, небо за окровавленными стёклами уже бледнело. Даже сквозь марево было видно: скоро заря, и это не просто заря. Я окончательно понял, что, если пережить восход солнца, всё действительно вернётся на круги своя, пойдёт вопреки мрачным пророчествам, ведь в них не было места спасителям; все спасители должны были сгореть на костре. Никто не говорил мне этого, но я был незыблемо уверен, равно как и в том, что происходящее есть поединок, последний шанс, который дало что-то великое и гневное. И поединок, как и почти всегда, вёл за всех кто-то один.

Рядом по-прежнему звучали святые слова, но я заметил то, от чего меня пробрало ознобом: свечение ослабевало, особенно у окон и дверей. Бесик устал, а я не мог даже поддержать его, не то что заменить. Я снова зашептал ему что-то ободряющее, как уже несколько раз, и он впервые ненадолго на меня посмотрел, а потом отстранился, поднялся и пошёл от алтаря прочь. Я сделал то же, отстать хоть немного казалось невозможным.

Я не понимал, куда и зачем он, шатаясь, движется, но он всё продолжал молиться, а золотой свет следовал за нами и окружал нас большим воздушным колоколом. Бесик дошёл до ближайшей стены и опрокинул подсвечник. Тот упал; языки огня расползлись в ослепительное жадное пятно. Твари забесновались сильнее, а Бесик пошёл дальше.

Он опрокидывал, не гася, все источники пламени, которые встречал на пути. Несколько свечей он сбросил вниз, в крипту – и её пространство запылало так быстро, будто вместо пропитанных кровью разлагающихся трупов там было масло. Когда я посмотрел в ту сторону ещё раз, то понял: это Геенна. Настоящая, разверстая прямо посреди церкви. Жар нарастал. Но дышать тяжелее как будто не становилось.

– Что вы делаете? – прошептал я в пустоту.

Но он всё шёл и опрокидывал лампады и свечи, а последнюю взял в руку. И он молился, не переставал молиться, а создания вокруг уже не голосили – они орали, и всё больше их пыталось пробиться к нам, тряся бледную преграду. Бесик вернулся на прежнее место и поджёг алтарь. Огонь с шипением впился в еловые иглы, начал лизать пол – каменный, сырой, но тоже будто политый чем-то горючим. На моих глазах он охватил и распятие – над нами нависал теперь пылающий яростный крест.

– Бесик! – Я попытался остановить его. Он покачал головой.

Поднимался дым. Его запах приглушил другие, а потом и вытеснил их. Огонь ширился, с удовольствием лакомился скамьями и книгами, но пока щедро оставлял проход посередине свободным. Хватал он и тварей, одну за другой, легко: то ли они не были бесплотными сгустками вековой тьмы, то ли пламя не было привычным людским другом, с древних времен гревшим их и помогавшим готовить пищу. Кого призвали молитвой и с кем этот кто-то теперь бился? Бесик улыбнулся и неожиданно взял меня за руку, будто успокаивая; другая его ладонь сжала крестик в кулак. Распятие всё ярче пылало над нами.

Голос Бесика снова окреп. Наши пальцы переплелись; несмотря на пекло вокруг, кисть его была совсем холодной. Его глаза посмотрели в мои, губы дрогнули, и… в молитве я услышал слово, которого не могло и не должно было там быть.

– Уходите.

– Нет.

Более он со мной не говорил – высвободил руку и повёл ею за плечо, повторяя просьбу уже без слов. Я покачал головой, потянулся к нему снова.

– Это безумие… одумайтесь, пожалуйста!

Ещё одна тварь с воплем кинулась на нас, на кокон. Она не пробила его, но сделала что-то, отчего он раскололся пополам, и меня отбросило назад, прямо по проходу, почти к самым дверям. Бесик, оставшийся по другую сторону огненной крипты, улыбнулся и стал снова называть в своей молитве имена, которые я услышал нереалистично чётко.

Ламбертина. Елизавета. Готфрид. Гилберт. Мария.

Имена моей жены и детей.

