Итак, моё обещание исполнено с лихвой, а моя душа… что ж, она всё так же блуждает в потёмках, но потёмки уже иного рода. Не случайно ведь сказано Авиценной: Maniae infinitae sunt species[71]. Какая овладела мной? Пока скажу одно: хотя в заголовке рука привычно вывела название постоялого двора, пишу я, находясь совсем в ином месте, и на чужой бумаге, чужим пером. Позже надеюсь исправить досадную, порождённую усталостью неточность, но ныне разум мой, ища успокоения, летит вперёд и ради этого – парадоксально! – возвращается на полдня назад.

Утро началось – как я и наметил – в бездействии. Но вскоре стали объявляться посланцы с новостями. Выполняя свой долг, городские медики докладывали о новых занемогших, я даже про себя старался не называть несчастных укушенными. Одна была старая торговка, двое – подгулявшие могильщики, последняя – подруга трактирной хозяйки, прачка. У всех я успел увидеть раны на телах, но после короткого наблюдения они исчезли.

Мне нечем было утешить больных, я лишь делал им компрессы и давал успокоительные, от которых они засыпали и, возможно, умрут впоследствии менее мучительно. Вспоминались разве что слова Бесика про «перелить кровь жертве», но на это я не решился: некоторые старые эксперименты уже дали понять, что порой такие переливания убивают не хуже, чем сами вампирские укусы, – похоже, при одинаковом цвете биологических жидкостей, наполнены мы всё же чем-то разным и не все совместимы друг с другом. Как и в случае с девочкой и солдатом, признавать беспомощность было тяжело. Провожали меня с пустыми лицами, и пустота эта множилась в моей столь же опустошённой душе. Перед глазами то и дело возникала ночная картина: священник, молящийся с окровавленным ртом. Немой вопрос – Господу ли?.. – терзал меня.

Вудфолл, которого я встретил за трапезой, посматривал на меня настороженно, но не лез. Когда я осведомился о его планах, он сообщил, что будет писать заметки, а ввечеру наведается в бордель: «Да-да доктор, ночные картинки, как ни отвратительны, распаляют, нет?» Возможно, он ждал, что я пристыжу его, и я это сделал, чем вызвал нескончаемый, впрочем, ничуть меня не впечатливший поток острот.

– А что продолжите делать вы? – уточнил Вудфолл на прощание. – Хандрить?..

– Моему возрасту это свойственно, – мрачно отшутился я. – Может, обернусь саваном и доползу до кладбища. Надо же гулять.

Avvisatori с любопытством прищурился, а потом вдруг заиграл бровями:

– Может, со мной на вечерний досуг? – Углы губ разъехались, и мой взгляд опять приковался к розоватому завитку шрама. – Это полезно для тонуса, не верю, что вы не знаете. Вы что же, монах?

– Вы же говорили, что вызнавали про меня, четверо детей берутся не от непорочного зачатия. – Всё-таки я слегка развеселился, даже принял его колкий тон. – Как врач, скажу, что да, периодические плотские увеселения полезны, а вот ртуть, которой лечится потом сифилис, – отнюдь. Будьте осторожнее с местными… кем вы интересуетесь? – Я вернул вчерашнюю инсинуацию, а Вудфолл невозмутимо просветил меня:

– В провинциальных борделях, как правило, держат только дам. И меня устроят любые, я довольно всеяден, особенно в темноте.

– Не шутите так громко, а то вас проткнут колом, – одёрнул его я.

Впрочем, нас никто не слушал, да и говорили мы на английском. Вудфолл, довольный собой, удалился.

День поначалу мучительно тянулся, потом, напротив, полетел. Решив не баюкать хандру бездействием, я пошёл по пациентам, а последней навестил Барбару Дворжак, чуть поднявшую мне настроение своим здоровым румянцем. Всё-таки правильно говорят: собственную скорбь можно вылечить только делами во благо других. Моя не лечилась, но хотя бы приумолкла, когда я опять повёл фройляйн Дворжак гулять.

По пути – мы решили тихими улицами дойти до дома Штиггов – я осторожно пробовал расспрашивать её о герре Рушкевиче: какой он, что она думает о нём… Я сам не ведал, что хочу узнать; фройляйн Дворжак, скорее всего, не поняла тоже и быстро переменила тему, заговорила о «милом Анджее», о чистоте его души, об их потерянных мечтах – по окончании его службы уехать искать счастье, а вот бы в Новом Свете… Сердце моё защемило только больше – как рьяно она доказывала даже мне, ни в чём никого не обвинявшему, что герр Рихтер «не вампир, точно не стал бы, он бедная жертва, как жаль, что меня не было рядом, как жаль как жаль как жаль»! Её слова были эхом моих вчерашних слов, резали длинными ножами, и я рад был передать бедную девушку фройляйн Штигг. В садике, среди голых кустов, они сели на маленькие качели, я же бездумно мотал круги подле них. Краем уха услышал, что они шёпотом обсуждают возможность подкупить могильщиков, выкрасть немного праха герра Рихтера из общей гарнизонной усыпальницы, чтобы Барбара хранила его в шкатулке… Знаю, стоило упредить их от подобных выходок и обругать за саму дикую мысль. Но я увидел взгляд фройляйн Дворжак и поступил иначе.

Всё же мужчинам в целом и мне в частности, увы, в этом мире дозволено – и безопасно – делать чуть больше. В этом городе – тем более.

Часа в четыре мы с avvisatori всё-таки встретились и отправились на кладбище, где обыскали несколько склепов, смутно надеясь обнаружить тех, с кем столкнулись вчера. Успеха не добились – только извозились в пыли, насмотрелись на уродливые изыски могильной скульптуры и от двиганья монументальных плит начали валиться с ног. Зато я осуществил свой маленький план. Часовые у ворот провожали нас взглядами, далёкими от дружеских. Я на прощание спросил их, не нашёлся ли Бвальс, и вновь получил отрицательный ответ. О том, что ночью Бвальса видели мы, я решил пока не распространяться, не представляя, как подать эту новость. Под сонным взглядом не нужного никому белого костёла мы забрались в карету.

Одолженная в «Копыте» лошадь, заменившая мою бедолагу, с непривычки плохо тянула в паре, и тащились мы и туда, и обратно медленно, подскакивая на каждом ухабе. Вудфолл сопровождал это смачным чертыханием, я же не находил себе места среди тревожных мыслей, и тряска в сравнении с ними была ерундой. В какой-то момент обратной дороги я понял, что не могу так больше, что молчание загоняет меня слишком глубоко в чертоги собственного разума. Я, просто чтобы отвлечься, произнёс:

– Мистер Вудфолл, мне тут кое-то вспомнилось.

– Полезное? – Он вяло повернулся ко мне.

– Не слишком, – разочаровал его я. – Наша встреча здесь. Вы тогда сказали, что… видели моего сына? Общались с ним, получая разрешение посетить библиотеку?

Вудфолл потёр щетину, которая, казалось, росла не по дням, а по часам. До меня только сейчас дошло, что, ломясь в тайные отделы, этот жулик наверняка в наглую прикрылся моим именем, назвал меня приятелем, прости Господи, собутыльником и прочее, прочее… но даже это не задело.

– А-а, тот угрюмый мальчик, липнущий к масонской ложе? – помедлив, изрёк Вудфолл.

Я устало хмыкнул. Мне правда было не до ёрничанья.

– Так вы масонство имели в виду под дурными идеями… я подумал, что музыку.

– Музыку? – Он совсем поскучнел, закатил глаза. – Бога ради. Сочиняет? Господь, сейчас что, каждая собака что-нибудь творит? – Наткнувшись на красноречивый взгляд, он стушевался. – Ладно, ладно, я сам такая творческая собака, но… почему вы спрашиваете?

– Каким вы его нашли? – вместо ответа спросил я, и он, возможно, считав что-то по моему тону, уступил.

– Как и сказал. Угрюмым. Встревоженным. Но приятным и умным. – Он посерьёзнел, вдруг всмотрелся мне в глаза, крутанул на пальце золотого сокола. – И да… берегите его. Чёрт с ними, с масонами, хотя их размывания веры[72] и в принципе всякие сбивания в стаи видятся мне опасными. Но дело в другом, ему словно тоже… как тому солдату… хочется больше, чем у него есть, это чувствуется в каждой фразе, жесте. И ему бы это дать до того, как даст тьма.

– О чём вы?

Впрочем, я догадывался, что он имеет в виду, слово «тьма» в последние дни мы употребляли во вполне конкретном контексте. И он догадывался, что я догадываюсь.

– Ну… – Он закашлялся. Словно бы смутился. Всё крутил и крутил печатку. – Хотя бы о любви? Это наполняющее чувство. Он женат?

