Не стоило даже краем сознания надеяться, что худшее позади. То была наивная надежда, её следовало задушить в зародыше, но человеческой природе подобное зачастую несвойственно. Увы, ныне, когда страшная пружина запущена, когда я не уверен, будет ли следующая запись и успею ли я окончить эту, сетования пусты. Только и остаётся: contra spem spero[83].

Итак, после предыдущих измышлений я действительно задремал, даже не вставая из-за стола, а просто уронив на него голову. Удивительно, но мне было удобно, я не видел снов, не ощущал собственного тела – просто провалился в тёплое забытьё. Давно я так хорошо, крепко, пусть и мало, не спал. Укусы, похоже, имеют эффект сродни снотворному.

Звук, разбудивший меня, был столь неожиданным, что показался не более чем продолжением сна. Поначалу я тщетно выталкивал его из сознания, цепляясь за зыбкие объятия Морфея, но, вместо того чтобы исчезнуть, звук стал громче и требовательнее. Я со стоном оторвал от стола голову, прислушался. Мне не почудилось: это был собачий лай, к которому примешивались стук и крики.

– Герр ван Свитен! – Дверь задребезжала под градом ударов. – Доктор!

Голос я узнал мгновенно. В дом ломился мой avvisatori.

Вскоре я отодвинул засов и открыл. Вудфолл стоял на крыльце, держа за ошейник вырывающуюся, продолжающую лаять белую собаку, которую я легко вспомнил.

– Альберт! – окликнул я. – Молчать!

Пёс утих и сел. Вудфолл перевёл удивлённый взгляд с него на меня.

– Что же вы так орёте?.. – хмуро поинтересовался я, потирая лоб. – Чем обязан?

– Хотел бы я сам это знать! – хмыкнул он. – Пёс прибежал в «Копыто» и разбудил меня, когда скрёбся в вашу дверь. Ну а я уже догадался, где вас искать, да и… – Он попытался заглянуть за моё плечо. – Герр Рушкевич мёртв? Мне очень жаль, нет, правда…

Я непроизвольно сжал кулак, но быстро успокоился и покачал головой:

– Всё оказалось несколько сложнее, чем вы… мы себе представляли. Пройдите.

Он сделал было шаг через порог, но собака заартачилась, ощерилась, снова залаяла и рванулась. Вудфолл зажал ей пасть, и я попросил его подождать.

– И, пожалуйста, не размахивайте кольями, что бы ни увидели через пять минут.

Я вернулся в смежную комнату, подошёл к постели и наклонился над Бесиком. На миг возникло острое желание оставить его в покое, не будить, не вмешивать в нечто, неотвратимо и незаметно приближавшееся к городу. Разве не достаточно ему собственных бед? Но он вряд ли был бы мне благодарен. Вздохнув, я похлопал его по щеке и шепнул на ухо:

– Вставайте. Кажется, произошло что-то нехорошее.

Он моментально распахнул глаза и сел, удерживая меня за воротник.

– Что… – Другой рукой он уже нашаривал одеяние. – Кто-то погиб?..

Я сам не понимал, почему появление пса так меня встревожило, и не решился ничего предполагать. Подождав, пока Бесик оденется, я молча поманил его за собой. Сейчас, с приближением зари, у него был свежий, отдохнувший и почти нормальный вид. Он ровно поздоровался, но Вудфолл, с его опытным взглядом, всё равно запустил свободную руку за пазуху. Я встал между ними и настойчиво повторил:

– Давайте-ка без глупостей. Я же предупреждал, тут все друзья.

Бесик, горько усмехнувшись и поравнявшись со мной, покачал головой:

– Не стоит думать обо мне так скверно, герр. Если Господь привёл вас в мой дом, значит, он привёл вас за моей помощью, не так ли?

Вудфолл, щурясь, оглядел его тонкий, открытый сейчас для удара силуэт. Колебание длилось не более пяти секунд. Вздохнув и в знак доверия продемонстрировав пустую ладонь, Вудфолл кивнул:

– Что ж. Надеюсь, вы умеете переубеждать быстро.