В моей жизни было невероятно много ветвящихся направлений, которые определяли судьбу. В жизни каждого такие бывают, и не только в моменты важные – накануне брака, войны, переезда или знакомства с будущим наставником. Иногда развилки настигают там, где ты их не ждёшь: уступишь или не уступишь в мелком споре, рождающем большую истину; купишь или не купишь вещь, которая случайно спасёт тебе жизнь; улыбнёшься или не улыбнёшься тому, кому улыбка нужна. И, когда всё только-только кончилось, я убеждён был, что неверно выбрал «ветку»; я корил себя и потому не писал сюда. Ничего не изменилось, кроме одного. Я по-прежнему корю себя, но сознаю, что развилки у меня не было. Я ничего не решал. Не мог. Господь всё взвалил на одни плечи, как же он любит это делать… Но в тот миг я всё ещё верил, что сильнее, что Донн написал не пустые слова, что никому из нас не быть одиноким островом, а любую попытку обратить кого-то островом можно предотвратить силой упрямства, воли и любви. И покаянием, пусть запоздалым.

Я побежал назад, к крипте. Замер у края пылающей Бездны, в которую снова посмотрел. Всё по заветам Вудфолла, нашего мёртвого насмешливого пророка.

Бездна искажалась, тряслась… и в ней сгорало всё, на что я опирался в жизни, и всё, чего, в противоположность, предпочитал не замечать. Надежда, что холодный разум и горячее сердце вместе всегда победят тьму. Вера, что этого достаточно – стоит только постараться. Иллюзия, что, так или иначе, этим кем-то – кто старается, кто справляется, на кого можно положиться, кто знает лучше – всегда буду я, с чем бы ни столкнулся. Бесик, видимо, думал так. И те, кто остался лежать там, снаружи. Даже Маркус, похоже, так думал.

Но теперь-то стало ясно: они ошибаются. Вольно или нет, я их обманул. Я такой же, как все, и не заслужил ни веры, ни того, чтобы за меня умирали. И даже отравился я, как все, – так легко взял в руки оружие. Но я точно знал, чего хочу: пусть эта земля успокоится, уснёт, пусть перестанет мучить хотя бы Бесика и даст шанс Императрице найти сюда кого-то лучше, чем Мишкольц, когда до неё доберётся правда. Если городок уцелеет. А уцелеет он, только если поспешить.

В конце концов, я вырастил детей и сделал довольно для моей Австрии. Я никогда никому не хотел зла, но я же воплощаю многое, чего Моравия никогда не желала – одним своим существованием, я отвечаю за тех, кто меня прислал, и за тех, за кем мы не уследили. «Вы и убили». Может, не будь у Маркуса такого бешеного желания стереть с лица земли именно меня, всё повернулось бы как-то иначе. Трупов было бы меньше. Кто-то вроде Вудфолла, да хоть сам граф Сен-Жермен, вступил бы в бой один, позже, но справился бы, снял бы проклятие – потому что никто не висел бы на нём. Я не мера всех вещей, я лишнее звено, я взял на себя много, а сделал мало. Но могу больше.

Шагнуть вперёд, вниз оказалось не страшно – примерно как упасть с лошади. Огонь охватил меня целиком, замкнул в кольцо, нет… что-то вроде хоровода заплясало вокруг с бешеными криками, пока я падал, падал и падал. Сливающиеся лица, гримасы и оскалы, смутные образы мужчин и женщин, все голые, а то и скелеты… в этой пляске смерти я никого не узнавал. Люди прошлого или те, кто погиб в последние часы, люди ли вообще, бесы, карающие ангелы… Я закричал от боли, но не закрыл глаз, а они кружили и кружили. Что-то во мне твердило: «Смотри», твердило: «Ищи», и я смотрел, искал, пока не нашёл. Прекрасный, плавный, обнажённый силуэт мелькнул раз, другой. Длинные волосы, цветы в них и крик на какой-то иной тональности – отчаяннее, чище, яснее, чем у других. Я узнал. Узнал, задохнулся и, всё ещё горящий, всё ещё свободно падающий, дёрнулся, чтобы её поймать, разорвать круг. Прижать к себе, как прижимал в минуты страха или горя дочерей.