– Не хочет. – Я с грустью вспомнил одну из племянниц Кауницев-Ритбергов. Умница Кристина покорила меня, но не удержала расположения Готфрида, из-за чего в последние недели очевидно расстраивалась. Плохой идеей было, имея такое выразительное личико, согласиться послушать его новую сонату.

– Тогда любовь родительская? Пока что? Она… тоже ценна в любом возрасте. – Вудфолл посмотрел на меня уже совсем печально. Теперь мне стало неловко.

– Да, вы правы. – Я постарался улыбнуться, кивнул, сам удивляясь, как благодарен за то, что он просто поговорил со мной об этом. – Спасибо, и… ладно, простите, родитель из меня плохой, но я не должен был взваливать этот груз на вас. Забудем.

– Плохой?.. – отозвался он с непонятной интонацией, но кивнул. – Забудем.

Карета в который раз подпрыгнула. Я едва усидел на месте, он тоже подскочил и опять выругался. Это был отличный повод сменить тему.

– А что насчёт стай? – спросил я. – Сбивания в стаи? Порой без этого никак. Разве мы с вами, например, не…

Вудфолл рассеянно посмотрел в окно, за которым проносились нахохленные домики, и оживился, засмеялся, развалился поудобнее. Взгляд его опять не отрывался от меня.

– Ну, ваши мозги в одной коробке, мои в другой. Мы лишь иногда обмениваемся ими. Тайные общества, где все связаны, есть некий «харизматичный лидер», правила, деление на угодных и неугодных, высших и низших, – это другое. А ещё это прежде всего сборище зарвавшихся душ. Любопытных, ненасытных, и даже неважно, чего они хотят: денег, революций или утопического счастья для всех даром… – Он привычным жестом взъерошил свои жёсткие вихры, вздохнул. – Главное, они для этого на многое готовы. Привлекательно, тьма всегда тянется к тем, кто глядит в неё. А если это вожак? Представьте, что бешеная собака перекусает всю свою стаю. Что вы получите?

Пару секунд меж нами висела тишина. Ответ был очевиден и нерадужен.

– Стаю бешеных собак.

– Именно. И, кстати, как бы нам без всяких масонов не получить её здесь… – Он поколебался, но, особенно испытующе на меня зыркнув, всё же произнёс: – Доктор, нам очень нужно найти того, кто заразился первым. Найти и уничтожить.

Слова отозвались болезненно, и снова захотелось спорить, спорить до хрипоты, ведь я не мог не понять, на что он намекает. Я сдержался и лаконично уверил:

– Найдём.

Неожиданно напирать он не стал, а улыбнулся в этот раз с тем оттенком сочувствия, который не вызвал у меня раздражения, и, понизив голос, хотя мы были одни, поинтересовался:

– Так, а что за прах вы… эм-м-м… позаимствовали в одном из склепов?

Признаваться в альтруизме я поначалу не собирался, но под его лукавым взглядом поддался собственной печали и всё объяснил, а заодно безнадёжно, запоздало уточнил:

– Это хоть, надеюсь, не опасно?

К моему облегчению, Вудфолл покачал головой, а в его глазах я снова поймал что-то непривычное.

– Удивительный вы всё же человек, – сказал после паузы он, а я не стал ничего уточнять.

До постоялого двора мы опять молчали, мне не терпелось остаться наедине с собой. Увы, по возвращении оказалось, что меня дожидается посланник Маркуса и что сам нынешний глава города жаждет увидеться. Это удивляло: прежде «породистая дворняжка» прилагал все усилия, чтобы избежать лишнего общения, долго игнорировал даже мои ноты протеста по поводу кладбищенского аутодафе. Лишь с огромным опозданием Маркус прислал мутную записку, в которой клялся, что не имел выбора, кроме как «потворствовать дикости, пока она не переросла в бунт». Моя едва забрезжившая мысль способствовать его продвижению по службе потухла. Вена не терпит пряток от ответственности.

Поглядев на часы, я вяло согласился нанести визит в Ратушу и уже скоро сидел в знакомой приёмной, в то время как застёгнутый на все пуговицы Маркус расположился напротив. Он принялся задавать вопросы о сделанных заключениях, а я – рассуждать о низком качестве местной пищи, отсталости медицины и отвратительных нравах толпы, способной закидать нечистотами невинную девушку. Я понимал, что, по-хорошему, нужно встревожить Маркуса, а не успокоить, но делать это сейчас, когда мы, ко всему прочему, отрезаны от цивилизованной части империи, было рискованно. Едва горожане осозна́ют, что их сказки даже страшнее и реальнее, чем кажется, они перестанут сжигать мёртвых. Скорее всего, они действительно начнут сжигать живых, и им помогут те, кто должен быть моей опорой, – солдаты и чиновники. Гибкий Маркус не станет мешать. Породистая дворняжка остаётся дворняжкой: в случае чего всегда затеряется в толпе своих.

Поэтому, вместо того чтобы сгущать краски, я пообещал спустя два или три дня устроить в церкви ту самую обличающую суеверия лекцию, после которой горожане перестанут бесчинствовать. Я понятия не имел, как исполню обещание, но я его дал. Помощник наместника удовлетворился, рассыпался в благодарностях и пожелал успехов, но мне не понравилось косвенное подтверждение моих опасений, которое он выказал дальше:

– В последнее время всё совсем скверно по обстановке. Не хотелось бы, чтобы это связывали с появлением голландцев, англичан… вообще чужих. Здесь и солдат неважно терпят. У нас своеобразные места, есть чего бояться. Совершенно реальных вещей.

Его голубые глаза требовательно буравили меня, но я ровно кивнул:

– Не беспокойтесь. Сделаю всё, что в моих силах.

– Жаль, – он побарабанил пальцами по подлокотнику, – что ваши коллеги так и не прибыли. Этот ужасный завал…

– Да, несвоевременно, – покивал я, не понимая, к чему он так нагнетает и отчего именно сейчас. Сегодняшние больные ведь не первые.

– Если что-то вдруг случится, никто из столицы даже не успеет вмешаться. – Он вздохнул. – Вспоминая, как поздно хватились герра Мишкольца…

– А что может случиться, что потребуется срочное вмешательство Вены? – в лоб спросил я. – И у вас что… появились сомнения насчёт пребывания нашего друга в Париже?

Он молча покачивал ногой, обтянутой белым чулком. Казалось, он думает о своём и забыл про меня. В целом он выглядел менее уверенным, чем на первой аудиенции. Я слегка жалел его: при всех амбициях, ему всё же не хватило опыта, чтобы удержать в повиновении полудикий город. Я даже перестал злиться на него за уступки суеверным людям. Наверняка он опасался за свою жизнь, а возможно – хотя мы не обсуждали это, – подозревал, что исчезновение начальника связано именно с непокладистостью последнего. А что, если прав он, а не мы с Вудфоллом? И что в случае беды сможет сделать против целого города мальчик, забавляющийся на досуге переводами французских баллад?

– Я не знаю. – Как я и ожидал, прозвучало натянуто. – Просто мне тревожно. И я вижу, вам тоже. Наверное, вы бы уехали… – взгляд опять обратился на меня, – если бы могли, если бы нашлась тайная тропа или ещё что-то? Ну, на какое-то время? Собраться с мыслями, проконсультироваться… вряд ли вы ждали такого.

«И, возможно, взяли бы с собой меня?» – дочитал я по глазам. Бедняга. Да, определённо, его постепенно окутывала собственная тьма, нахальство слезало, как шерсть. Что-то в нём было от пса Альберта в первый день, у телеги. А сам я всё ещё видел это – коленопреклонённый священник, окровавленными губами целующий крест. Видел – и действительно хотел назад в Вену, к ясности, к семье, туда, где даже если, по словам Вудфолла, и есть нечисть, то ведёт она себя куда тише. Впрочем, столь малодушной была только часть меня, другая прохладно возразила:

– Отнюдь. – Я глянул на часы и поднялся с кресла. – Не ждал, правда, но могу обещать, что никуда не уеду, пока во всём не разберусь. Я имею в виду как сами суеверия, так и их причины и следствия. К тому же тут есть больные, которых я наблюдаю и не могу никому доверить, вроде фройляйн Дворжак.

По пути сюда я завёз ей прах. Её слабый румянец и робкое пожатие руки были мне лучшей наградой. Лучше такое лекарство, чем никакого. По прояснившемуся взгляду её я, по крайней мере, понял, что она не захочет встретить завтрашний день в петле.

– Вот как… – Маркус встал мне навстречу. По губам его блуждала теперь задумчивая, блёклая, как и он сам, улыбка. – Что ж, ценю, это… пожалуй, вдохновляет. А то, знаете, мы привыкли к другому отношению столицы – до вас не докричишься, пока не случится настоящая беда. Несправедливо – хотя что я… справедливость, в принципе, заканчивается за стенами дворцов.