Бесик не успел ответить: пёс опять заволновался, всё упорнее пытаясь ослабить хватку и гавкнуть. Вудфолл посмотрел на морду, выражающую что-то между ужасом и скорбью, и предложил:

– Идёмте за ним. Учитывая, сколько необъяснимого происходит вокруг, мне уже не кажется абсурдом прислушаться к последней местной собаке.

Бесик отыскал верёвку, я сделал подобие поводка. После этого мы перестали удерживать пса, и тот, словно почувствовав, что ему готовы довериться, тихо заскулил, а затем побежал с площади прочь, уже не лая.

Пока мы шли, Бесик, поднявший до самых глаз воротник, повторил свою историю, ту часть, которая была на настоящий момент значимой. Теперь он говорил отрывисто и безэмоционально, словно о ком-то чужом, и тем не менее Вудфолл, по-видимому, впечатлился. Он ободряюще положил руку Бесику на плечо и извинился, потом спросил:

– Сколько же вы так боретесь с собой, получается? Лет семнадцать?

– Примерно.

– Поразительно! – Вудфолл хлопнул себя по лбу. – Вот что значит, век живи… Я, можете себе представить, «вычислил» вашего почтенного родителя и полдюжины людей, побывавших в той же кампании, а ещё есть в свете один неумеренно отважный авантюрист-мистик, граф Сен-Жермен… к какому подвиду нечисти принадлежит он, не скажу, но, возможно, у него ваш же феномен.

Я вспомнил, как в мыслях сравнивал самого Вудфолла – обычного человека! – с этой небанальной персоной, и усмехнулся, но вмешиваться не стал, захотелось послушать дальше. Вудфолл продолжал держать руку у Бесика на плече и серьёзно его рассматривать.

– Я вот к чему, послушайте… вы держитесь так, будто поставили на себе крест, но это не так. С этим, – в словах он явно путался, – с этим живут, иногда даже живут блестяще.

Я едва верил ушам: ободрения? Мне казалось, многоуважаемый господин avvisatori чёрств как крокодил и не способен на них в принципе, а уж чтобы расточать объекту своей обычной охоты?.. Бесик смутился, вздохнул, но думал он о другом.

– Мне не нужно жить блестяще. Я бы хотел просто жить, никому не боясь навредить своим… – Он не стал заканчивать. – Просто жить.

– Дружище, иные люди бывают хуже нечисти, – уверил его Вудфолл. – Все мы опасны и умеем непоправимо вредить. Но ваше желание мне очень нравится.

Взгляд его выражал мягкое участие, за которым, однако, читалось и обоснованное недоумение. После короткого молчания Вудфолл осторожно вернулся к насущным темам:

– Итак. Если вы не в числе тех, кто творит в городе зло, если тьма выбрала не вас своей дланью, то на кого обрушилась эта участь и где…

Он осёкся. Какая-то мысль озарила его, впрочем, «озарила» – слово неверное, потому что лицо окаменело, брови сдвинулись.

– Та женщина, – тихо произнёс Вудфолл. – Ваш друг… она не просто жертва, не просто ночная тварь, не просто так неуязвима. Она…

Бесик, насторожившись, напомнил:

– Я не кусал её в шею, я не способен обращать! К тому же она была чиста, добра…

– Нет, нет! – Вудфолл снова задумался. – Но то, что она проходила через это неоднократно, всё же… возможно, как зараза, которая проникает в тебя раз за разом, но которой, к сожалению, не переболеть единожды. Можно предположить, что она… копится, так, доктор? У неё есть некий период развития, так это зовут? Инкубация? А потом она притягивает себе подобное, маленькая тьма влечёт большую? Работает как… метка?

Метка. До Бвальса я додумался ещё раньше, теперь теория как будто подкрепилась.

Я кивнул. Как ни печально, ход наших мыслей совпадал: не все укусы в запястье, похоже, так безобидны, как думают полукровки. Бесик глядел на нас с недоумением, но следом проступало уже отчаяние, а я всё сильнее ужасался. Мне вспомнилась ещё одна подчёркнутая им деталь – после укусов Ружа Полакин хорошела. Как хитра и зла судьба: казалось бы, все недуги, как оспа, должны уродовать, выдавая свою суть! Женщина у озера была божественной… а ещё ей, по тому же рассказу, это нравилось.