Она сама впилась в меня, плача и пылая. В ушах отдалось: «Я не хотела, это моя вина, я так старалась, я боролась с ним… я…» И я увидел это: как Маркус грубо целует её под опутанным омелой деревом. Как шепчет на ухо обещания: Вены, платьев, конфет, театра и чего-то ещё. Как она бросает «Нет!» – и вскоре умирает, потому что он целует её снова. Что я мог сказать ей теперь, что сделать? Я даже не понимал, как так растянулась предсмертная иллюзия. А слов утешения у меня всё ещё не было и для себя.

«Я верю», – всё, что получилось, а когда она заплакала сильнее, я поцеловал горящими губами её горящие волосы, задохнулся от жжёного запаха, застонал от боли, заполнившей меня уже до краёв…

Иллюзия треснула. У меня ничего, никого не было в руках, и я не падал.

Бездна просто зашипела, оттолкнула меня вверх и к проходу. Сожгла только часть волос и воротник, запекла кровавые раны, накалила крест. Я упал на колени, с усилием встряхнул головой, но встать сразу не смог, упёрся в пол трясущимися руками и осознал, что они тоже обожжены. Значит, не показалось, но…

Но Бесик всё смотрел на меня, с той же мольбой и с горечью, качал головой.

«Это не помогло. В вас самом слишком много огня. Выживите и несите его дальше».

Я всё равно протянул к нему руку. Тщетно.

Из крипты вырвался плетью язык огня, схватил очередное чудовище, сжёг. Там, где оно только что носилось и орало, осталась висеть пылающая улыбка, совсем как в сказке Капиевского; воздух сильнее задрожал, ещё дальше толкнул меня, заставив коленями проехаться по каменному полу и стесать их. И только тогда я сдался, как мне показалось, что-то поняв. Я не пригодился даже здесь. Даже библейский мотив про героическое самопожертвование оказался не про меня. Такой Смерти, видимо, не нужны самонадеянные, гордые, упрямые старики, как бы они ни посыпали головы пеплом.

– Пожалуйста… – упрямо слетело с губ, но я уже не знал, к кому взываю.

Твари, догорая, всё метались вокруг. Шатко поднимаясь, я видел высокий силуэт и глаза, смотрящие на меня в упор. Лицо Бесика было белое, осунувшееся, в крови и копоти. Но, даже качая головой, он улыбался разбитыми, искусанными губами, за его спиной светлела фреска – бледный печальный Христос. А рядом, держа руку на худом плече, теперь дрожал призрак – её. Я снова узнал Ружу Полакин, но не ту, что искушала нас в черноте ночи: лик был ясен и спокоен, в волосах вместо кувшинок виднелись розы. Её настоящая душа? Правда спаслась и сейчас откликнулась? Я падал и горел только… я падал хотя бы ради этого?

«Спасибо», – на этот раз я прочитал по её губам и посмотрел на свои ладони.

Бесик всё молился. Я услышал собственное имя. То было почти как видение из давнего сна, только там погибал Ганс, и я понял, что не прощу себя, если не вернусь, если не попробую что-то ещё, если не… Но я не успел: двери распахнулись, меня вытолкнуло прочь, и тут же они захлопнулись. Над головой вспыхнуло ясное, ещё звёздное, но уже блёклое небо. Витражи часовни светились золотом. Со стен исчезла вся кровь.

Створки не поддавались, сколько я ни дёргал ручки, сколько ни бился и ни выкрикивал имя. Сорвав голос, расшибив кулаки и наконец сдавшись, я отвернулся и сделал пару шагов вперёд. С самого начала я ждал пули, или камня, или вампира, который ринулся бы на меня и оборвал мои мучения, но не было ни этого, ни даже каких-либо звуков. Пустая, страшная в своей внезапности тишина окутала площадь. Оглядевшись, я понял её природу.