– Вы почерпнули это убеждение у вашего начальника? – не сдержался я: правда-то кольнула глаза. – Можно узнать, какие ещё у вас мысли по этому поводу?

Речи звучали не то чтобы революционно, но желчно. «Собачья» ассоциация всё более разветвлялась: для Маркуса я был каким-нибудь сенбернаром или барбетом, без особой пользы вторгшимся в его владения и огласившим их раздражающим лаем. И ему, наверное, стоило трудов держаться со мной корректно.

Процитировав, видимо, ещё один свой перевод, Маркус беззлобно, но и безрадостно рассмеялся.

– О, что вы. У герра Мишкольца я почерпнул два навыка: «подай» и «принеси», в идеях же мы разошлись. Он любит жаловаться, но в действительности скорее доволен, когда не лезут в его дела, не поучают…

Дают деньги и молчат. Это я знал сам. Подумалось, что с прямым как палка Лягушачьим Воякой этому юноше тяжело. Каково, гордо зовясь «заместителем», быть пажом в застиранных чулках? Не тяжелее ли было, чем сейчас? Трудно сказать. Увы, помочь я пока мог лишь ободрениями:

– Просто знайте: вас услышали. И… благо я уже не один, у меня есть союзники.

– Вы магнетичная личность, я подметил это сразу. – Маркус грациозно прошёлся до окна, встал в проёме и уставился на румянящееся небо. – С кем поладили?

Я не видел смысла это обсуждать, особенно из-за Бесика, и отговорился:

– С удивительно многими. Даже с таким сложным человеком, как гарнизонный командующий, оказалось возможно договориться.

– Поразительно. – Маркус полуобернулся. – И достойно восхищения. А… что вы скажете в целом? О Каменной Горке? Так, неофициально…

«Она всё сильнее истекает кровью», – шепнул тот, чей голос причинял мне боль.

– Здесь больше света, чем тьмы, – ровно проговорил я.

– И… – на опускающееся солнце наползла туча – Маркус развернулся ко мне всем корпусом, и красные блики вдруг заиграли на его плечах, – где же вы видите свет?

– В людях.

– Lux in tenebris?[74] – блеснул он.

– Скорее ex tenebris[75]. И… прежде всего, clari viri[76]. У вас их много.

Светлые личности. Произнося это, я окончательно принял решение, которое, возможно, было гибельным, но висело надо мной с минувшей ночи. Вспомнилось: в недавний вечер за сливовой настойкой Капиевский пересказал нам с avvisatori ещё один казачий сюжет, о том самом Огненном Змее, которого прежде упоминал. Сказка была о славном есауле – так зовутся у казаков вожаки. В какой-то момент есаул стал плохо спать и тяжело просыпаться, а в его землях стали часто болеть и умирать женщины. Не связав эти факты, он начал охотиться на обычного «обидчика» славянок, Огненного Змея, и всё не мог поймать. Только его сын однажды понял: в Змея обращается сам есаул, кем-то проклятый. Юноша отверг мысль убить отца, отправился искать ему целительную воду и нашёл, вопреки всем испытаниям. Сказка была образчиком настоящего мужества. Я не знал, что происходит с Бесиком, но просто отвернуться от него не мог.

Маркус опять невыразительно улыбнулся, а потом… отвесил мне неглубокий, но выразительный поклон, от которого затрепетали напудренные букли у висков.

– Что ж. В добрый час. – Глаза его глядели всё так же пытливо. – Или даже ave, Caesar…[77] Впрочем, надеюсь, со смертями ситуация улучшится.

Я не разделял его надежд, но не стал спорить. Мы попрощались.

Я вернулся на постоялый двор и разложил по карманам плаща нужные вещи – колья были среди них. После этого я отворил окно, впуская в комнату сквозняк, сел в кресло и погрузился в раздумья. Налитое кровью солнце скрывалось за горизонтом, усталое небо всё теряло и теряло краски, в высшей его точке распускала щупальца звездная синева. Прекрасный горный закат… сегодня это было тяжёлое, очень тяжёлое зрелище.

Окаменев телом и остекленев взглядом, я думал о семье, думал об Императрице, до которой точно уже долетели и моё первое-последнее письмо, и весть о завале в местах, куда я отбыл. Начала ли она всё-таки беспокоиться? Созывает ли помощь, торопит ли коллег? Или, как и неизменно, полагает, что меня мало что остановит, точно не такая мелочь, как груда камней? О мой любимый Друг, моя Госпожа, моя Вечная Девочка, знала бы она, какие беды на меня обрушились, как я собираюсь вот-вот, прямо сейчас, забыв о седине и собственной значимости, сигануть в них и, возможно, не вынырнуть. Кто позаботится о ней, о принцах и принцессах в таком случае? Кто будет следить, чтобы она не переедала? Кто, в конце концов, предупредит её, что огонь невежества действительно оказался огнём преисподней и может распространиться дальше, чем один городок, особенно если она не перестанет воевать?[78] Но я уже решил. Я не мог иначе. Собираясь, я лишь оставил письмо, абстрактно адресованное «Тем в Хофбурге, кому нужно знать правду», и второе – «Семье, которая, надеюсь, меня простит».

Тем временем Вудфолл вернулся из борделя – пропахший дешёвыми парфюмами, лохматый, исцелованный, исцарапанный и искусанный, но едва ли вампирами. Он помедлил на пороге, приветствовал меня и нетвёрдо последовал к себе, ором требуя какого-нибудь слугу, так как едва мог даже разуться. Молодость… насколько же она может разниться у разных людей! Gaudeamus igitur, juvenes dum sumus![79] Поняв, что ленивый слуга не придёт, я молча прошёл в его комнату, молча помог снять левый сапог – с правым он уже справился, – молча же оставил на столе тот из привезённых бальзамов, что действовал более-менее антипохмельно, и вернулся к себе.

Наконец окончательно стемнело, и я вышел на улицу, уверив хозяина, что эксперимента ради заночую в Кровоточащей часовне. На сей раз я даже не взял ключ. Я не был уверен, что вернусь вообще, по крайней мере живым, – так зачем?

Небо было синее и чистое, как в первую ночь, когда я ещё мог принять чудовищ за химер. Я постоянно обращал вверх взгляд, пока шёл к площади, и тщетно пытался сосчитать крупные белёсые звезды. Сейчас я понимаю, что молился, хотя трудно сказать, о чём конкретно. Сегодня я, к слову, пропустил все церковные службы: не нашёл в себе воли посмотреть на Бесика, тем более с ним заговорить. Думаю, люди, идущие к закату лет, часто теряют её – волю сопротивляться внезапному шторму – и хотя бы временно идут на дно. А уж после подобных-то потрясений…

Но перед Рубиконом я не мог колебаться дольше.

В доме не было света, и поначалу я ощутил облегчение, решив: хозяин спит. Или всё-таки ушёл? На охоту? Не тратя времени на пустые догадки, я всмотрелся в очертания обшарпанного, укутанного мёрзлой ползучей зеленью фасада. Нет, свеча в окне всё же горела, но только крошечный огарок – чтобы не привлекать внимания. Справившись с собой, я поднялся на крыльцо и тихо подошёл к входной двери.

На первый стук не ответили, равно как и на второй, дольше, и на третий, снова короткий и осторожный. Правда, вскоре я уловил смутный скрип, и это заставило стучать ещё и ещё, всё настойчивее и громче. Пару раз я ударил дверь носком сапога. В доме больше не двигались – и всё же я не сомневался, что шум не был обманом сознания. Я ударил вновь – дверь заходила ходуном, заскрипели петли – и позвал:

– Герр Рушкевич! Я знаю, вы здесь!

Снова движение, скрип, потом пронзительная тишина. Я стукнул по двери ещё раз, подумал, что со стороны это похоже на попытки безнадёжного пьяницы вломиться среди ночи в пивную, но это меня не остановило. Я опять ударил по доскам ногой. Наконец, засомневавшись или испугавшись, Бесик ответил мне:

– Доктор! Я не могу сейчас вас впустить. Простите. Я занят!..

Голос был глухой, а ответ, оборванный хриплым кашлем, ненадолго сбил меня с толку: как поступить? Что, если «занят» – это «убиваю кого-то» или «умираю»? Прямо сейчас? И вместо того, чтобы подчиниться правилам этикета и уйти, я забарабанил в дверь снова:

– Позвольте мне помочь! Вы больны?

После промедления прозвучало «да», за ним – спешное «нет». Я ударил в дверь опять.

– Уходите, герр ван Свитен! – повысил голос он. – Поговорим утром!

Но я стучал, и стучал, и стучал, понимая, что ещё чуть-чуть – и кто-то либо выйдет из соседних домов, либо бросит в меня горшком, либо старенькая дверь слетит с петель. Впрочем, ничего произойти не успело. Я скорее ощутил спиной, чем заметил, как уползла за облако луна, и отчего-то резко замер. Стало как будто холоднее, тишина – звонче.