– Бесик, – взглядом попросив Вудфолла дать мне слово, начал я. – Боюсь, это вероятно. Конечно, вы не обращали её, но ваш ежемесячный ритуал… может, вы интуитивно опасались его не зря: он ослабил её и выделил, сыграл роль, когда началось что-то другое. Точно ли она могла спастись от… – я запнулся, подбирая слова, и в итоге произнёс то, чего произносить не хотел, – бездны? Ваши укусы, настоящий укус от кого-то особенно сильного… Пусть она умерла чистой душой, но, вероятно, тело её подверглось некоей mutatio и стало идеальным сосудом для… того, что нам противостоит. Это ненаучно, но, увы…

Он застыл, и мы остановили пса. Бесик покачнулся, взгляд его, беспомощный и пустой, заметался, точно Ружа Полакин была где-то поблизости.

– Не может быть, нет, – но голос надломился.

– Вы не виноваты. – Вудфолл вздохнул, тоже осматриваясь. Мы уже были на окраине города. – Конечно же, нет. И сама она, полагаю… надеюсь, тоже.

– А вы же говорили, зло выбирает чаще живых помощников, – вспомнил вдруг я.

Вудфолл кивнул. Он выглядел озадаченным.

– Это в гипотезу не вписывается, воскрешённые трупы – обычно недолговечный, так сказать, расходный материал. Я уверен, например, что тот солдат пока жив, так он полезнее. Но то, что тело фрау Полакин сожгли, а она продолжает являться, увы, серьёзное подтверждение. Я недостаточно осведомлён о рассвете мёртвых, но знаю точно: лишь посланники становятся неуязвимыми для большинства человеческих орудий и остаются таковыми, пока всё не закончится. Вероятно, девушку укусил кто-то, выбранный ранее; кто-то, кому дали особые силы. Это объясняет чёрные раны: вампиры из мною виденных подобных не оставляют. У нас явно не рядовой случай.

Бесик безжизненно кивнул. Я понимал его: возможно, с причастностью своей юношеской любви к творимым в городе бесчинствам он смирился ещё до моего приезда, но видеть в Руже Полакин сердцевину зла… Он не глядел на нас, и мы больше не решались с ним заговаривать. Чтобы хоть на что-то отвлечься, я требовательно спросил у Вудфолла:

– Что означает «пока всё не закончится»? Чем ещё вы нас пугаете?

Мы двинулись по одной из окраинных улиц. Вудфолл молчал, напряжённо следя за белоснежным силуэтом пса в паре метров от нас. Где-то каркнула ворона. И наконец его голос раздался в тишине, нарушаемой только хрусткими шагами по мёрзлой земле:

– Пока люди не заплатят за то, что творили веками, меч будет разить их, не выбирая правых и виноватых. Земля ведь всё помнит не хуже Неба. – Усмешка заставила его шрам дёрнуться. – Напоминает содержание римских проповедей, верно, любезный доктор?

Я понял суть остроты, но вступать в теологический спор с ним, принадлежащим к англиканской церкви и глубоко презирающим католицизм, необходимости не видел.

– Почти любых проповедей… – тихо возразил Бесик. Я был ему благодарен.

К счастью, разговор прервало то, что мы начали узнавать направление, в котором двигались. Домов становилось всё меньше, вскоре позади остались последние лачуги, и вот мы выбрались на разбитую дорогу, змеившуюся мимо пустошей, оврагов, рощиц. Пёс бежал уверенно, и было нетрудно догадаться: он спешит в гарнизон. Беспокойство моё – да и, кажется, не только моё – усилилось. Мы ускорили шаг.

Когда впереди замаячило кладбище, Вудфолл вынул распятие, а Бесику в руки сунул кол. Я за своими не полез, лишь с особым вниманием приглядывался теперь к проломанной ограде. Казалось, каждый мой нерв напряжён, а зрение и слух обострились до феноменального предела. Я действительно ждал чего угодно, откуда угодно.