Там и тут высились горки пепла и костей, среди которых поблёскивали железные предметы – пряжки, пуговицы, оружие, подковы и детали сбруи. Возле одной горки я нашёл записную книжку, испещрённую знакомыми стихами, и с отвращением швырнул назад. «Породистую дворняжку» в смерти уравняли с теми, над кем он так хотела возвышаться. Не удостоили даже королевской кары. «Ну что ж, теперь и он лишь прах».

Увиденное безошибочно подсказало: когда всё началось, золотой свет просочился наружу и первыми изничтожил чудовищ именно там, либо потому что Бесик хотел защитить горожан больше, чем себя, либо потому что новообращённые солдаты и даже Маркус были намного слабее того, что вылезло из крипты. Так или иначе, ни одного вампира не было поблизости, лишь трупы – растоптанные, раздавленные, пронзённые кольями.

Живые сидели все в одинаковых позах, напоминая заспиртованных детёнышей из музеев уродливых диковин. Люди поджимали к груди колени, прятали лица и прикрывали головы. Паства. Огромное стадо, ещё недавно бессмысленно готовое уничтожать, искоренять, сжигать… спасаться. Я коснулся плеча Михаэля Штигга, тот не шевельнулся. Если бы аптекарь не дышал – хрипло, с присвистом, – я решил бы, что он мёртв. Но на самом деле все они просто слушали приглушённую молитву; здесь казалось, что шепчет её сама земля. Может, в каком-то смысле так и было.

Тело Капиевского я обнаружил на ограде, два длинных металлических штыря выходили из груди. Одутловатое лицо доктора хранило привычно спокойное, полусонное выражение, я мог надеяться, что, падая с крыши, он уже умер и не успел ощутить ещё и этой, последней боли. Он не заслужил её, а впрочем, он вовсе не заслужил того, что получил. Я подумал о его вольной родине, о том, как мало мы, в общем-то, говорили не о делах, и о его разбросанных по континенту, живущих в Брно, Варшаве и Полтаве детях, по которым он гордо, сдержанно, но мучительно скучал.

Пропала его буйная голова.

То, что осталось от Вудфолла, я опознал только по посеребрённым набойкам на сапогах и по валявшемуся поблизости ожерелью из вампирских зубов. Его я поднял и поскорее спрятал, как спрятал и арбалет доктора – когда снял Капиевского со штырей и положил на мостовую. Avvisatori, видимо, рвала взбесившаяся толпа, кто-то проехался по нему лошадью: деформированный череп, сломанный нос, сплошное месиво плоти и хрящей вместо привычных насмешливых, дерзких черт; я близок был к безумию – чудилось, будто труп улыбается, немо ободряя меня. Даже правая, переломанная в двух местах рука его была приподнята в ужасном подобии приветственного жеста. Я аккуратно сложил её вместе со второй на груди и, не узнавая своего голоса, напутствовал в ответ: «Aut Caesar, aut nihil». Арнольд Вудфолл определённо был Цезарем больше, чем я.

Какое-то время я стоял над моими мёртвыми друзьями – иного слова я для них не искал и уже не стану, хотя вместе мы одолели смешную в масштабах жизни часть пути, крохотный отрезок, за который дружба ещё не рождается. Я думал о том, что нужно помолиться… но ни слова не могло сорваться с губ. В груди всё перехватило, сдавило и не отпускало, и хотелось либо чтобы хоть кто-то сжалился надо мной и убил меня, либо сделать то же, что сделала толпа, – сесть в позу зародыша и слушать молитву Земли. Но я этого не сделал. Я не был с ними. Не был ни с кем. От меня отказалась даже Бездна.

Небо светлело, а часовня полыхала изнутри, и к золоту господнего света всё больше прибавлялось рыжих вспышек очищающего пламени. Оно по-прежнему ловило и карало тварей, что пытались вырваться наружу и приумножить ужасы прошлого ужасами будущего.