А потом послышались приближающиеся нетвёрдые шаги.

Щелчок – и дверь открылась, но на пороге никого не было, на меня дохнула густая, безмолвная пустота. Я всмотрелся в очертания предметов обстановки, казавшихся неузнаваемыми и нереалистичными, чудовищно искажёнными и изломанными, точно остовы древних зверей. Наконец мой взгляд упёрся в спасительно тёплое пятнышко свечи у окна. Огонёк дрожал, словно вместе с неровным светом отдавая миру весь свой страх.

– Можете зайти, но лучше не нужно, – прозвучало откуда-то из угла.

Я шагнул вперёд, захлопнул дверь, лязгнул щеколдой. От неаккуратных движений в это же мгновение погасла и так-то чахлая свечка, и в комнате, заполонённой не то мебелью, не то доисторическими скелетами, стало совсем темно.

Сердце моё теперь реагирует на темноту совсем не так, как всего-то неделю назад. Оно сразу зашлось неуёмным боем – было слышно в горле, слышно в висках, и… я точно знал, что слышу не только я: тот, кто затаился поблизости, различает стук трепещущей жизни ещё явственнее. И стук этот для него – багряного цвета.

Ко мне приближались медленно, осторожными шагами. Напрочь дезориентированный, я не мог определить, откуда идут. Половицы скрипели, казалось, со всех сторон сразу – тихонько, почти сонливо, но неумолимо. Ближе. Ближе.

– Герр Рушкевич? – позвал я.

Нарастающий скрип был ответом. Теперь я различал и дыхание – молодое, ровное, но с необъяснимыми сипами, как если бы его что-то затрудняло.

– Бесик…

Шаги ещё немного приблизились и замерли, опять повисло безмолвие. Откуда-то – видимо, из щели в окне – дуло, сквозняк шевелил волосы. Я глубоко вздохнул. Я никак не мог вернуть полного самообладания, но – поразительно! – крохотная и глупая часть моего разума не переставала надеяться, что я делаю лишь оскорбительную глупость, над которой впоследствии посмеюсь, и Рушкевич посмеётся со мной. Пусть так, пусть даже он не посмеётся, а обидится… И вот, более-менее собравшись, я с расстановкой произнёс:

– Я всё о вас знаю, Бесик. И я хочу помочь.

Удар обрушился в мгновение, когда я начал разворачиваться, – и только поэтому пришёлся в плечо. Он был небывало сильным – уверен, что крепко сложенный Вудфолл не смог бы атаковать, как этот худощавый юноша, вдруг оказавшийся почти вплотную. А ещё на взметнувшейся бледной руке Бесика, кажется, были длинные острые когти.

Всё это я осознал за секунду, отлетая к стене и ударяясь об неё затылком. Перед глазами поплыли рваные цветные круги, но я удержался в сознании, потому что, пропутешествовав довольно много, освоив фехтование и перевидав на своём веку уйму покалечившихся наездников, знал, как избегать наиболее критичных падений. Боль прошила насквозь, но я почти мгновенно выпрямился, подобрался. Я не достал кольев заранее; может, время полезть за ними пришло, но тут я наконец явственно рассмотрел знакомый силуэт и ужаснулся метаморфозе. Руки мои просто опустились, сами разжались кулаки.

Казалось, Бесик ещё больше похудел и вытянулся. При этом узкие плечи его, обычно гордо расправленные, сгорбились, а кисти выглядели непропорциональными из-за когтей, тёмных, крючковатых. Он не светился, как сожжённая девочка или двое у воды, но всё же я отчётливо различал его бледное лицо и белки лихорадочно блестящих глаз. Он стоял на месте и тоже смотрел на меня, с яростью, какой я прежде не знал.

– Прочь! – глухо велел он. – Убирайтесь, я сказал! Пока можете!

Всё ещё узнавал. И сопротивлялся. Дверь, повинуясь какой-то неосязаемой силе, затряслась, но не открылась: щеколда держала её крепко. Я сам отрезал себе все пути.

– Уходите! – всё так же не двигаясь, рыкнул Бесик. – Прошу! Помощь… помощь невозможна. Не мучьте ни себя, ни меня этими пустыми обещаниями.

Пустыми… Во многом он был прав, но я всё ещё верил: не во всём.

– Нет, – шепнул я.

Дыхание его становилось всё рванее, он трясся – как бешеная собака, так сказал Вудфолл? Я потёр затылок – волосы слиплись от крови, она всё сочилась, натекала под ворот. Вытерев о плащ руку, я глянул на Бесика твёрдо, как только мог. Труднее, чем смотреть в это застывшее несчастное лицо, труднее, чем терпеть недовольное нытьё в черепе, было одно – не обращать внимания на опасно заколовшее сердце. Собрался умереть вот так, ничего не сделав? Развалина… Облизнув губы, я произнёс:

– Я не уйду. Вы не останетесь с этим в одиночестве. Боже, да почему вы…

– Почему вы так слепы? Почему?!

Издав страшное подобие воя, он снова кинулся вперёд, и, хотя я был готов, это мало помогло. Холодная рука впилась в мою шею, сдавила её, и под хруст позвонков Бесик подался навстречу – теперь я видел острые, очень острые сахарно-белые клыки, с которых разве что не капала слюна. Каким бы жутким ни было происходящее, я рад был не обнаружить на этих зубах, на губах, на руках Бесика алых следов. И даже смог улыбнуться.

– А я так не считаю. – На слова, правда, ушло слишком много воздуха.

Он зашипел, внимательно глядя уже не мне в глаза, а на моё горло. Сомневаюсь, что в ту минуту я для него существовал, остался только звук – ток крови, сходный с бегом ключа глубоко под землёй. Бесик ощерился сильнее и навис надо мной. Казалось, больше он вовсе не принадлежит себе, но глаза… в глазах не было бездны, как у Бвальса, лишь всё та же захлёбывающаяся, живая витражная синева. И она немо молила о помощи – я понимал это и по тому, что всё ещё пусть с трудом, но мог дышать.

– Бесик, – хрипло позвал я снова и тронул его ледяную, мраморно-белую щёку окровавленными пальцами. – Вы здесь. Настоящий. Я знаю.

Мне не ответили, но левая рука, удерживавшая моё плечо, дрогнула и соскользнула. Она наткнулась на ворот рубашки, под которым прятался крест, что-то сверкнуло белым, прожгло мрак – и со страшным воплем Бесик отпрянул, отпустил моё горло. Выпрямившись, судорожно вдохнув, закашлявшись, я увидел, что он сжался у противоположной стены на полу и закрыл лицо ладонями. Он не двигался – я мог бы подумать, что он без чувств, но его продолжало трясти. Пальцы, зарывшиеся в волосы, белели – как рожки лунного серпа сквозь густые тучи. Эти тонкие, но сильные руки всегда приковывали мой взгляд, а уродливые когти показались вдруг не более чем проявлением пагубного недуга, с которым я должен, обязан справиться. Просто чтобы справиться с болезнью, нужно хотя бы подойти к больному.

– Мой бедный друг…

Я двинулся навстречу. Вместе с болью в голове и уколами в груди я ощущал усиливающееся жжение креста. Шаг за шагом. Ближе. Вопреки всему, что вопила трусливая логика. Я откуда-то знал: меня незримо защищают; но не эта уверенность толкала меня вперёд, скорее наоборот: высшие силы, наконец поняв, что, окровавленный и едва живой от потрясения и ужаса, я всё равно не отступлюсь, сдались. Замерли у меня за плечами. Я не представлял, осознаёт ли их присутствие Бесик, но он сгорбился на полу сильнее.

– Не… не надо, я опасен…

– Нет. – Я замер над ним. – Не настолько.

– Настолько!.. – Слово было скорее стоном. – Если бы вы знали, если бы…

Я ещё раз назвал его по имени, но он не откликнулся, только вжался в угол. Тогда я плавно присел рядом и отвёл его руки от лица. Оно всё ещё напоминало маску, но выражало только неописуемое мучение, то, которое я уже видел. Жажда угасла.

– Простите… простите меня.

Он прохрипел это и качнулся. Я поддержал его, обнял и притянул к себе. Я вдруг вспомнил, как в кладбищенской сторожке он спешно вырвался от меня, и наконец понял почему. Он боялся не прикосновений чужих людей, а явственного, слишком близкого стука моей крови; он осознавал, что может не сдержаться и напасть. Как говорил Вудфолл в нашу первую встречу? Старая кровь сродни креплёному вину? Забавно, если он прав и тут.