У ворот опять не было часовых – очередной дурной знак. Мне, правда, померещился силуэт, мелькнувший меж склепов, и я помедлил, но никого не рассмотрел. Мы двинулись вперёд плечом к плечу, но опасались напрасно: ночные жители этих мест ещё были на кровавой охоте. Даже пёс оставался спокойным – вернее, его тревожило что-то, о чём мы пока не догадывались, но новых угроз он явно не видел. Зато, торопя нас, верёвку он натягивал всё сильнее, едва не до треска.

Кладбище мы миновали благополучно, и снова дорога стала однообразной. Иногда я бросал взгляд на усыпанное звёздами небо и прикидывал, сколько сейчас может быть времени: карманные часы я забыл на столе у Бесика. Скорее всего, близилось к семи – в таком случае у ночи оставалось около получаса, прежде чем солнце заявит о своём возвращении.

Наконец мы достигли Старой Деревни, и здесь выдержка изменила нашему четвероногому провожатому. Едва ступив на дорогу меж домов – я сразу заметил, что все двери распахнуты, но из труб не идёт дым, – Альберт задрал морду, взвыл, а потом жалобно, призывно залаял. Точно испуганные раскатистым звуком, облака неуклюже поползли к востоку, оголяя совсем округлившуюся, болезненно белую с кровавой окантовкой луну. Она беспощадно высветила то, что укрепило мою тревогу.

Старая Деревня выглядела нежилой, ровно настолько, насколько казалась мне полной жизни при первом приезде. А ведь вроде бы ничего не поменялось: всё так же ржали в отдалении лошади, сушились вещи – ветерок полоскал подолы и рукава рубашек, штанины, простыни. Вряд ли отсюда ушли давно, во всяком случае, костерок, на котором сжигали мусор, искрил, тлел, и это был единственный источник дыма. Вудфолл поспешил затоптать его, после чего мы, продолжив путь, заглянули в несколько домов.

Там также всё свидетельствовало о том, что ещё недавно солдаты никуда не собирались: где-то попадались карты на столах, где-то – остатки пищи или приготовленная для мытья вода, где-то – разобранные постели и снятая верхняя одежда. Вудфолл с поразительной ловкостью отыскал оружие и деньги – всё лежало в незаметных неопытному (моему, к примеру!) глазу тайниках, под половицами, в стенных нишах. Мы уверились: солдаты не взяли ничего, когда уходили. Впрочем… уходили ли?

Между тем пёс сбежал, и какое-то время мы тщетно выкликали его по имени. Альберт не вернулся, однако вскоре мы нашли его сами: он скрёбся в дом, где гарнизонные устроили лазарет и где я ещё сравнительно недавно осматривал труп Анджея Рихтера. Дверь, единственная во всём поселении, была наглухо заперта.

Я попытался заглянуть в окна – из проёмов на меня посмотрела кромешная темнота. Несколько раз я стукнул в стекло и окликнул Шпинберга, но без результата. В конце концов мы просто высадили проклятую дверь и зашли.

Всё тот же вязкий сумрак гнездился внутри, но благо лампа обнаружилась на крюке у самого входа. Вспыхнувший свет вернул нам – напряжённым, бессознательно жавшимся друг к другу, едва ли не забывшим, что мы мужчины, – некоторую уверенность. Мы осмотрелись. В лазаретных помещениях было пусто, никого не обнаружилось и в каморке медика. Кровать была разобрана и взбита, на подушке лежала раскрытая книга, а в изножье – остывающая грелка. Тем не менее свеча не горела, и было так же промозгло, как и всюду. Когда здесь в последний раз топили?

Пёс истошно залаял за стеной, и мы проследовали к нему в подобие кладовой. Ящики по-прежнему громоздились здесь: в некоторых держали порох, в других – уголь, в третьих – что-то, что я не опознал, но, кажется, детали амуниции. Альберт уже не просто скрёбся – он бросался на дверь всей мощной грудиной, из пасти рвались звуки настолько громкие, что воздух почти дребезжал. Бесик дёрнул медную ручку, потом попытался её повернуть. Было заперто. Пёс всё заходился. Посовещавшись, мы выбили и эту дверь. Стены буквально содрогнулись, и оставалось надеяться, что шум никого не привлёк.

С крутых ступеней повеяло холодом. Мы сразу увидели, что там, внизу, что-то светлеет. Раздавшийся через пару секунд стон подтвердил мои опасения.