Я безнадёжно подумал вдруг: всё пустое, Зло ведь бессмертно. Существовало и будет существовать всегда, как тень Добра, как то, в борьбе с чем оно раскрывает суть и обретает смыслы. Змей, давший людям не лучшую, но новую дорогу, братоубийство Каина, три искушения Христа, предательство Иуды… чьи были все эти умыслы, чьи дозволения? Не выходит ли, что подобное будет подстерегать нас на протяжении всего существования? Не выходит ли, что Зло изначально, до Шести Дней, задумано добрым Творцом, что вообще всё это – часть колоссального Опыта, который Он проводит, сидя не в трепетно обрисованном Августином Небесном Граде, а в подобии Венского университета или, хуже того, анатомического театра, забитого трупами грешников и праведников? Я вскинул голову. Звёзды, тая на глазах, не отвечали. Я поднял подрагивающую окровавленную руку и сначала простёр её, насколько мог, а потом стиснул в кулак. Последняя звезда погасла, и я разжал пальцы. Луна ушла.

Мне казалось, я готов к тому, что произойдёт дальше, но я ошибался. Как и все, я, наверное, вскрикнул, когда начало всходить солнце, оборвалась молитва – и древнее массивное тело Кровоточащей часовни содрогнулось, снова, снова, снова. Под землёй разнёсся гул, а может, стон или рычание, и камни мостовой пошли волнами: некоторые стали взрываться, другие – проваливаться. Кучи пепла рассыпались и пропадали, их подхватывал ветер. Люди оставались на местах, их ничто не задевало, точно каждого защищал теперь свой невидимый кокон. Такой был и вокруг меня. Я пошёл обратно к трясущемуся крыльцу. Я ещё на что-то надеялся, не мог иначе.

Часовня содрогнулась особенно сильно. Я уверен был, что сейчас она обвалится, но она устояла – только разом вылетели все витражи, включая верхний. С этим стеклом на паперть упало полуобгоревшее тело в чёрной сутане. Звон осколков, точно щадя меня, приглушил неотвратимый стук костей.

Я не могу сказать, сколько рёбер Бесик сломал в падении, да и сомневаюсь, что именно эта травма стала смертельной – смертельным было всё, что случилось ранее. Более-менее ясно я, бросаясь к нему, понимал одно: всё действительно кончено, ведь двери церкви почти сразу распахнулись и ничего не вырвалось оттуда. Цел был каменный пол, пропала крипта – только сгорели скамьи и исчезли фрески. Церковь устояла, но это не имело значения. Самое значимое она потеряла.

Поначалу я не решался даже прикоснуться к Бесику, не имея представления, как лучше обращаться с таким раненым. Тут не справился бы никакой хирург, и страшно сказать – возможно, не справился бы святой целитель. Я просто опустился рядом и всмотрелся в лицо, осторожно стёр с него копоть и кровь, отвёл со лба дымящиеся волосы и позвал:

– Я здесь… слышите меня?

Он открыл всё столь же пронзительные глаза и улыбнулся мне, робко потянулся навстречу. Я попытался чуть-чуть его приподнять, и он не поморщился от боли. Вероятно, он просто уже практически ничего не ощущал. С огромным усилием он произнёс:

– Спасибо вам. – Из угла рта потекла кровь.

– Вы уверились? – Я склонился ближе. – Правда? Вы не погубили вашу подругу… Она вырвалась к вам. Настоящая. Была так же сильна, как вы.

Её огненные слёзы я всё ещё ощущал.

– Она до конца меня не оставляла. И вы…

– А вот я оставил.

Но он покачал головой, вряд ли утешая меня. Он действительно в это верил.

Люди позади нас начинали вставать, с ужасом озираться, подходить. Они таращились на меня и на Бесика, напоминавшего в моих руках подстреленную птицу. Я ничего не объяснял, но кто-то вдруг начал плакать, и постепенно звук подхватили не только дети и женщины, но и мужчины. Десятки испуганных, потрясённых, едва ли понимавших хоть что-то людей плакали перед церковью, из которой едва не вырвались тысячи тысяч грехов. Грехи, которые они, не ведая того, приумножили – и будут приумножать вечно.

Небо становилось всё ярче.