И всё равно я не мог разжать рук. В памяти моей оживала ночь, когда точно так же я удерживал в лихорадочном объятии сына. Ганс уже не дышал, и страшнее самой непоправимой утраты было осознание: мой ум – независимо от моей же пронзённой дюжиной ножей души – пытается отмечать, сколько градусов с каждой минутой теряет остывающий труп. Видимо, так я спасался от сумасшествия. Теперь же я погружался в него глубже, различая то ли сипы, то ли всхлипы, но не пытаясь ни приглядываться, ни прислушиваться, ни считать – лишь легонько перебирая волосы у Бесика на затылке. Он, пусть искалеченный и изуродованный, пока был жив. Сам сражался за себя – значит, и я мог сражаться за него. И этот простой факт примирял меня с реальностью.

– Вы ненавидите меня? – раздалось у моей груди.

Бесик не поднимал головы, говорил он так, точно окончательно сорвал горло.

– Нет, разумеется. – Я был вполне честен. – Но вам придётся объясниться…

– Вам этого не нужно! – прервал он. – Уезжайте, уезжайте любым…

– У меня другие планы, – теперь перебил я, взял его за плечи, отстранил и заглянул в лицо. Сухие глаза лихорадочно горели. Нет… вряд ли он плакал, поддавшись слабости, скорее боль продолжала мучить его изнутри, мешая дышать. – Ни при каких обстоятельствах я не поступил бы так, вам стоит немного пересмотреть ваши представления об императорском круге. Всё слишком запуталось.

– Сильнее, чем вы думаете. – Он вздохнул. – Молю, не берите на себя лишнего. Вы вообще не должны были подвергаться этому ужасу! Я молился за вас, я делал всё, чтобы не оступиться и не навредить вам, но я так жалок…

– Бесик, – оборвал я, стараясь изобразить хотя бы подобие улыбки. Мне не нравились его хрипы, не нравилось, как убыстряется речь. Если это – как он меня встретил – преследовало его приступами, то было не подгадать, сколько до следующего. – Это трогательно, и я это ценю, но мне сейчас не нужны от вас молитвы, сетования и сожаления. Мне нужна ваша логика. Ваш ясный ум. Пожалуйста, – снова я провёл по его волосам и помог подняться, – постарайтесь сосредоточиться, не подводите меня.

Его глаза расширились, и я едва не устыдился своей чёрствости. Но вдруг он робко, но искренне, даже с восхищением, улыбнулся и знакомо ущипнул себя за руку, встряхнулся.

– Господи, вы во всём остаётесь собой! Даже в столкновениях с такими чудовищами, как я. Хорошо, я… я сделаю или расскажу всё, что вы велите.

Он уже мог двигаться, и я довёл его до скамьи у стола. Признаюсь, мне по-прежнему жутковато было находиться рядом и гадать, вцепятся ли в меня зубами, но я сел и, наконец выпустив Бесика, положил ладонь на его плечо.

– Вы не чудовище, перестаньте. Я… наконец начинаю что-то понимать. Наверное.

Рука его дёрнулась, и я машинально отпрянул, но скрюченные когтистые пальцы потянулись не ко мне. Они схватили что-то со стола и судорожно стиснули. Это оказался крестик, почти такой же, как на мне. Стоило металлу соприкоснуться с кожей, как по комнате пошёл знакомый тошнотворный запах палёной плоти. Бесик всё сдавливал и сдавливал крест меж ладоней, и позже я увидел, как на этом месте пузырятся волдыри, свежие волдыри поверх старых ожогов. Тогда же я ощущал лишь смрад, которого не могло, просто не могло быть. Как и многого здесь описанного. Мной овладело дикое желание вырвать крест у Бесика из рук, но он не позволил и попросил о другом:

– Зажгите новую свечу. В шкафу ещё есть.

Вскоре комната осветилась золотом, предметы прорисовались, и я пристальнее рассмотрел Бесика. Да… его облик отличался от дневного – белое лицо, тёмные губы, глаза, сияющие ночной глубиной. Во всей фигуре, вроде бы хрупкой, читалась странная хищная статность. Днём напоминавший ангела, теперь он пугал, но, помимо воли своей, я вспоминал, глядя на него, то, что наблюдал накануне у воды. В его обличье – как и в обличье фрау Полакин и несчастного Бвальса – была непередаваемая мистическая красота: та, что, видимо, и должна влечь людей, как мотыльков – свет. Влечь и губить.

– Это… всегда? – Всё, что я смог спросить, борясь с собственными мыслями.

Бесик устало покачал головой:

– Около семи ночей в месяц. В остальные незаметно, я даже не снимаю креста, хотя всё равно стараюсь не выходить. Если есть возможность, оставляю всё на семинаристов и сбегаю в леса или пещеры. Нужно было сделать так и на этот раз.

Меловая белизна кожи Бесика вызывала ужас, но я переборол себя и вновь опустил руку ему на плечо.

– Вы совладали с собой. Это удивительно. Жаль, вчера не сумели…

Он взглянул на меня с недоумённым страхом, и я торопливо пояснил:

– Я видел вас в окно. В крови.

Он потупил голову:

– Ах это… Я расскажу. Я готов рассказать всё, а позже вы можете наконец меня убить. Пусть лучше вы – буду считать это милостью от Государыни. Ведь ваш англичанин тоже обо всём догадывается.

Да. Очередные пассажи Вудфолла, звучавшие для меня полной чушью, оказались реальностью, но… лишь на какую-то часть, другая по-прежнему скрывалась в потёмках. Мои пальцы непроизвольно сжались.

– Не думайте ни об англичанине, ни о чём-либо другом. Я повторю ещё не раз, герр Рушкевич. Я хочу помочь. Но для этого я должен знать больше.

Губы Бесика приоткрылись. Клыкастая усмешка была скорбной и незнакомой, а насколько жуткой – не передать. Я терпеливо ожидал. И он решился.

– Тогда слушайте.

Рассказ я записываю по памяти, не сокращая. Когда-нибудь, может, я перестану верить в него и назову себя мастером жестоких готических сказок. Сейчас же каждое слово отпечаталось в рассудке, детали головоломки, соединившись с подкинутыми Вудфоллом, наконец показали невероятный рисунок. Одну уродливую картину, за рамки которой пока не выбрался никто.

* * *

«Да, мой друг. Теперь, когда волею судьбы вы вовлечены в то, от чего вас так старались огородить, я вынужден открыть ещё одну тайну – тайну, причиняющую мне страдания почти всю жизнь. Вы поймёте, почему в ночи я оставляю часовню открытой, а свои двери запираю наглухо, почему отворачиваю лицо. Следы на моих ладонях тоже перестанут вас удивлять – вы, пожалуй, сочтёте, что это меньшее, чем я поплатился. Знаете, доктор, нет никого, чьего осуждения я боюсь сейчас сильнее, чем вашего. Но вы славный человек, и я не смею молчать, особенно если правда что-то вам подскажет. Не знаю, можете ли вы спасти город, но уверен: я не могу.

Я начну издалека и скажу, что мифы о вампирах – древние, намного древнее печально известного правителя Валахии. В разных частях мира и даже одних земель они отличаются, но почти все – у народов наших краёв и соседних – сходны в одном: Дети Ночи, обрывающие десятки жизней, не плодятся, ведь сердца их не бьются, кровь застыла. Если бы так и было, как просто оказалось бы их истребить… Но вампиры многолики. И сильнейшие – вовсе не мертвецы, а живые, получившие долгую-долгую жизнь, почти бессмертие. Как? Их отравила кровавая земля, и это страшнейшее из возможных обращений, намного хуже простого укуса.

Вы слышали о подобном? От англичанина? Что ж, тогда я добавлю немногое.

Да, есть территории, пребывание на которых дурно сказывается на определённых людях. До сих пор они не знают, почему именно их Господь обрёк на подобный недуг – периодическую жажду крови и, что хуже, жестокости. Битв более чудовищных, чем требует победа. Массовых казней и пыток. Когда захватчик не просто забирает свободу пленников, но истребляет, не разбирая мятежных и покорившихся. Когда жертва не просто восстаёт против угнетателя, но вырезает всех, кто с ним, не разбирая воинственных и принуждённых. Одержимость, которая прорывается вспышками, в моменты которой заостряются зубы, а тело и ум обретают удивительную силу. Это сложно скрыть. Это же несёт невероятную удачу и опьяняющее ощущение совершенства и превосходства, оно и подменяет человечность. Это… кара за грехи, собственные и предков, мистическая болезнь и искушение одновременно, доктор, особо уязвимы перед ней властные и гордые, например такие, как вы и Государыня, но… но на самом деле уязвимы все. И если ты уже отравлен, если не обуздывать яд день за днём, то со временем он захватит полностью, уподобит тем, от кого я прячу в часовне горожан; уподобит той, кого сожгли на ваших глазах. Ночные твари. Это более низкая ступень в их… в нашей… иерархии. На эту ступень легко упасть, на ней же оказываются обращённые, если с обратившими их не связывают кровное родство или сердечные узы. С неё редко поднимаются. Если бессмертные живые вампиры сродни князьям, то эти – воины и чернь.