Брехт Вукасович лежал навзничь на том же месте, где когда-то – тело Рихтера. Командующий был бледен, но ещё жив: хрипел и кашлял, тёмные глаза, полуприкрытые набрякшими веками, стыло смотрели сквозь нас. Сознание частично вернулось к нему, когда пёс, взвизгивая, бухнулся рядом и принялся лизать отёкшее лицо. Вукасович тщетно попытался приподняться на локте. Его взгляд выцепил среди трёх лиц моё.

– Барон… – Тут он узнал Бесика, даже потянулся навстречу. – И вы… моя собака больше не боится вас, да? Я был не прав, да?..

Едва ли он в полной мере понимал свои слова, но спросить почему-то казалось ему важным. Бесик ровно кивнул, ему хватило мужества сохранить лицо, хотя подтекст он, вероятно, считал. Опустившись рядом с командующим, я принялся осматривать его и не нашёл ни единого увечья. Всё становилось яснее и яснее по мере того, как я подбирался к груди и горлу, но в голове просто не могла уложиться правда.

– Что здесь случилось? – надеясь услышать не то, что заподозрил, – что угодно, лишь бы не это! – спросил я.

Вудфолл и Бесик тоже присели рядом. Вукасович закрыл глаза.

– Бвальс вернулся пару часов назад. Сказал, что в городе беспорядки, погромы и вам нужна помощь. Он был, ну, какой-то странный, и Альберт… мой Альберт раньше так любил его, а теперь… – Командующий жадно схватил ртом немного затхлого воздуха и снова захрипел: – Бедные мои ребята… все ушли? Все? Вы знаете, куда их потащили и зачем? Они меня не слушали… как сквозь стену, как… как…

Мне нелегко было подтвердить то, о чём этот несчастный человек, видимо, думал всё время, что пролежал здесь запертый. Мне также не хватило бесчеловечности добавить, что солдаты исчезли, не успев вооружиться – вероятно, им просто не дали, уведя, как мог бы увести зачарованных детей Гамельнский крысолов. Я лишь кивнул. Страдание исказило дисгармоничные черты Вукасовича, небритый подбородок затрясся. Я вдруг подумал, что так дрожит обыкновенно зоб у гуся, которого приговорили к рождественскому ужину. Это была отвратительная ассоциация, слишком напоминала детскую историю Бесика.

– Она была с ним… сказала, что вернётся за мной… ну, чтобы я её ждал для какого-то… для…

– Кто? – нервно спросил Бесик. Как и я, он, скорее всего, угадал ответ.

Вукасович беспокойно пошевелил рукой, попытался её поднять – наверняка чтобы пощупать ключицу, над которой алел яркий след укуса. Рука со стуком упала.

– Женщина, – морщась, произнёс он. – Она поцеловала меня и оставила… – он извлёк из-под расстёгнутого мундира увядшую кувшинку, – …это. Она обещала что-то сделать ещё, чтобы я стал как Бвальс и сама она, особенным, и я… было так больно, жутко, но, может… тогда я найду ребят? Я сказал, что дождусь… я себя и не помнил… Рихтера только в памяти видел, за которым не…

«Не уследил».

Пёс заскулил. Мы с Вудфоллом переглянулись, и я, собравшись, спросил:

– Это очень серьёзно? Можем ли мы как-то помешать?

Я догадывался, что он, скорее всего, покачает головой. И он сделал это, прибавив: «Поцелуй, да ещё подобное согласие. Обращение запущено, его не отвратить». Глаза командующего снова открылись и на этот раз впились в лицо Бесика – тот уже осторожно взял его ладонь в свою.