Отравленным был мой отец, граф А. H., – я знаю его по рассказам, слышал, что это незаурядная личность, до сих пор блистающая и в войне, и в политике. Вы наверняка знакомы с ним хотя бы поверхностно, и вы никогда ни в чём его не заподозрите: он не нуждается в крови постоянно, не боится солнца и делает всё, чтобы не вредить лишний раз людям. В какой-то из ранних кампаний он оказался в Валахии, в одном из мест, где земля, вода, воздух – всё пропитано давней смертью. Да, это были земли Цепеша, те, по которым прошли османы и где он кроваво мстил им. Некоторые считают его одним из этих созданий – может, справедливо, а может, нет, но, так или иначе, смерть пировала в тех краях, ходила там и заглядывала в лица. Эти земли отравили моего отца, наверняка отравили и кого-то ещё из его частей. В Моравию он прибыл уже не совсем человеком – и тут встретил и полюбил мою мать. Её трудно было не полюбить: в Каменной Горке она слыла первой красавицей.

Она ответила взаимностью, но, едва отец, только-только учившийся бороться с недугом, открыл правду, всё рухнуло. Она не выдала его, но и не приняла. Это было трудное расставание: отец мечтал, как увезёт её в столицу, как даст богатую жизнь. Он готов был даже обратить её в себе подобную, он мог это сделать, но она отвергла и прогнала его. От горя он серьёзно заболел – представьте, тьма не защищает нас даже от такой, казалось бы, простой вещи, как разбитое сердце. Он уехал, а мать уже ждала меня. Не хочу думать, желала ли она, пыталась ли оборвать бремя, понимала ли, что вынашивает. Она дала мне появиться на свет. Я казался нормальным, мать возблагодарила Господа и всеми силами скрывала от меня моё происхождение, мою суть. До семи лет ей это удавалось. Я рос обычным, был крещён. Я жил в неведении и любви.

Как всё открылось, я помню очень хорошо. Ясный вечер, мать, как всегда, попросила загнать в птичник гусей, которые разбрелись по двору. Я взял хворостину и привычно пошёл к ним. Всё шло своим чередом: птицы гоготали, теряя перья; я смеялся над их неловкой хлопотливостью, но вот… в какую-то минуту что-то внутри меня сжалось, а потом вспыхнуло. Ум помутился, я не осознал, как бросился за одной из птиц, за самым старым нашим гусём. Не осознал и когда поймал его, и когда вгрызся в шею, и когда он забился в руках. Меня привёл в чувство только окрик матери, я поднял голову, провёл языком по окровавленным зубам… Они были странно острыми. Солнце только что зашло.

Я благодарен матери за то, что она не стала щадить меня и ждать, пока я подрасту: к такому всё равно не подготовишься. Она объяснила всё, доступно, как могла, и я понял. Она плакала, я тоже… мы молились. В ту же ночь впервые я ощутил тяжесть и жжение крестика. Мать предложила снять его, увидев на моей груди след-клеймо – тогда едва наметившийся; сейчас он столь же отчётлив, сколь ожоги на руках. Я не посмел: мне казалось, Бог – единственный, кто у меня остался. Но Он смилостивился, и мать не прогнала меня, как когда-то отца. В юности она хотела, чтобы чудовища были как можно дальше. Оказалось, одно живёт в её доме. И она не смогла меня предать.

С того дня многое поменялось. Более я не мог пересечь порога часовни – что-то отбрасывало меня раз за разом, хотя я не нападал на людей, обходился кровью животных. Даже эти убийства причиняли мне боль, а мужества свести счёты с жизнью недоставало, хотя это был бы самый простой путь. Но у меня была надежда… крест обжигал лишь в страшные ночи перед полнолунием. Он остался, помимо молитв, единственной моей нитью к Господу. И эта нить не порвалась, даже когда в четырнадцать лет я всё же попробовал кровь лесного разбойника. Прежде, до того как герр Мишкольц навёл порядок, они часто заявлялись в город: грабили, насиловали и крали детей, мы очень их боялись. На такого я и налетел в чаще, ища оленя или лису, – точнее, он, решив, что я заблудился и у меня есть деньги, напал и поплатился. Я с собой не совладал. Я убил его. Я ещё не умел пить так, чтобы жертва не умирала, а лишь на время слабела. К счастью, я, в отличие от отца, не способен обращать людей в себе подобных, не опасен хотя бы в этом – слишком слаб. Так что, молю, верьте: то, что творится ныне, не смог бы сделать я.

Время шло, я продолжал жить и отчаянно мечтал уехать. В Каменной Горке все у всех на виду; я устал страшиться слухов, расправы или наихудшего – что опять убью кого-то. Наконец мы накопили денег, и мать отпустила меня в Прагу. Я выбрал стезёй богословие, я хотел снова найти путь к Богу, а с ним исцеление. В свободные часы я изучал и курс медицинских наук. Моя тяга к ним была даже сильнее, а ещё, как я уже признавался, мне казалось, эти знания помогут понять, откуда пришла скверна. И как с ней бороться.

В Праге оказалось проще скрываться: я затерялся среди студентов, проводивших вечера над книгами. Я не пытался посещать службы, не имел поначалу и близких знакомств. В ночи, когда недуг рвался наружу, я запирался. Держался без человеческой крови. Без убийств вообще, не трогал даже собак, кошек и крыс, чаще всего обходился, например, свиной кровью. Увы, это оказалось непереносимым путём: вылилось в приступы невероятных болей, от которых я ничего не соображал и становился опаснее. Нападал на садившихся на подоконник мансарды птиц, один раз из-за этого сам чуть не выпал из окна. Пришлось смириться: хотя бы раз в пару месяцев кровь мне необходима. Но, как вскоре оказалось, животные – как в детстве и ранней юности – тоже уже почти не спасают.

И вот у меня появился приятель – юноша из знатного венгерского рода, имя вам не нужно. Он был почти как я, но по причине более чудовищной: родиться ему повезло нормальным, так тоже бывает в смешанных парах, но собственная мать обратила его, когда он лежал при смерти с поздней оспой. В отличие от меня, он не тяготился участью и ждал каждой луны, его опьяняли сила, сладострастная красота и кровь. Он считал вампиров высшими существами, сродни тёмным ангелам, и не скрывал этого. Боюсь, сейчас, по прошествии лет, он уже пал до ночной твари, хотя мне ничего не известно о его судьбе. Приятель снисходительно отнёсся к тому, что я рвусь в церковники, не переубеждал – жалел как юродивого. И помог хоть немного, но освоиться с самим собой.

Он ввёл меня в маленький кружок нам подобных: насильно обращённых, как он, и полукровок, как я, – боже, они звали себя Союзом Алых Зубов и поддерживали свой скорбный дух циничными шутками, беспорядочными связями, спиртным и – кто умел, это умеют не все, я, например, нет – лихими ночными полётами. В Союзе было много девушек-полукровок из разных пражских семей, нас сблизило то, что они, как и я, – в отличие от моего приятеля, например, – в основном отвергали убийства. Пили звериную кровь или действовали иначе… стыдно говорить, но они выяснили: полукровкам оставаться в лунные ночи в уме и преодолевать боль помогает не только кровь, есть ещё одна человеческая жидкость… нет, оставим это, скажу лишь, что среди тех моих подруг – заражённых, но не покорившихся – было довольно много проституток. Мой же приятель, которому, как и всем обращённым, была необходима только кровь, и куда больше, научил меня пить её, не лишая жизни. Наиболее безопасный, простой способ – укус не в шею, а в ту точку на запястье, где явственнее всего пульс. Сам он, конечно же, предпочитал горло или грудь. «Так ведь слаще», – говорил он. Этой хищностью, и гордыней, и склонностью очаровывать и развращать всех, кто тянулся к нему, он зародил во мне желание бороться ещё отчаяннее. Так что я многим обязан ему.

Окончив обучение, я вернулся в Каменную Горку. Мой предшественник был стар, завершал непростой труд по адаптации латинских текстов. Он угасал. Я знал, что, если стану его помощником и произведу хорошее впечатление, он подаст прошение о преемничестве. В городках вроде нашего назначения происходят обычно так, ведь из цивилизованных мест сюда едут неохотно. Два семинариста – как сейчас – невиданная редкость с простым объяснением: у них совсем низкое происхождение и нет родовитых покровителей.

Часовня всё ещё не пускала меня под своды. Раз за разом ночью я являлся к ней – и отступал. Поначалу я не мог даже подняться по ступеням, меня отбрасывало, а стены особенно страшно кровоточили, не то оплакивая меня, не то страдая от причиняемой одним моим присутствием боли. Но через полмесяца я преодолел первую, затем – вторую ступень. К осени я смог взяться за ручку двери – я думал, всё позади. Но ладонь обожгло, и вскоре она покрылась волдырями; то же произошло со второй. Я продолжал приходить. В конце концов надо мной вновь сжалились. Я попал на утреннюю службу впервые за много лет.

Всё то время, искупая зло, которое совершил и, возможно, ещё совершу, я немного практиковал как врач. Теперь же я решился поговорить со священником. Отец Кржевиц проявил невероятную доброту, его даже не удивило моё желание принять сан – как раз умерла бедная мать, и он решил, что я горюю и отягощён страхом смерти. Я стал помогать ему, потом сменил – и остаюсь на посту, несмотря на скверну, что владеет мной. Если бы хоть кто-то узнал… вампир-священник в Кровоточащей часовне? Я никогда не поверил бы.

Вы спросите, кто становится моими несчастными жертвами в часы, когда я не владею собой? Я отвечу то, что вас испугает и заставит усомниться в моем чистосердечии. Но почти каждый месяц – да, именно так! – меня спасала моя Ружа, Ружа Полакин, бедная молодая женщина, которую первой увидели пьющей кровь. Мы были знакомы с детства, я любил её как старшую сестру, потом – как большее, хотя и не взаимно. Я бежал в Прагу не только от страхов, но и от этих чувств. Когда я вернулся, её уже отдали замуж, но близость наших душ не исчезла. У меня не было друга преданнее. У меня вообще нет больше друзей.

Ружа раскрыла мою тайну в страшную ночь. Снова скверна рвалась из меня, исказила облик, как сейчас, и я, истерзанный пустой борьбой, шёл по безлюдной улице. Я очень хотел умереть и понимал, что брошусь на первого, кого увижу, – или, достигнув окраины города, наконец сигану в реку. Но я не успел. У рынка я увидел мальчика примерно того возраста, в котором мне открылась правда. Он потерялся, был испуган и сам ринулся ко мне с мольбой о помощи. То, что в ту минуту во мне кипело, не поддавалось молитвам и доводам. Я схватил его за руки – как никогда, я был одержим, – но тут посмотрел в его глаза. Они… были, наверное, как мои собственные в миг убийства всего-то гуся. И я поборол себя. Почти все вампиры, даже полукровки, обладают способностью к гипнотизму, хотя у меня она действует лишь на детей и животных. Я усыпил мальчика и хорошенько к нему присмотрелся. Это был Карлуш, Ружин младший брат.

Путь был страшен. Я держал его на руках и чувствовал всем существом биение маленького сердца. «На что похожа кровь детей?» – думало чудовище. «Нежна, как цветочное вино», – отвечал в голове мой приятель-венгр, и я содрогался.

Наконец я постучал в Ружину дверь, и она сама отворила мне – Константин, её супруг, ещё не вернулся с охоты: видимо, заночевал в лесу. Я объяснил, что Карлуш заблудился, а я случайно нашёл его. Я держался в тени, прятал лицо за воротником. Ружа видела только мои глаза, но, наверное, и в них что-то горело, я уже едва стоял от боли. Вы не представляете, на что похожа жажда крови, доктор, это не голод. Это сродни тому, что ваша собственная кровь обращается в смешанную с песком землю; вы весь – ком сухой бесплодной земли, а каждый шаг или вздох – удар кирки, раскалывающий вас надвое.

«Ты бледный, – сказала Ружа. – Зайди, погрейся, я напою тебя молоком». Я не хотел, я боялся не совладать с собой, но она затащила меня в комнату и наконец увидела отчетливо. Она не закричала. Она была очень храброй, моя Ружа.

Я сдался её мольбам: рассказал самое важное в своей истории, уверил, что обычно не опасен, и пообещал более не тревожить… но неожиданно она подняла рукав и протянула мне запястье. Она сказала: «Я верю». Сказала: «Ты меня не обидишь». Сказала: «Это меньшее из возможных зол». И воля изменила мне.

Так повторялось каждый месяц. После моих укусов Ружа спала дольше обычного, была вялой. Я внимательно за ней наблюдал, но она не собиралась болеть или умирать. Напротив, после каждого такого сна она небывало хорошела, в шутку сравнивала его с чудодейственными молодильными яблоками – и порой, очень боясь увядания, даже сама просила меня её кусать лишний раз – например, перед каким-нибудь вечером с танцами или праздником. А ещё она хранила мой секрет, и мне стало чуть легче с ним жить. Но тревожное раскаяние мучило меня.

В последний раз, этой зимой, я решился избавить её от «кровавой повинности» и всячески избегал. Благо и она реже бывала на службах: их с Константином наняли для предпраздничной работы, его – в конюшнях, а её – в кладовых ратуши и на кухне. Всё шло хорошо, но в ночь полнолуния я задержался в церкви, и луна застала меня на ступенях. Свет принёс привычную боль, я упал на колени, думая о том, что не могу, больше так не могу… Здесь Ружа нашла меня и, как обычно, дала руку. Я с собой не справился, но потом попросил, нет, велел отступиться. Я уже ненавидел сам себя. «Мой тёмный друг, да многим ли я светлее тебя?» – грустно спросила она, думая, может, о своём соблазне красотой, а может, о клетке: Константина она любила, но без романтической страсти, о которой мечтала девчонкой, а жить, я знал по исповедям, хотела не здесь и не так, разрывалась надвое. Так мы и расстались, а потом… спустя полтора дня она умерла. Поначалу я винил себя, но моего укуса на запястье не было видно, а вот на шее… на шее остались следы, мне не принадлежавшие, такие глубокие, что казались чёрными. Кровь из них, к слову, поначалу не сочилась, пошла лишь позже; я вообще не понимаю, что это. Доктор Капиевский говорил, кровь была тёмной? Жидкой? Да, всё так.

Уже мёртвая, Ружа появилась в городе и совершила несколько убийств. На моих глазах её тело обезглавили и сожгли, но она вернулась, возвращается снова и снова. Я не знаю, что произошло с ней, но клянусь, доктор, я причинял ей не то зло, которое смогло бы её погубить. По крайней мере… я верю в это. Если я ошибаюсь, мне незачем жить».

* * *

Бесик закончил, и мы какое-то время молчали. Он смотрел перед собой, крест уже был на его шее. Я чувствовал: металл не перестаёт жечь. Трудно сказать, чем диктовалось это ощущение; ещё недавно оно показалось бы мне чушью. Но сейчас я знал, что прав: ему, пришедшему отчасти в себя, всё равно больно. Не так ли средневековые монахи, укрепляя дух и усмиряя плоть, стегали себя плетьми? Мне было невероятно жаль Бесика, но я не решался на утешения, вряд ли он желал их. Так что в ответ на грустную исповедь я лишь вкратце пересказал то, что слышал от Вудфолла. Бесик утомлённо, без удивления кивнул.

– Это почти повторяет слова моего приятеля, он в красках рассказывал о рассветах мертвецов, многие считают, один из самых великих случился незадолго до Ночной атаки[80] Цепеша. Тогда сразу много людей заразилось через землю: кто-то обратился, кто-то просто обезумел, и жертв было тысячи. Но, боже, если бы я знал, что делать, если бы…

– Мы поймём, – мягко успокоил его я. – Поверьте, когда где-то собирается хотя бы три светлых головы, которые знают достаточно о каком-то явлении, явление уже не останется безнаказанным. Может быть, вы слышали…

И не знаю, зачем я процитировал ему народную потешку, довольно популярную в Англии и добравшуюся уже дальше. Глупые строчки о трёх мудрецах в одном тазу, родом откуда-то из Готэма[81]. Бесик засмеялся, и я засмеялся в ответ, но тут же веселье моё омрачилось: я кое-что вспомнил. Набравшись решимости, я произнёс:

– Вчера вы были в крови. Сегодня я осматривал новых укушенных. Кого…

Бесик смущённо покачал головой и, опять потупившись, перебил:

– Никого из них, клянусь.

– Был кто-то ещё? – Я постарался совладать с голосом. – Кто не обращался к медикам?

– Можно… – он запнулся, – сказать и так.

Я не знал, что и думать, но Бесик пояснил свои слова, всё так же не глядя на меня:

– Ваша серая кобыла. Простите, пожалуйста. Я не хотел убивать её; крупные животные обычно переносят укусы в шею лучше людей, но, наверное, она испугалась.