– Но я только сейчас понимаю… Чую… Я вас прошу, вы же можете…

Бесик склонился, готовый слушать, сжал руку крепче. Я не сомневался, что прозвучит просьба об отпущении грехов, это было ожидаемо, но Вукасович прохрипел:

– Она меня… как отравила, та женщина, откуда бы ни была, я ведь понимаю, чувствую этот яд. – Речь учащалась, становилась невнятнее. – Да и я виноват, я ребят не уберёг, сдался, и я за всё ещё расплачусь, но поскорее бы, не так бы, и…

Бесик понял всё раньше меня и потерял дар речи. Его вторая подрагивающая рука потянулась перекрестить командующего, но тот, мотнув головой и где-то отыскав силы, впился в бледную кисть мёртвой хваткой, впился, даже не заметив острых когтей, – впрочем, у него самого уже отрастали такие же. Бесик стерпел, но беспомощно зашевелил губами. Грудь командующего лихорадочно поднялась, и в сыром мраке раздался вдруг почти вопль:

– Не дамся! Нет! – Уже тише Вукасович прибавил: – Пусть меня судит вся ангельская братия и братия чертей, плевать. Да только я буду знать, что всё, что сделал, я сделал… живым, ну, в своём уме, сам. Понимаете? Они же, если всё так, как я чувствую, войной могут пойти, а я… я…

Бесик с испугом посмотрел на меня, и, ценой огромного усилия, я кивнул, Вудфолл тоже. Бесик совсем поник. Вукасович улыбнулся, всё ещё глядя лишь на нас. Возможно, впервые как на союзников.

– Вы всё сделаете, я знаю, герр Рушкевич. А потом молитесь за меня. Я не был вам другом, и на службы ваши не ходил, и чего только не выдумывал, но…

Он осёкся и беспокойно прислушался. Вскинул голову и пёс, острые уши его дёрнулись. Да и мне почудился шум наверху, впрочем, вероятно, то был морок от потрясения и усталости: ничего не происходило, только становилось всё промозглее. На всякий случай я встал и, вынув кол, поднялся по лестнице. Мне совсем не хотелось, чтобы кто-то запер нас в этой могиле и истребил одного за другим. Впрочем, в свете последних ужасов простое истребление было последним, чего стоило опасаться.

Со своего места я увидел, как пёс чуть переполз и положил голову подле головы хозяина. Увидел, как, сказав ещё две-три успокаивающих фразы и absоlvо tе[84], Бесик чуть унял дрожь в пальцах и начал вливать в рот Вукасовича святую воду из протянутой Вудфоллом фляги. Сам avvisatori в это время заряжал пистолет, не свой, а найденный поодаль, тот, на который Вукасович указал ему. Видимо, это оружие командующий схватил, ещё не подозревая, какая опасность настигла Старую Деревню.

По знаку Вудфолла Бесик притянул пса к себе и прикрыл ему уши. Грохнул выстрел, и тесное помещение быстро заполнили запахи пороха и крови. Потерев глаза, я заставил себя взглянуть вниз. Вудфолл стрелял почти в упор, так что размозжил верхнюю часть головы несчастного командующего. Едва дым чуть рассеялся, он проделал второе действие, которое я прежде наблюдал лишь на погосте, в исполнении горожан: с необычайной сноровкой пробил крепкую грудную клетку Вукасовича деревянным колом. Я явственно услышал хруст рёбер и различил, как труп дёрнулся. Лицо Вудфолла хранило замкнутое, сосредоточенное выражение. В завершение он велел Бесику влить в приоткрытый рот ещё святой воды. Она уже не достигла бы желудка, да и от головы мало что осталось, но что-то подсказывало мне, что предосторожность имела смысл. Командующий теперь мог быть спокоен: ему не вернуться, не стать частью…

«Они же, если всё так, как я чувствую, войной могут пойти». Кто? На кого?

Бесик, белый и окровавленный, стал, склонив голову, молиться – по лицу не текли слёзы, но всё оно, как озеро в ненастье, словно то и дело подёргивалось рябью. Вудфолл же резко встал, поднялся по ступенькам, поравнялся со мной и тут неловко привалился к дверному косяку, затем сполз на пол. Подрастерял бравости, побледнел. Края губ дрожали. Он казался сейчас очень молодым и измученным, «грязная работа» явно подорвала его силы.

– Я назвал бы это профессионализмом. – Посмотрев на него искоса, я натянуто улыбнулся, но на улыбку не ответили. – Всё ведь прошло как нужно?

– Такие уже не ходят. – Он взъерошил свои волосы. Поблекли даже они.

– Спасибо вам. Я понимаю, что приятного мало. И вряд ли справился бы сам.

Я наклонился, похлопал его по спине, и он внезапно не стал отстраняться. Вот только тёмные глаза совсем застыли, и, движимый невольным любопытством, я спросил:

– Часто вы проделывали подобное?

– С десяток раз, – хрипло отозвался он после недолгой тишины. – Отравленные ведь всюду, хорошо маскируются, но часто не способны с собой совладать. Жаль их…

Я посмотрел на Бесика. Тот не поднимал глаз. Молитва звучала шёпотом.

– Но ведь он борется яростнее льва.

Вудфолл печально нахмурился.

– Подобных, боюсь, всё-таки меньше, чем сорвавшихся. Исключение лишь подтверждает правило – жаль, я не скажу этого на латыни, как вы любите.

Что-то угнетало его, чем-то он не хотел делиться, но я всё же спросил, был ли это страх за свою жизнь или жалость к покойному командующему. Видимо, стоило промолчать: углы губ Вудфолла дрогнули в усмешке, и он с горечью уставился прямо мне в глаза, и даже снизу вверх это было отталкивающе. Заговорил он понизив голос и на английском:

– В какой-то мере я и вправду пекусь о себе, но не столько о жизни, сколько о памяти. В Южной Америке я так же пронзил колом, а затем сбросил в топь маленького туземца, который спас меня от укуса змеи, следовал за мной два месяца в поисках затерянного города и которого я мнил уже почти сыном, мечтая отдать в Лондоне в школу. В землях же Святых, тех, что жаждали крестоносцы, мне пришлось однажды убить прекрасную гадалку и оккультистку, о которой я так легкомысленно отозвался вам однажды. Мы искали священную книгу знаний – в той самой пустыне, где Иисус столкнулся с самим дьяволом, – но в Иерусалим я вернулся один, потому что слуги дьявола слишком сильны даже для меня. И мальчик, и моя славная Ольга подверглись действию сил, сходных со здешними, и сейчас, вспоминая это и многое другое, я заново сознаю, как дорого платят обычно мои спутники и как опрометчиво я втянул во всё вас. А ведь поначалу, когда я был молод, я… – Он прервал удивительно эмоциональную речь и отвернулся, кивнул на Бесика. – Если я и скажу это, то разве что ему. Он поймёт. А вам я не стану больше дурить голову. Простите.

– Вот как вы это зовёте, дурить голову? – Я хотел опуститься напротив, но он всё усмехался – знакомо, лихо и фальшиво.

– Да. Так что лучше дайте руку.

Надтреснутая броня снова окрепла, и, принимая такой выбор, я кивнул, крепко сжал его плечо, поднял сам. В ту дикую минуту я понял его чуть лучше, во всяком случае, ощутил некое подобие понимания, которое, впрочем, не стоило лишний раз выказывать. Вудфолл опять взъерошил свои волосы, мотнул головой и пробормотал, обращаясь скорее сам к себе:

– Впрочем, ему и без меня достаточно грехов. – Он повысил голос. – Герр Рушкевич, довольно, поспешите! И возьмите собаку, она нам пригодится.

Но мы не сумели прихватить с собой Альберта: в короткие минуты, пока Бесик провожал душу командующего в мир иной, пёс умер. Голова его, массивная и тяжёлая, осталась покоиться у хозяина на окровавленной груди, совсем рядом с торчавшим оттуда колом. Испугал ли пса выстрел, последующее действо с пробиванием рёбер или же звериное сердце, как нередко пишут об этом виде домашних друзей, действительно разорвалось от горя, мне неизвестно, и чем больше я вспоминаю ту картину – два мертвеца рядом, в холодной тишине подземелья, – тем меньше стараюсь гадать. Аmоr est dоlоr. Любовь – даже если это любовь верной собаки – вечное страдание.

Уже светало, когда мы покинули дом. Уходя из деревни, мы позакрывали двери и на всякий случай задали корма лошадям. Без лишних слов Вудфолл сунул мне чью-то саблю – и я её всё же взял, мысленно пообещав с извинениями вернуть, когда… если… когда-нибудь.