Я снова едва не рассмеялся от облегчения. Мне было жаль старую лошадь, но кровь оказалась малой, катастрофы не произошло: на месте бедняги не оказался, например, мой дурень Януш. Я уверил, что прощаю. Бесик продолжил:

– Я пережил два полнолуния: в одно уезжал, в другое запирался. Это должно стать третьим без человеческой крови, но… – он облизнул губы, – я чувствую, что могу не выдержать, отвык, ослаб. Я боюсь. Мне хватило бы глотка, но после смерти Ружи я не пойду на это, я только молюсь, но, как вы видели… – Глаза блеснули, кажется, слезами. – Я же чуть не убил вас! Я неуправляем, я теряю человеческий облик. Я не…

– Всего глоток? – оборвал я. – Тогда у меня есть мысль, как вам помочь.

Она была дикой, эта мысль, на такое решился бы только истинный учёный – тот, кто знает, сколь часто эксперимент неотделим от риска. Но я давно вошёл в безумные ряды жрецов Афины и Гекаты и теперь, закатав рукав рубашки до локтя, протянул руку Бесику. Мне уже почти не было жутко, смесь желания облегчить его мучения и профессионального любопытства вытеснила страх. На что похож подобный… процесс?

– Что вы хотите? – Он глядел с искренним недоумением.

– Я надеюсь, после моей едкой крови вам не придётся промывать желудок?

Он наконец понял и отшатнулся. Глаза расширились от удивления, потом оно сменилось стыдом, потом – буквально гневом. Кулаки сжались, когти впились в ладони. Казалось, он вот-вот кинется на меня, но не с укусами, а с обычными побоями.

– Спятили? Этого не будет! – Он едва не задохнулся. – Как вам вообще могло…

– Бесик, – мягко прервал я. Не ждал такой бурной реакции, не думал, что предложение может оскорбить, но и выбора не имел. – Вам плохо и будет хуже, другие средства вам не подходят. Вы сказали, вам нужно мало, и вы точно знаете, что не можете никого обращать. Так в чём же…

Он ударил по столу кулаком, вскочил, но пошатнулся от резкого движения, явно всколыхнувшего дурноту, – даже злой румянец отхлынул от щёк. Я удержал его и насильно усадил назад.

– Лучше умереть… – сбивчиво зашептал он, опять опуская голову, занавешиваясь волосами. Голос дрожал. – Это надо было сделать давно, давно… Вы не понимаете: это потворство низости и грязи унизительно для меня, неизвестно, безопасно ли для вас! Я не прощу себя, если…

Пытаясь различить за прядями его лицо, я покачал головой:

– Если это поможет вам не мучиться и ни на кого не кидаться, то я настаиваю. Ту женщину едва ли убили вы. Даже если предположить, что многократный укус в запястье действует как однократный в шею или что полукровки всё же способны кого-то обратить в определённых обстоятельствах… – я помедлил, заметив, как исказились его черты, – даже если так, хотя это сомнительно, я не планирую занимать место фрау Полакин. В Вене у вас не будет проблем с небольшими дозами крови, мы проводим с ней опыты в университете… правда, тайно: как вы помните, Ватикан это запретил[82].

– В Вене… – горьким эхом повторил он. – Неужели после всего вы не передумали?

– Нет. – Я не колебался ни секунды. – Напротив, укрепился в желании забрать вас отсюда любой ценой. Если, конечно, сейчас вы будете слушаться.

– Но…

Слабо улыбаясь, я оборвал:

– Дождёмся, пока рассудок вновь откажет вам и вы попробуете убить меня? Прошу вас, убеждать кого-то принять лекарство – от такого я устал и дома. Давайте просто поскорее оставим хотя бы эту проблему позади и облегчим ваши страдания. – Кое-что вспомнив, я понизил голос: – Разве не этим тезисом руководствуется медицина?

Мы ещё поспорили, и наконец я победил. Бесик придвинулся ближе, пальцы одной его руки нервозно сжали мои, вторая кисть, бледная и узкая, невесомо легла на внутреннюю сторону локтя. Какое-то время он просто смотрел снизу вверх в мои глаза, видимо ожидая, что я всё-таки отступлюсь, но я отвечал столь же прямым взглядом. Тогда, сделав глубокий вдох, он начал наклонять голову. Волосы опять упали вперёд, но я успел заметить: глаза вспыхнули, робкая тоскливая благодарность сменилась жаждой. Бесик снова слушал алый стук и тонул в нём, но я верил: сейчас он не сорвётся. Честнее сказать, я молился об этом, ведь за пазухой у меня на случай чего был кол. Смог бы я его использовать, пойди что-то не так? Успел бы? Предпочитаю не задумываться.

Трудно описать, что я в те мгновения ощущал. В целом это сравнимо с нашими допотопными экспериментами по трансфузии, когда кровь переливают при помощи серебряной трубки или гусиного пера: то же покалывание и онемение, то же полное непонимание происходящего. Но было и некое иное чувство, приятно расслаблявшее и кружившее голову. Я почти не боялся – то ли потому, что доверял, то ли потому, что процесс подразумевал подобие транса. Так или иначе, я спокойно смотрел на застывшее, полузакрытое прядями лицо, на то, как Бесик недвижно склонился передо мной, как вассал перед сюзереном. Голова моя была пустой. Казалось, прошло много времени, но, как потом выяснилось, не прошло и минуты. Он торопливо отстранился. На его зубах остался слабый алый след, несравнимый с увиденным вчера ужасом.

Две ранки на моей коже затянулись секунд за сорок, зато – удивительно! – черты Бесика мгновенно стали ближе к привычным дневным: смягчились, на лице вместо болезненной напряжённости проступила обычная усталость.

– Вам лучше? – участливо спросил я, растирая руку и украдкой изучая её на предмет хоть каких-нибудь мистических или физиологических перемен.

Он кивнул, но тут же покачал головой. По взгляду я понял, что у меня собираются снова просить прощения, и поспешил это предотвратить:

– Довольно. Лягте и отдохните, попробуйте пережить остаток ночи во сне.

Он потёр глаза, но тут же, пересилив себя, пробормотал:

– Нет, я лучше провожу вас. Ночью не надо ходить в одиночку, и…

– Поверьте, судьба складывается так, что самое интересное в вашем городе я обнаруживаю именно ночью и в одиночестве, так что провожатые мне не нужны. Впрочем… – Вспомнив, что отказался от хозяйского ключа и не могу вернуться в «Копыто» без шума, я быстро нашёл вариант: – Давайте я останусь и понаблюдаю ваше состояние.

– Со мной ничего не случится, – уверил он. – Теперь точно.

– Вот и славно. А сколько было споров!

Он старательно избегал моего взгляда. Я не знал, как уверить его, что всё в порядке, и только настойчиво повторил:

– Я вас посторожу. Вам нужно отдохнуть, а мне, как вы, думаю, понимаете, – собраться с мыслями. Потом я, может, вздремну здесь. Но, если что, зовите. Ладно?

Более он не посмел или не смог спорить. Ноги плохо держали его, так что я помог ему добраться до постели, снять облачение и лечь. Когда он, облегчая дыхание, расстегнул ворот рубашки, я мельком увидел крестообразный ожог, даже отчётливее тех, что остались на ладонях. Поразительная цена веры. Или верности? Вопрос терзает меня и сейчас. Бог едва ли мог отвергнуть такую душу, пусть даже заражённую. Не был ли причиной столь мучительной анафемы скорее накопленный в кровоточащих стенах людской страх тьмы? И собственный страх Бесика, все догматы об абсолютизме чистоты? Впрочем, я не теолог; более того, мне тяжело думать об этом. Одно я знаю: эти шрамы мне уже не забыть.

Бесик забылся сном быстро, не прошло и минуты. Смотреть на него было уже менее страшно, и всё же я – чисто из медицинского любопытства – потрогал лоб и измерил пульс, взявшись за тонкую кисть. И то и другое было скорее как у лихорадочного больного, чем как у мертвеца. Пока я не знаю, какие выводы из этого сделать, но, определённо, в будущем наблюдения мне пригодятся, и я задокументирую их подробнее. Пусть это цинично – к естественной дружеской заботе примешивать некие научные потуги, – но я не вижу причин им не идти рука об руку. Чем бы ни была эта болезнь, я изучу её и попытаюсь помочь, а для этого должен отбросить сентиментальность.

Выходя из спальни и оставляя дверь приоткрытой, я оглянулся на пороге и ещё раз посмотрел на Бесика – расслабленного, чуть отвернувшего голову. Мне вновь вспомнилась ночь у смертного ложа Ганса, последняя. Дети Императрицы, некоторых из которых тоже провожал в иной мир я. Все те, кого я не спас в городе. Все те, кого не спас ранее, в Вене. В Лейдене. И тиски на сердце как будто чуть разжались.

Сегодня я наконец смог сделать то, в чём так давно вижу смысл своей жизни.

При гаснущей свече я заканчиваю писать. Всё же Бесик прав, и некоторую слабость, как после пары дней голодания, я ощущаю. Решусь ли я вздремнуть по соседству с вампиром? В конце концов, я никогда не гнушался самых диких опытов. Посмотрим, чем окончится этот.