Откровенно говоря, никто из нас представления не имел, что делать дальше, и, посоветовавшись, мы решили не раздумывать над этим самостоятельно. Вудфолл предложил поднять на ноги Фридриха Маркуса, что мы и попытались сделать, как только утро окончательно вступило в свои права.

Маркуса не оказалось ни в ратуше, ни в его особняке – который, как я с удивлением узнал, он делил пополам с Мишкольцем. Крыло последнего стояло запертым с Рождества, туда нас даже пустили, стоило мне достаточно официозно потребовать, – но, судя по слоям пыли, наместник действительно не возвращался. С крылом Маркуса оказалось сложнее, впрочем, туда я и не рвался: зачем? Отметил только, что в большом холле – том, откуда и разветвлялись две резные лестницы, – висят красивые портреты нарядных мужчины и женщины. У Маркуса были её глаза и его черты, моё осторожное предположение, что это родители, подтвердилось. Интересно… то есть дом изначально их? И жили они тут дольше, несмотря на немецкую фамилию? Что тут делал Лягушачий Вояка? Впрочем, это-то не моё дело, узнаю из вежливости чуть позже.

Других мест для поиска Маркуса мы не придумали, и лакей предположил, что хозяин, взяв ещё пару чиновников, уехал форсировать разбор горного завала – по крайней мере, имелись такие планы. Я уже собрался оставить Маркусу записку, но Вудфолл неожиданно остановил меня, всё просчитав заново и решив, что такое стечение обстоятельств нам пока только на руку.

– Подумайте, – шепнул он мне, – а не заинтересует ли эту умную и вдобавок нервную, как вы говорите, голову, откуда нам столько известно? Да и можем ли мы доказать, что весь гарнизон стал полчищем кровопийц? Мы не видели ни одного солдата ни живым, ни мёртвым. Выглядит всё так, будто мы просто пришли и убили командующего.

– А если недомолвки опять обернутся скверно? – возразил я. – Возможно, предупреди мы гарнизон насчёт обращения Бвальса…

– А под вечер он бы явился, живой и разве что потрёпанный? – Вудфолл мрачно посмотрел в светлое небо. – Доктор, мне тоже жаль солдат, но они всё равно бы с ним ушли, не вняв нашим предупреждениям. Слово приезжего чинуши – ничто против слова товарища, тем более если слово это умножено на тёмный вампирский гипнотизм. А правда, особенно страшная, плохо переваривается без аргументов.

Слова отражали всю суть моей поездки в Каменную Горку: долго же я «переваривал» правду. Скорбно подумав об этом, я кивнул. Итак, в городе мы, судя по всему, остались без надёжных союзников, без кого-то, кто мог уполномочить те или иные наши действия, а тем более что-то подсказать. Печать Габсбургов? Я уже не верил в её спасительную силу. А мой ум увяз в непрерывных потрясениях и, как мне казалось, здорово притупился.

Мы сговорились разойтись: Бесик – для утренней службы, мы – для недолгого сна. Встречу мы назначили после трёх часов в «Копыте». Ныне до этой встречи минут двадцать, и я жду её с нетерпением, мне неуютно одному. Вероятно, мы направимся на кладбище и ещё раз обыщем склепы. Если всё вправду произошло так, как внушают нам страшнейшие опасения, там не могли не появиться новые обитатели. И в таком количестве их не спрячешь.

Тяжело признаваться в подобном… но я снова думаю о том, сколь странно поступила со мной судьба, повергнув в обстоятельства, испытывающие на прочность всякий материализм, всякую добротно выстроенную картину мира и даже всякую веру. Я не из слепых фанатиков… не потому ли несчастный Бесик с клеймом-крестом на груди всё не даёт мне покоя? Мы ничего не знаем не то что о многих вещных составляющих нашего мира, мы ничего не знаем и о Том, кому воздвигаем храмы и молимся. Иногда Он совершает страшные необъяснимые поступки, и, когда я пытаюсь решить, что скажу Императрице, в моей голове только зияющая пустота и маленькая лакуна, заполненная ужасом.

Я сделаю всё, чтобы ужас не вышел за пределы лакуны, чего бы мне это ни стоило. Но, боже… Metus, dolor, mors ac formidines[85] кишат вокруг подобно стервятникам. Скорее бы что-то прояснить.